Убить ворона Незнанский Фридрих

Глава 22. ТРАУР

В день похорон сильно похолодало. Закрытые цинковые гробы поначалу выставили в ряд в большом конференц-зале завода, но места для всех не хватило. Поэтому их вынесли на улицу. Однако скамеек оказалось мало, и часть гробов поставили прямо на снег. Они отличались друг от друга только надписью. И лишь на каждом гробе погибших хоккеистов лежала каска. Долго не начинали саму траурную церемонию, ждали представителей из мэрии, высоких чиновников из Москвы. Люди мерзли, на некоторых лицах были видны усталость и нетерпение.

Вначале зачитали правительственную телеграмму с соболезнованиями за подписью Президента страны. Народ живо отреагировал на послание такого высокого уровня.

– Надо же, никогда не думал, что нашего Кольку помянет сам Президент! А ведь был у меня на побегушках! – сказал пожилой рабочий.

– Если бы ты сидел тогда на стадионе, и тебя сейчас так… чествовали, – вздохнул кто-то рядом.

После чтения правительственной телеграммы выступил директор «Росоружия» Игорь Андреевич Манченко. Его разглядывали с интересом, особенно женщины. Представительный блондин лет сорока, улыбчивый, с открытым лицом и голубыми глазами, он производил впечатление. Его образ даже не портили четыре здоровенных мордоворота в костюмах с галстуками, которые с недоверием всматривались в толпу. В отличие от большинства выступавших Манченко говорил легко, «без бумажки» и сочувственно смотрел людям в глаза.

– От души! – заметил кто-то.

– Не все еще в Москве зажрались!– откликнулись рядом.

Остальные траурные речи были похожи друг на друга. Выступили мэр города, директор завода Лебедев, начальники цехов, среди которых Турецкий узнал и Михаила Ефимовича Резника. Произнес речь председатель областного спорткомитета. Кто-то из присутствующих сказал после этой речи:

– Помните, когда разбились футболисты «Пахтакора»?

– Там хоть болельщики остались их поминать. А здесь вся команда на тот свет вместе со своими болельщиками, – продолжили рядом.

Кладбище находилось недалеко. Однако было подано несколько автобусов. К ним двинулись пожилые женщины и старики. Остальные пошли пешком.

Отдельной группой стояли родственники и близкие погибших школьников. Пришли проститься со своими одноклассниками их сверстники. Здесь же были и Сабашов с внуком Юркой. Валентин Дмитриевич испуганно поглядывал на пытавшегося скрыть слезы внука. Юрка стоял возле гроба друга Вовки.

– Шею закрой шарфом,– растерянно говорил внуку Сабашов.

В день катастрофы Юрка рвался на стадион. Но женщины – мать и бабка, – вопреки протесту Сабашова, решили наказать парня и не пустили на хоккейный матч. Накануне в его куртке они нашли пачку сигарет. И теперь, стоя на похоронной церемонии рядом с невредимым Юркой, Сабашов был рад нашедшейся тогда у Юрки пачке сигарет. И больше не осуждал позорное женское любопытство, которое спасло жизнь его внуку.

Траурный митинг подошел к концу. На несколько минут к родственникам погибших школьников подошла Савельева.

– Примите искреннее соболезнование, – тихо произнесла учительница тяжело дававшиеся ей слова.

– Ох, Елена Георгиевна, у вас ведь у самой… – не закончив фразу, заплакала женщина.

– Примите и наше соболезнование, – подался вперед один из мужчин.

Елена Георгиевна молча кивнула в знак благодарности и поспешила к гробу мужа. Уходя, она на несколько секунд остановилась перед гробом Вовки, поправила цветы на его венке. У Сабашова сжалось сердце.

Гробы летчиков стояли рядом. Их родственники тоже держались вместе, по привычке. Жена второго пилота Витрука, Маша, труп которого не нашли, пришла на похороны с утра. Ей показалось, что ее встретили напряженно. Она несмело приставила свой венок сбоку, но почему-то он смотрелся одиноко и неприкаянно. Маша хотела помочь женщинам разложить цветы, но ее постепенно оттеснили, и было непонятно, случайно это или нет.

Снег валил крупными хлопьями. Ребенок рисовал самолетики на снегу, который ложился на гроб его отца. Мать грубо отдернула мальчика, и он заплакал. Маша стала успокаивать малыша, взяла его на руки. Но вдова тут же отобрала у нее ребенка.

– Ну зачем ты так, Настя? – сказала жена радиста.

– Потому что моего сейчас на три метра в землю, а у нее…

– А у нее не нашли. Настя, успокойся. Ей, может быть, хуже, чем нам, – пыталась успокоить Настю другая женщина.

– Никогда ей не было хуже. Потому что он всегда выходил сухим из воды. Всему экипажу доставалось, а он всегда чистенький! И теперь всех нашли, а его нет…

– Настя, перестань! – не выдержала и закричала жена радиста.

И хотя Настя замолчала, но Маше стало совсем невмоготу находиться рядом с родственниками погибших летчиков. Она почувствовала себя виноватой оттого, что останки ее мужа не были найдены, что поползли слухи о том, что он, может, спасся. «Неужели он так сгорел, что от него вообще ничего не осталось?» – мучительно думала она, чувствуя себя лишней среди этих знакомых людей, вдруг ставших ей чужими.

Сильный порыв ветра повалил несколько венков. Беременная вдова, стоявшая рядом, подняла их, кроме венка Маши. И он сиротливо остался лежать. А все это будто не замечали. И тогда Маша развернулась и побежала прочь.

Турецкий не любил похороны и старался всячески их избегать. Не любил по одной причине – ему было жаль не только умерших, но и оставшихся в живых. Потерянные и ошеломленные, они смотрели на смерть своих близких, и в глазах их часто читался вопрос: зачем все это, если конец один?

Когда была подана команда и заиграла траурная музыка, Манченко взялся помогать нести гроб штурмана Савельева. Лебедев тоже нес чей-то гроб.

Елена Георгиевна вместе с родственниками и близкими Савельева шла за гробом мужа. Турецкий узнал ее. Да, это была та самая «Снежная королева». Но сейчас Турецкий думал не об этом. Он отметил в ее лице что-то похожее на застывшее удивление. Казалось, что женщина пыталась соединить хоть каким-нибудь смыслом свою жизнь с тем, что происходило в данную минуту.

Траурная процессия медленно двигалась по главной улице Новогорска. Даже при таком количестве народа не слышно было ни слова. И вдруг раздался дикий женский крик: это бежала к траурной процессии жена второго пилота Маша. Музыканты от неожиданности сбились. Задыхаясь, Маша тащила за собой какого-то пожилого мужчину. Подбежав к Савельевой, она оттолкнула ее от гроба с криком:

– Это не твой муж, это – мой!

Жена второго пилота кинулась на гроб, подписанный фамилией Савельева, рыдая и причитая. Гроб покачнулся, чуть не упал. Его поставили на снег. Машу попытались успокоить родственники Савельева. Получилась какая-то безобразная сцена, когда Савельева сначала пыталась успокоить Машу, уговорить ее, но та и не думала успокаиваться. Она просто безмолвно отталкивала Савельеву от гроба и распихивала родственников.

– Умом тронулась, – тихо, без улыбки сказал кто-то.

– Это не я умом тронулась! Это она умом тронулась! – тут же обернулась к сказавшему Маша. – Это мой муж! Мой! Меня никто не спросил! Даже не подумали! Конечно! Чего ее спрашивать, пусть мучается!

– О чем спросить? – придвинулся к Маше Сабашов.

– Про фотоаппарат! – Она что-то вспомнила и стала рыскать глазами по завороженно застывшей толпе. Потом метнулась, схватила за рукав бритого наголо парня и толкнула его в сторону Сабашова. – Фотоаппарат он дал! Он! – кричала она, будто обвиняя мужчину в этом. – Ты давал, да? Ты ж мне только что сказал!

– Да, – согласно кивнул парень. – Как раз перед полетом и дал.

Савельева обессиленно опустилась на снег. Несколько секунд она сидела неподвижно и, казалось, от перенапряжения готова лишиться сознания. Потом Елена встала и, чуть покачиваясь, пошла вдоль траурной процессии в противоположную сторону. Свекровь догнала ее.

– Не надо! Оставьте меня! – резко одернула ее Елена Георгиевна.

Сабашов направился было к учительнице, но Турецкий опередил его и знаком показал, чтобы тот оставался на месте, с обезумевшей женой второго пилота.

– Я попрошу отвезти ее домой, – сказал Турецкий Сабашову, кивнув в сторону Савельевой.

Александр догнал Елену Георгиевну, взял ее под руку.

– Вас отвезут домой, – сказал он ей.

Он повел Савельеву к служебной машине, которую ему выделили в местной прокуратуре в первый же день приезда в Новогорск.

Возле машины они остановились.

– Что это было? – спросила вдруг Елена.

– Вам нужно сначала успокоиться.

– Я спокойна.

– Может, вы хотите вернуться? – спросил Турецкий.

– Да, вернуться, – не сразу тихо сказала она и тут же громко перебила себя: – Нет, не хочу.

– Отвезите ее домой, – кивнул Турецкий шоферу и помог Савельевой сесть в машину. – А мы все проверим.

Машина уехала, а Турецкий все глядел ей вслед. Его не столько удивила сцена на кладбище, сколько эта женщина, которая вдруг отказалась от похорон собственного мужа, словно была к этому готова…

Глава 23. СЧАСТЛИВЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Поход на допрос, в следовательскую конуру, был скучным. Коридор – решетка, коридор – снова решетка.

– Стоять! Лицом к стене!

Чиркову вспомнилось, как он навещал своего знакомого по детскому дому. Тот жил в глубинке на Волге под городом Горьким, работал водным инспектором. Вот точно так же они продвигались на весельной лодке, только не от решетки к решетке в Бутырской тюрьме, а по Волге, от одной сетки, полной длинноусыми раками и запутавшимися судаками, к другой.

А вечером спор у костра: чего заслуживает браконьер – мучительной смерти (вариант Чиркова) или, как и полагается по закону, денежного штрафа в размерах, определяемых тягостью преступления, и лишением свободы (вариант водного инспектора). Фамилия водного инспектора была Кроткий, но она не подходила ему. Кроткий был человеком советской породы, в любой момент готовым вступить в борьбу за справедливость. И конечно же, когда на его глазах на следующий день Чирков пристрелил браконьера, то он, Григорий Кроткий, инспектор водного надзора, долго не мог отплеваться в камышовнике, а когда, отплевавшись, стал говорить, то сказал, как и обычно, лишь то, что ему подсказывала совесть. Кроткий заявил, что, несмотря ни на какую старую дружбу, он не просто отказывается покрывать Чирка, но и сам не замедлит сообщить куда следует.

Чирков убил водного инспектора Григория Кроткого, как говорится, не по злобе. Григорий упал и свернулся, обняв коленки. Пуля, засевшая у него в зашейке, была не браконьерской. Чирков возвращался в Москву с тяжелым сердцем. Порой ему даже казалось, что он казнит себя, что его мучает совесть. Ну а теперь, когда Чирков сидел напротив следователя Болотова в Бутырской тюрьме, ему как-то лень было казнить себя за столь давний грешок.

– Что-то вы, Чирков, сегодня совсем невеселый, – как будто заигрывая, начал Болотов, когда тот окончательно расположился.

– Весел – не весел, один хрен. Я жив, и это главное, – без тени шутки отмахнулся Чирков.

– Та-ак, хорошенький, чувствую, будет у нас сегодня разговорчик.

Болотов улыбнулся и принялся доставать из портфеля свои бумаги.

Чирков и в самом деле выглядел удрученно. Он и сам не понимал, что это на него нашло. Ведь причина вовсе не в водном инспекторе. Если бы воспоминания подобного рода мучили Чиркова, то он давно бы уже повесился. Нет, дело было совсем в другом. Дело в том, что Чирков почувствовал сегодня безвыходность своего положения. Выражение «безвыходных положений не бывает» настолько было им присвоено, что он иногда настаивал на своем авторстве. Он понимал, что и это положение не безвыходное, но поймал себя на том, что искать выход у него нет ни малейшего желания. Такое настроение не могло не пугать его. Он, как никто другой, знал, что силен не тот, кто силен, а тот, кто никогда не признается в слабости. Даже самому себе. Он как будто засыпал в снежном сугробе, покорно отдавая свою жизнь провидению. «Э-э нет, Чирков не из таких. Чирков не может не бороться» – эти мысли приподнимали настроение. По крайней мере, лицо чуть посветлело, на губах обозначилась легкая улыбка.

– Ну что вы, – сказал Чирков, – разговорчик будет то, что надо, как обычно. Видите ли в чем дело. Я получаю удовольствие от воспоминаний прошлой жизни. О! Как сказал! Это я по-вашему постарался, по-протокольному.

– Нормально сказали. Понятно главное. И это обнадеживает.

Болотов давно замечал в себе временами совершенно дружеское расположение к подследственному.

– Обнадеживает? Это в каком смысле? К чему это обнадеживает?

– Как – к чему? К тому, что…

Болотов, наверное, растерялся бы, если бы разговор не принимал шутливую форму.

– Чтобы прояснить… Словом, побольше…

– Прояснить? – деланно удивился Чирков. – А разве вам что-то не ясно в этом деле? До сих пор не ясно? Ну, эдак и никогда ясно не будет. Рассказываешь вам, рассказываешь, а все без толку.

Каждый допрос с Чирковым начинался с подобной дешевой комедии. Он, как школьник, не мог удержаться и не паясничать. Причем это всегда было так противно, так неестественно…

Чирков был умен, но не настолько, чтобы стать золотым паяцем, а чтобы простым, обычным – слишком умен. Но Болотова это давно уже перестало раздражать. Очень долго они занимались по вине Чиркова пустой болтологией. А потом начинался долгий, содержательный монолог Чиркова. И так было всегда.

И так было на этот раз. А темой были деньги.

Большие деньги.

Тема весьма интересная, тем более если ваш собеседник – закоренелый преступник. Что толку говорить об этом с человеком, который лишь рассуждает о них и никогда не держал в руках ничего больше государственной заработной платы. А вот с преступником – это даже не то, что с бизнесменом. Тот деньги до того трудно добывает, что в итоге не получает от них никакого удовольствия. Во всяком случае, они у него всегда в обороте, а так, чтобы вот они – в руках… Нет. Нет, что ни говори, только с вором (не карманным, конечно, а крупным хищником) можно пощупать эту тему обстоятельно.

– Эх, гражданин следователь… – сказал Чирков, глубоко вздохнув. – Знали бы вы, что такое быть молодым, когда у вас с собой в чемодане сто двадцать косарей советскими.

– Да что же вы, Чирков, удивить меня хотите? Я знаю, что у вас водилась денежка и побольше.

– Так-то оно так, но ведь это мои первые большие деньги. Деньги, которые я получил благодаря своей удачливости и смекалке. Если хотите, то я всегда зарабатывал свои деньги. Если вы думаете, что быть вором – это так уж просто, то ничего о нас не знаете. Каждый куш надо заработать. Словно вытащить его из своих мозгов. Придумал план – хорошо. Но ведь никто не знает, как его провернуть. Ты – тот, кто придумал этот план, – и будешь его исполнителем. Ведь вы должны понимать – все, что касается больших денег, находится рядышком со смертью. Если вы их зарабатываете – это значит, что кто-нибудь вас может убить, если вы не поделитесь или просто с целью ограбления. А если вы грабитель, то вас попытаются убить, чтобы спасти свои капиталы. А уж какие денежки у нас, у воровской братии…

Чирков даже занервничал, пока говорил это.

– Ну ладно, ладно, – сказал Болотов, поднимая ладони. – Что и говорить, вы – честный работяга. Только если вы думаете, что у меня никогда не было возможности хапнуть тихонько кругленькую сумму, то тоже глубоко ошибаетесь. Тем не менее я никогда не делал этого.

– Вы по-своему зарабатываете, а я по-своему.

Все шло к финалу. Вернее, к началу чирковского монолога. По всему было видно, что он уже достаточно разгорячился. Стоило Чиркову немного разойтись, как он мог уже не просто говорить, а работать в разговорных жанрах, причем в разных. Хочешь – он оратор – подавай трибуну! – хочешь – сказочник – слушай да закрывай глазки. В общем, рассказ Чиркова в этот день был, как говорится, с вдохновением.

…Я вернулся из армии как раз перед тем, как грянула перестройка. Отслужив два круглых года во внутренних войсках, я окончательно разлюбил МВД и все силовые структуры. Какого только беспредела я не насмотрелся. Во многом и сам участвовал. Моя форма, которую я носил с брезгливостью, как будто обязывала меня совершать всякие гнусности. Не хочу вас обижать, но если вам не известно, что иногда вытворяет ваш сержантский и рядовой состав, то хреновый вы тогда, простите, блюститель закона. Нет-нет, лично к вам отношусь с уважением. И опять же простите меня, вас немного жалко. Это комплимент. Я имею в виду, что те, кто не продается, рано или поздно списываются. И хорошо, если просто увольняются в запас, а не гибнут при загадочных обстоятельствах. Но таких, как вы, раз-два и обчелся, согласны? Ведь вы же понимаете, что не выслужитесь так выше вашего сегодняшнего положения. Это предел вашей карьеры. И то вы существуете лишь потому, что там, наверху, иногда нужны вот такие неподкупные, как, например, в нашем случае. Видать, кому-то нужно, чтобы мое дело довели до конца, чтобы этому не могли помешать никакие коммерческие предложения.

Ну вот. А там, во внутренних войсках, на моей армейской службе, совсем другое дело было. Я в Азербайджане служил. Мы их азерами называли. Дикий народ, что вы. Вот и усиливали солдатиками милицейские патрули. По два рядовых к менту приклеивали, мы и ходили «на троих».

Так там были просто больные люди в этих ментовках и полный беспредел. Один раз мы задержали малолетнюю беспризорницу – уже в конце смены. Обезьянник оказался пустым, а на дежурстве остался Сучков. Похабная рожа. Постоянно чесал матерные анекдоты. Но это – ладно, не в этом дело, это и я тоже уважаю. Все дело в том, как он это рассказывал. У меня было такое ощущение, что он вместо того, чтобы смеяться над очередным анекдотом, спускал в штаны. В общем, маньячишка такой плешивый. Эту породу на зоне гнобят все, кому не лень.

Надо сказать, что это была только лишь вторая или третья смена. Я только пришел из учебки и никого там не знал. Также я не знал, что сексуальные развлечения со всякими беспризорницами и шлюшками были там нормальным явлением. Но в первый раз я все это увидел в тот день!

Одиннадцать часов вечера. Следующая смена должна появиться часа через три. В обезьяннике никого не будет, только если мы сами никого не затащим. А зачем этим стражам закона нужно было нарушать уединение с такой – пусть грязненькой, но молоденькой девушкой. Мордочка у нее была, конечно, страшненькая. Но ведь народ был не разборчивый – никто с ней целоваться не собирался. Если бы я сразу врубился, к чему идет дело, то постарался бы не допустить этого. Потом было уже поздно, когда они запугали бедного дикаренка…

У меня сразу Инга встала перед глазами. В голову ударила кровь, и я за себя испугался. Нельзя было сказать, чтоб они прекратили. Они меня быстренько бы грохнули. Тогда я уже умел учитывать все и заставил себя бездействовать. Это было настоящей мукой для меня – слышать, как она кричит под одним, вторым, третьим, четвертым. Каждый ее крик для меня был криком Инги. Я сказал, что боюсь что-нибудь подцепить. Ох, и мерзенько было тогда у меня на душе, так мерзко, что дальше некуда. Я решил про себя, что все эти, простите, эмвэдэшники сдохнут от моей руки рано или поздно. Нужен был подходящий случай. Этот случай появился месяца через три. Они «наехали» на одного дельца, промышлявшего маком – экспортом из братских республик, требовали денег, собрали против него кучу улик, вещественных доказательств, запугивали его, давили, и тот уже готов был отдать им больше, чем у него было. Двое моих коллег во главе с младшим лейтенантом не могли от меня избавиться. К чистому бизнесу я относился положительно. Я не терпел насилия над малолетними девочками.

О чем это я? Ах да. Два придурка, лейтенант и я, хотели провернуть это дело самостоятельно, то бишь ни с кем не делиться, потому что никто из прочих не знал об этом наркодельце. Как вы поняли, это были те самые, трое из четверых, что попользовались беспризорницей. Не в курсе этих событий был только дежурный Сучков, который развлекался с дикаренком последним и проявил чрезмерную при том фантазию. Его я хотел грохнуть больше всего, но приходилось отказываться от этого еще на неопределенное время. Так вот каков был мой план. Я заключаю договор с дельцом о том, что я отмажу его от дела, попросту – все ему отдаю, а он помогает мне грохнуть его шантажистов. Вполне взаимовыгодное соглашение. Как я и ожидал, делец с радостью кинулся мне навстречу. Сперва он, понятное дело, долго осторожничал, не соглашался, боялся подставы, но я ему довольно убедительно рассказал и об Инге, и о беспризорнице. В общем, когда он перестал бояться, то так активно приступил к составлению плана, что я стал побаиваться за последствия. Конечно, основным условием было то, что на меня не должно упасть никаких подозрений. Сошлись на следующем: я за два или лучше три дня до намеченной операции ложусь в лазарет (у меня и в самом деле были нелады с легкими), но заранее позаботившись обо всех уликах против дельца. А делец со своими верными товарищами назначает моим коллегам стрелку и потихоньку их там мочит. Потом скидывают в глубокую-преглубокую яму, облив прежде бензином, поджигают, а потом закапывают. Единственное, что мне в том плане не нравилось, так это то, что убивать их буду не я, а неизвестно кто. Может быть, такие же любители поглумиться над молоденькими девочками. Но уж тут выбирать не приходилось. В противном случае я мог бы попасть под подозрение и, не ровен час, уличен в преступлении.

Прошло все чудесно. Даже то, что я попал в госпиталь, было хорошо во всех отношениях. Во-первых, я здорово отдохнул, а во-вторых, я вовремя успел предотвратить кровохарканье. Что касалось работы дилера с моими дружками, то все было сделано просто безукоризненно. Коллеги вышли из логова на охоту и не вернулись. Здорово, да? Представьте себе объявление: «Три сотрудника органов вышли из участка и не вернулись. Приметы: у всех троих мерзкие, наглые рожи». Смешно, да? Ну вот. А уж Сучкова я потом на гражданке нашел. И вы знаете, не убил. Мне показалось, что он изменился. Да и вообще, кинулся ко мне в объятия, когда увидел. Не стал убивать. Да и Ингины крики у меня к тому времени в ушах не звенели.

Так вот, значит, я и служил во внутренних войсках.

– Послушайте, – вдруг прервал его Болотов, – у меня вот тут, пока вы говорили, мыслишка возникла. А не возобновить ли мне это дельце с пропавшими коллегами? Хотя сейчас уже вряд ли кто захочет это ворошить. Но я бы не поленился.

– Да пожалуйста, – ответил Чирков, – это даже ваш долг, насколько мне известно. Только я ведь вам совсем другую историю рассказать собирался. Но могу и в следующий раз.

– Нет-нет, что вы, – спешно сказал следователь. – Давайте продолжим и вернемся, как вы любите говорить, к нашим баранам. Только знаете, Чирков, хватит мне Робин Гуда здесь разыгрывать. Вы ж не ребенок. Это даже и смешно – у каждого мочилы ну такие оправдания – хоть в святые его записывай.

– Хорошо, – вдруг быстро согласился Чирков. – Больше не буду.

Они закурили каждый свои сигареты.

– Продолжайте.

Глава 24. БРЕД

На следующий день после похорон Турецкий с утра появился в областной прокуратуре Новогорска. Сабашов уже час корпел там в кабинете над документами.

– Вот, опять смотрю медицинскую экспертизу, – доложил Валентин Дмитриевич московскому следователю.

– Я и сам для этого приехал, – Турецкий сонно потер глаза. Было видно, что он не выспался.

Ночью в соседнем номере гостиницы, где остановился Турецкий, бурно выясняли отношения молодые супруги. Дело дошло чуть ли не до мордобоя. И когда разозленный Турецкий хотел вмешаться, супруги неожиданно и так же бурно помирились. Удовлетворенные и счастливые, они спокойненько заснули в объятиях друг друга. А Александр долго еще курил, глядя в окно и размышляя над эгоизмом молодости.

– Может быть, кофе? – предложил Турецкому Сабашов.

– О кофе я как раз и мечтаю. Давно приучил свой организм – или он меня, – что, пока утром кофе не выпью – я не человек, – Турецкий закурил сигарету, с удовольствием наблюдая, как Сабашов суетится над чайником.

– Так кого же мы все-таки хоронили вчера – штурмана или второго пилота? – Турецкий заглянул в документы к Сабашову.

Сабашов несколько сконфузился. Это была его недоработка. Нужно было тщательнее проверить все материалы по найденным среди обломков самолета вещам.

– Труп штурмана Савельева был идентифицирован в связи с обнаруженным в самолете фотоаппаратом «Никон», – пытаясь справиться с волнением, строго отрапортовал Сабашов. – Многие работники аэропорта, сама жена Савельева утверждали, что это был единственный предмет, который штурман Савельев, как заядлый фотолюбитель, брал с собой в полет всегда.

– А что, другие летчики не фотографировали? – перебил Валентина Дмитриевича Турецкий.

– Но я обошел все семьи погибшего экипажа, подробно расспросил о вещах, которые летчики брали в полет. И у Витрук был, мы же договаривались, помните? И кроме Савельевой, фотоаппарат никто не упомянул. Да и марка фотоаппарата совпала! – оправдываясь, излагал Сабашов.

Чайник закипел, Сабашов хотел было сделать кофе Турецкому, но тот жестом остановил его и налил сам.

– В этот раз Савельев тоже брал фотоаппарат. Это утверждала не только Савельева, но и механики, обслуживающие самолет перед вылетом. Видели, как он нес в тот день его на ремне через плечо.

Александр усмехнулся про себя скрупулезности Сабашова. Это ему нравилось в скромном следователе. Он сам всегда стремился к точности в деталях.

– Я сегодня снова был у механика Стояновского, – продолжал Валентин Дмитриевич. – Он рассказал, что в день катастрофы собирался отметить свой служебный юбилей – десять лет работы в новогорском аэропорту. Встретил Савельева перед вылетом, увидел у него фотоаппарат и попросил сфотографировать его на память.

– Все это замечательно, Валентин Дмитриевич. – Сделав последний глоток кофе, Турецкий заметно взбодрился. – Но что теперь дает нам основание думать, что мы хоронили Витрука? Только фантазии его жены?

– Это моя вина, Александр Борисович. Я номер не проверил, – еле слышно сказал Сабашов.

– Проходите, пожалуйста, – вежливо пригласила следователей жена Витрука. – Чаю хотите?

– Нет, спасибо, – отказался Турецкий.

Сабашов тоже отрицательно покачал головой.

– А я выпью, – сказала Маша и на минуту покинула своих гостей, удалившись на кухню.

Турецкий по привычке оглядел квартиру. Он сразу обратил внимание на иконы, расставленные на полочках, в книжных шкафах. На столе лежал Молитвослов. Он был открыт на странице, где Турецкий прочитал: «Акафист за единоумершаго».

– Вы, наверное, хотите узнать про фотоаппарат? – вернувшись с чашкой чая, спросила Маша Турецкого. – Меня в прошлый раз ваш следователь расспрашивал о вещах, – она кивнула на Сабашова, – но про фотоаппарат я только вчера узнала. Не хотел мой Игорь, чтобы я это знала.

– А почему не хотел? – спросил Турецкий.

– А потому что фотоаппарат… Никита ему дал. – Женщина украдкой взглянула на икону и совсем тихо и быстро произнесла «Господи, помилуй!».

– Никита – это ваш сосед? – уточнил Сабашов.

– Я не буду о нем даже говорить, – упрямо мотнула головой женщина. – Он – нечисть – Она снова почти неслышно произнесла несколько слов, из которых Турецкий смог разобрать только «Спаси и сохрани».

На лице ее застыла странная улыбка.

– Знаете, – вдруг сказала Маша, – для меня все это настолько закономерно. И эта катастрофа. И то, что мой Игорь погиб. Ему было всего тридцать три. Может быть, вы люди неверующие? – вопросительно взглянула она на Турецкого.

Александр неопределенно пожал плечами.

– А я верю, – продолжала Маша, – что Бог в молодом возрасте забирает людей из милосердия, чтобы человек не пал еще ниже.

Сабашов оторвал глаза от протокола, не зная, записывать ли ему эти размышления свидетельницы. А она тем временем, чуть стыдясь своей откровенности, продолжала:

– Из-за этого… Никиты муж и погиб. Из-за него Игоря даже нельзя было отпевать. Не крещеный он оказался – опять же по вине этого прислужника сатаны. А ведь собирался два года назад, даже к батюшке уже ходили. И невенчанные мы остались… И как потом – в той жизни, – Маша задержала дыхание, сдерживая слезы.

Турецкий внимательно смотрел на молодую женщину. Конечно, смерть близкого заставляет любого задуматься о том, что будет после смерти. Но от Маши исходило такое здоровое и земное дыхание жизни, что слышать от нее о посмертной жизни ему было странно. Сабашов внес в протокол необходимые сведения, опустив религиозные размышления свидетельницы.

Уходя, Турецкий краем глаза успел заметить, как Маша вслед быстро перекрестила их с Сабашовым.

…– Он здесь живет, этажом выше, – сказал Сабашов, когда вышли. – Двенадцать лет назад им занималась госбезопасность, – вводил в курс Турецкого Сабашов. – Гремело у нас тут в области скандальное дело по кришнаитам. Этот Никита и был главным кришнаитом.

Следователи поднялись этажом выше.

– Баламутил молодежь, распространял «перепечатки», – продолжал Сабашов. – У меня дочь даже что-то домой притащила. Были два самоубийства в его группе. Но доказать его виновность в доведении до самоубийства не смогли. При обысках всю литературу находили у ребят, а он вроде бы остался чист. Удивительно, что на допросах все ребята дружно выгораживали его. И тогда гэбэшники не нашли ничего лучшего, как подкинуть этому Никите в квартиру ворованные пластинки. Дали год «химии».

Звонок в квартиру главного кришнаита Новогорска не работал. Турецкий постучал, но никто не открыл. Турецкий толкнул дверь, которая оказалась открытой.

Хозяин сидел посередине комнаты с закрытыми глазами в позе «лотос» и, как сразу сообразил Турецкий, усердно медитировал. Дымились ароматизированные палочки, тихо играла индийская музыка. Стены квартиры были разрисованы символическими рисунками. Не было кровати и стульев, во всю комнату был расстелен ковер. А в углу располагалось что-то напоминающее низкую тахту. Везде: на полу, на подоконниках – беспорядочно валялись книги: некогда запрещенная литература о карме, о переселении душ, астрологии, все эти кастанеды, гурджиевы, раджнежи, блаватские, которых теперь продавали на каждом углу.

Медитирующий наконец открыл глаза. Он спокойно посмотрел на Турецкого и Сабашова и, казалось, совсем не удивился их появлению в своем доме. Сабашов объяснил ему суть дела и попросил рассказать обо всем, что касалось его фотоаппарата. Сесть было негде, и Никита на несколько секунд удалился на кухню.

– Для важных гостей, – с улыбкой сказал он следователям, вернувшись с двумя запыленными табуретками.

Турецкий и Сабашов сели на табуретки, а хозяин опустился на ковер в прежнюю позу.

– Да, молодые люди, я дал Игорю свой фотоаппарат, как вы правильно сказали, марки «Никон», – вежливо сказал Никита.

Сабашова покоробило от слов «молодые люди». И не только потому, что кришнаит был моложе и Турецкого, и Сабашова. А потому, что в этом обращении чувствовалась снисходительность.

– Видите ли, Игорь давно мечтал попасть в Индию, встретиться с посвященными, быть хотя бы на некоторое время ближе к Шамбале. Хотя конечно же эта близость к Шамбале и посвященным никогда не была географической и временной, здесь действуют уже духовные расстояния. И все-таки для него это было очень важно. Он готовился к посвящению у саньяситов. И конечно же хотел все зафиксировать на пленку.

– Простите, вы не могли бы показать паспорт фотоаппарата? – перебил его Турецкий.

– Конечно, пожалуйста, – улыбнулся, глядя Турецкому прямо в глаза, Никита.

Турецкий чувствовал, что его начинает мутить от запаха ароматизированных палочек.

Никита же, как назло, очень долго искал документы среди множества своих книг. При этом, наталкиваясь на какую-то заинтересовавшую его книгу, он раскрывал ее и, прочитав несколько строк, чему-то загадочно улыбался. Иногда он зачитывал некоторые фразы из книг вслух и тогда поворачивался к Турецкому и Сабашову, одаривая их своей мудрой улыбкой.

Наконец паспорт фотоаппарата нашелся. Сверили номер – он совпадал с номером, найденным среди обломков самолета. Пришлось составлять протокол изъятия вещдока и допросить Никиту по поводу событий, связанных с тем, как этот фотоаппарат оказался в салоне самолета.