Парижские тайны. Жизнь артиста Маре Жан

17

Кокто снимает «Завещание Орфея». Мое участие ограничивается одним днем съемок, и я снова поражаюсь и восхищаюсь всем, что делает Жан.

Я отправляюсь в турне, которое устраивает Эрбер, играть в спектакле «Адская машина». Во время поездки я узнаю о смерти Ивонны де Бре. Она играла в пьесе Жана Жироду «Ради Лукреции». Однажды она сказала смеясь:

– Представь себе, меня просят играть в пьесе Жана Жироду.

– И что же?

– Я не могу играть в пьесах Жироду.

– Ты все можешь, Ивонна. Нужно, чтобы ты сыграла в этой пьесе.

Она сыграла потрясающе. Настолько потрясающе, что, когда она появлялась, все остальное становилось ничтожным.

Та зима была очень холодной. Она возвращалась из театра, расположенного неподалеку от ее дома, без пальто и заболела. Диагноз – гиперемия в результате воспаления легких. Она умерла в своей постели, читая книгу.

Я был потрясен. Мое горе было безмерно. И я сам удивился, что могу страдать так сильно. Я абсолютно не отдавал себе отчета в том, как сильно люблю Ивонну.

Первой моей мыслью было прервать турне и лететь в Париж. Вся труппа отговаривала меня, доказывая, что сама Ивонна предпочла бы, чтобы я остался.

– Что ты будешь делать в Париже? Лучше, если ты сохранишь ее в памяти живой.

Я остался. Вечером, после спектакля, друзья говорили:

– Когда ты сказал об Иокасте: «Она умерла», – это прозвучало очень убедительно и сильно.

– Если вы полагаете, что я думал об Ивонне, вы ошибаетесь, – ответил я. – Я ни секунды не думал о ней.

Ивонна так радовалась при мысли, что побывает в моем доме в Марне. Увы! Она не увидела его. Мой друг Люлю Ватье приходила в отчаяние от сумм, которые я тратил на содержание дома. Однако, видя, что она не сможет меня ограничить, уже гораздо позже она сказала:

– Чтобы заставить тебя сохранить хоть что-то, нужно позволить тебе тратить.

Подруга Жана Мисиа Серт говаривала:

– Люди, которые копят, ничего не имеют. Богат только тогда, когда тратишь.

Еще будучи совсем молодым, я заметил: когда я трачу, деньги сами текут ко мне, а когда экономлю – их приток прекращается. Я и сейчас придерживаюсь этого принципа.

У меня всегда бывали то взлеты, то падения в области финансов. Пока я строил дом в Марне, то претерпевал период весьма угрожающего падения. Люлю рассказала об этом Жану, а он, чтобы помочь мне, предложил выкупить за четыре миллиона мою часть дома в Мийи-ля-Форе. Сумма показалась мне несколько маленькой, но я знаю, что дружба подвергается опасности, когда возникают денежные вопросы. Жан добавил, конечно, чтобы оправдать свое скромное предложение:

– Этот дом всегда останется твоим.

Я не хотел торговаться и сделал встречное предложение – выкупить его часть за шесть миллионов, при этом, разумеется, Мийи всегда останется его домом. И напротив, если он выкупит мою часть за шесть миллионов, эти деньги послужат мне для строительства Марн-ля-Кокет, который станет также и его домом.

Пока мы обсуждали сумму, мое финансовое положение улучшилось. В конечном итоге Жан выкупил мою часть в Мийи за шесть миллионов.

Я поселился в Марне, Жан часто приезжал туда.

– Твой дом досконально продуман, – говорил он, – хотя он новый, в нем есть душа.

И еще он как-то при мне сказал друзьям:

– Когда Жанно обзаводится домом, это отвращает вас от вашего.

Я снимаюсь в «Дортуаре для старшеклассниц». Я упоминаю об этом фильме, потому что на съемках я познакомился с Жанной Моро, она играла эпизодическую роль. Я восхищен ее талантом и внешностью. Спрашиваю, какую роль она мечтает сыграть в театре. Оказывается, Элизу в «Пигмалионе»[38].

Я пообещал поставить эту пьесу для нее. Альбер Виллемец предложил мне стать его компаньоном в театре «Буфф-Паризьен». Я становлюсь художественным руководителем театра. Чтобы положить хорошее начало, выбираю пьесу Жана и предлагаю Жанне Моро сыграть Сфинкса в «Адской машине» до «Пигмалиона», который я поставлю следующим.

Я пригласил на роль Иокасты Эльвиру Попеско, специально написанную для нее, от которой она поначалу отказалась. Пьеса заявлена на сорок представлений, но мы играем вдвое больше. Эльвира и Жанна великолепны.

Из уважения к памяти Берара я использовал его декорации. Режиссуру я осуществляю сам. Эльвира говорит более сложным языком, чем язык пьесы. Я обращаю ее внимание на это.

– Прррравда?

– Уверяю тебя. Поэтому ты и не помнишь текста. Постарайся произносить то, что написано у автора, и ты увидишь, насколько будет легче.

Она следует моему совету и говорит: «Верррррно».

Появление Эльвиры всегда сопровождалось аплодисментами. Когда появляюсь на сцене я, аплодисментов нет. Однажды, выйдя на сцену, я увидел, как стали хлопать в ладоши сначала рабочие сцены, а за ними и публика. Я покраснел от стыда. Вернувшись за кулисы, я попросил рабочих больше этого не делать. Они объяснили, что это Эльвира просила аплодировать при ее выходе, а они считают несправедливым не делать этого же для меня.

Этот случай напомнил мне о моем самом большом разочаровании в театре. Выше я рассказывал о том, что пока играл «Трудных родителей» в театре «Амбассадёр», мне аплодировали при каждом выходе и в середине второго акта. Я очень гордился этим. И вдруг на Рождество в мою гримерную стучатся какие-то молодые люди:

– Мы пришли за рождественскими подарками.

– Кто вы?

– Клакеры.

Ловко же все устроил мой директор господин Капгра! Какое разочарование! И какая гротескная ситуация! Оплачивать своих собственных клакеров…

Роль Сфинкса написана в восхитительно точном стиле. Актриса, исполняющая эту роль, должна как бы скользить по рельсам. Но Жанна противится моим указаниям. У нее свое видение, свой подход к роли, и я напрасно спорю с ней.

Через месяц после генеральной репетиции Жанна все же признала, что я был прав. Слишком поздно: она уже встала на другие рельсы, свои, и не могла с них сойти. И, несмотря на это, она была замечательна.

Мне предложили сняться в фильме «Жюльетта» по книге Луизы де Вильморен. Книга мне очень понравилась. Я читал ее в самолете и хохотал так громко, что пассажиры удивленно оборачивались в мою сторону. Я с радостью согласился сниматься.

Но, читая сценарий, я ни разу не улыбнулся. Сценаристка, стремясь оправдать свой контракт, все поставила с ног на голову! Я отправился к Марку Аллегре, чтобы отказаться от съемок. Он спросил о причине. Я прочел ему вслух отрывки из книги. Все присутствующие надрывались от хохота.

– Вот причина моего отказа. Все смешное выхолощено в вашем сценарии.

Меня спросили, не знаю ли я другого сценариста, поскольку Луиза отсутствует. Я позвонил Жану в надежде, что он согласится. Он направил меня к молодому талантливому журналисту Роже Вадиму. Все сложилось очень удачно: Вадим – друг Марка Аллегре.

У нас нет Жюльетты. Нужна пятнадцатилетняя девушка, которая обладала бы одновременно и сексапильностью, и чистотой. Мы не можем найти такую. Дома, в Марне, я рассказал об этом Жоржу, который жил у меня. Он вспомнил, что видел на обложке «Пари-Матч» именно такую девушку. Как-то вечером мы пошли на премьеру в «Лидо». В перерыве между двумя отделениями публика танцевала.

– Смотри, – говорит мне Жорж, – вон девушка с обложки «Пари-Матч».

Я замечаю Вадима за другим столиком и бросаюсь к нему:

– Смотри, вон Жюльетта! – И показываю ему на женщину-ребенка.

– Это моя жена, – отвечает он, – ее зовут Брижитт.

– Ты знаешь, что мы повсюду ищем Жюльетту. А внешность твоей жены в точности соответствует внешности персонажа, и ты молчишь!

– Потому что она моя жена. В любом случае уже слишком поздно. Сегодня Марк уже подписал контракт с Дани Робен.

Я разговариваю с Марком. Может быть, еще можно что-то изменить? Нет, слишком поздно, но он обещает занять ее в своем следующем фильме «Будущие звезды». Имя этой девушки Брижитт Бардо.

Во время представлений «Адской машины» Марк Аллегре каждый вечер приходил ко мне за кулисы, уговаривая сняться в «Будущих звездах». Я объяснял ему, что, поскольку я занимаюсь декорациями и играю главную мужскую роль в «Пигмалионе», мне трудно будет еще и сниматься. Это было правдой, но правдой было и то, что мне не нравился фильм. Да и Брижитт Бардо я не представлял себе в роли вагнеровской певицы… Но в конце концов я уступил.

Как я мог выполнять все эти обязательства одновременно? Кроме всего прочего, мне еще пришлось осуществлять режиссуру «Пигмалиона». Я выбрал Жана Валла в качестве режиссера, потому что мы очень хорошо работали с ним над «Шери». К несчастью, через три дня Жанна Моро заявила:

– Или он, или я. Я не могу работать под руководством Жана Валла, его указания всегда противоречат тому, что чувствую я.

– Кого же ты хочешь в качестве режиссера?

– Тебя.

Нужно было срочно что-то делать. По истечении шести дней контракт считается принятым, а при его расторжении приходится платить большую неустойку.

Больше всего я дорожу Жанной Моро. Пришлось пожертвовать Жаном Валлом.

И вот я – импровизированный режиссер. Подготовка декораций, примерка костюмов, режиссура, съемки, работа над ролью Хиггинса, роль в «Будущих звездах», участие в пьесе «Адская машина» – и все это одновременно! Я снимаю комнату в отеле напротив театра, сплю два часа в сутки. Любопытная деталь: профессор Хиггинс – пурист фонетики, а меня постоянно критиковали за то, как я говорю на сцене. То есть этой ролью я бросаю вызов. Так что помимо всей той работы, которую я взял на себя, мне пришлось еще выполнять упражнения по дикции, зажав карандаш между зубами. Со временем я убедился, что упражнения помогают мне поставить голос и снимают усталость голосовых связок. После этого спектакля я уже больше никогда не услышу замечаний по поводу своего голоса.

«Пигмалион» пользуется огромным успехом – каждый вечер мы играем при переполненном зале. Жанна Моро тоже имеет настоящий успех. Хвалят мое благородство по отношению к ней, потому что я строю мизансцену в ее пользу, а не в свою. Я объясняю, что делаю это с эгоистической целью: хочу, чтобы она стала звездой и чтобы мой театр работал и в случае моих вынужденных отлучек. Это была правда.

Жорж ушел из «Лидо». Он хочет иметь собственную труппу.

– Так создай ее, – посоветовал я.

– Но никто не ангажирует неизвестную труппу.

– Ты создай, а я обеспечу ей популярность. Он сформировал труппу. Я сделал макеты декораций, придумал костюмы. В театре «Буфф-Паризьен» снова оборудовали оркестровую яму. Я пригласил двадцать пять человек, в основном директоров мюзик-холлов. Но зал переполнен. Этого я не предвидел. Мне пришлось стать импровизированной билетершей и самому размещать людей. Спектакль длился всего сорок пять минут. Цель Жоржа – выступать в «Бобино» или в «Олимпии», то есть составлять часть программы. Мы показывали эти балеты днем, поэтому удалось пригласить оркестр из «Лидо». Джаз звучал совершенно фантастически в этом небольшом, прекрасно спроектированном театре. Он задал такой тон, что с момента поднятия занавеса и до финального аккорда аплодисменты не смолкали. Жорж едва успевал подписывать контракты.

Мой импресарио так хорошо составила мой контракт с «Буфф-Паризьен», что, если удача мне не изменит, я могу стать владельцем театра. Виллемец испугался и решил его продать. Я пользуюсь приоритетом как покупатель, но у меня нет необходимых средств.

Мне предложили сыграть в спектакле «Цезарь и Клеопатра» в «Театре Сары Бернар». Мы репетируем уже месяц, а до генеральной репетиции осталось две недели. Роль меня увлекает, потому что позволяет мне опередить свой возраст.

– Ты же не собираешься себя старить, – забеспокоился Андре Жюльен. – Я пригласил Жана Маре вовсе не для того, чтобы он себя обезобразил и состарил.

– Нужно воздать Цезарю Цезарево.

У моего Цезаря почти лысая голова, нос с горбинкой. Голос я также изменяю. Выхожу я спиной к публике, так как разговариваю со Сфинксом, находящимся в глубине сцены. Зрители не узнают моего голоса, я поворачиваюсь к залу, они не узнают моего лица. Я слышу, как один зритель в первом ряду говорит: «Это не Жан Маре играет». Именно этот невольный комплимент был одним из самых приятных в моей артистической карьере.

Жорж Невё написал мне письмо.

Цезарь в спектакле «Цезарь и Клеопатра». (Театр Сары Бернар)

«Дорогой Жан Маре!

Вам удалось все, вплоть до удивительной головы вашего персонажа. Считается, что юмор и величие несовместимы. Вам удалась эта сложнейшая задача – совместить их. Ваш Цезарь – именно Цезарь Шоу, но в вашей трактовке он становится героем. Да, это необыкновенно. Вашего Цезаря невозможно забыть. С дружеским приветом,

Жорж Невё».

Я занимаю гримерную Сары Бернар. Мне немного совестно нарушать неприкосновенность места, которое должно было бы быть запретным для всех. Ее телефон еще здесь. Как бы мне хотелось, чтобы она позвонила! Я вспоминаю Дюллена, он тоже нарушил табу этого святилища, заняв его в свое время, как я занимаю его сегодня.

Дюллен… Сколько воспоминаний! Я не переставал почитать его. Помню, как радостно он меня встретил, когда я проведывал его в больнице Ларибуазьер. «Ты пришел, ты!» В этих словах было столько признательности… Я любил Шарля Дюллена, как любил театр, и театр, как и я, потерял с его смертью что-то очень важное.

18

Я участвую в нескольких фильмах, один из которых снимается в Японии, два в Югославии и один на Корсике.

Жорж уезжает в Голливуд, где будет сниматься с балетом Ролана Пети в «Хрустальном башмачке» – Лесли Карон в главной роли. Он приглашает меня приехать туда к нему в отпуск. Если я поеду в Голливуд без официального приглашения, могут подумать, что я приехал в надежде получить контракт. Мне этого не хотелось, но я все же поехал. В Нью-Йорке нужно сделать пересадку на внутреннюю линию. Предстояло шесть часов ожидания. Ко мне бросаются фоторепортеры. Но не потому, что я очень известен в США, просто авиакомпании сообщают фамилии V.I.P.[39] А в самолете Париж – Нью-Йорк не оказалось другой персоны, которая могла бы заинтересовать прессу. Мне задают вопросы:

– Вы останетесь в Нью-Йорке?

– Да.

– Подождите минутку, мы приведем журналистов.

Но я сбежал. На такси я добрался до города, снял номер в отеле, принял душ и вышел побродить. Никто меня не останавливал. Только одного негра я, кажется, заинтересовал. Он подошел ко мне и спросил, французский ли на мне костюм. Я был разочарован, потому что считал, что одет как американец.

На внутренних линиях персонал не предупреждает, кто находится в самолете. Жорж встретил меня в зале прибытия. Он снял с друзьями дом в обычном квартале. В Голливуде я провожу время, занимаясь хозяйственными делами, готовлю для всех, мою посуду. Я никуда не выхожу, бываю разве что у Ролана Пети, у которого есть бассейн. Я съездил только в Салтон-Си и Сан-Франциско.

Когда я захожу в магазины за покупками, меня спрашивают:

– Вы француз?

– Да.

– Вы работаете в МГМ, как и ваши товарищи?

– Нет.

– А чем вы занимаетесь?

– Живописью.

Жорж удивлялся, что торговцы помогали мне донести покупки до самого дома. Здесь это не принято. Поскольку дом находился близко от рынка, я не мог даже воспользоваться машиной Жоржа. Впрочем, я вообще не осмелился бы сесть за руль. Огромный поток машин и многочисленные ремни приводили меня в ужас: я боялся в них запутаться.

Пришла телеграмма от Эдуара Дермита. Жан очень болен, у него инфаркт. Я срочно возвращаюсь в Париж. Близкая подруга Жана превратила свой дом в клинику. Лифтом пользоваться запрещено, чтобы избежать шума. В доме постоянно находятся медсестры, врачи. Мне не разрешили свидание сразу же по прибытии. Жан знает, что я в Голливуде, и мое возвращение может быть для него потрясением. Я в смятении и тревоге.

Наконец на следующий день мне разрешили его повидать. Жану объясняют, что мне пришлось вернуться из-за срочной работы. Он лежит совершенно неподвижно: ему нельзя даже шевельнуть головой. Он улыбается.

– Они снова сделают меня наркоманом, – говорит он, – мне колют морфий.

Врач отвел меня в сторону, чтобы успокоить. Он объяснил, что ежедневно снижает дозы и скоро в шприце не будет ни одной капли морфия.

Жан разговаривает, шутит. Какое мужество! Прикованный к постели, он по-прежнему элегантен и благороден.

В мельчайших своих поступках он остается поэтом. Я сказал ему об этом. Он снова улыбнулся:

– Моя мать сказала однажды: «Не знаю, как мне удалось родить поэта, это очень трудно».

Профессор Сулье просил меня не позволять ему много говорить. И я, будучи по натуре неразговорчивым, вынужден говорить, чтобы ему приходилось только слушать. Я рассказываю ему о Пике, где я видел, как ящерицы, эти пугливые животные, которые обычно не подпускают человека близко к себе, взбираются на ногу посетителя и позволяют гладить себя тросточкой.

– А помнишь, на острове Самоа ты загорал совершенно обнаженным и заснул. А когда проснулся, перед тобой стоял молодой англичанин. Твое тело облепили ящерицы, кузнечики, бабочки, а мужские достоинства были прикрыты книгой, которую англичанин положил для приличия. Эта принадлежавшая ему книга была твоя пьеса «Орфей».

После длительного восстановительного периода по совету врача Жан поехал в горы. Оттуда он прислал мне стихотворение.

Жорж мечтает поставить балет. Я посоветовал ему найти сюжет, который раскрывался бы в нескольких, отличающихся друг от друга, балетах. Он согласился, но не мог найти тему. Я предложил сюжет «Ученика факира» и посоветовал найти опытного литератора для написания текста. Вскоре после этого я уехал в Италию на съемки в «Белых ночах» у Висконти. Роль небольшая, но какое несравненное счастье работать у этого великого режиссера! К тому же он мой друг! Когда он бывает в Париже, всегда подает мне весточку. Однажды за ужином он рассказал, что ищет актера для своего будущего фильма. Я перечислил ему фамилии актеров. Безрезультатно.

– Назови мне звезду, которая воплощала бы твой персонаж, – говорю я ему, – чтобы я представил себе тип нужного актера.

– Ты, – ответил он.

– Тогда почему ты не предлагаешь мне сниматься?

– Потому что это небольшая роль.

– У тебя не бывает небольших ролей. Я согласен.

Во время съемок я получил письмо от Жоржа. Он просил письменно изложить сюжет «Ученика факира», прежде чем он будет договариваться с автором. Я нацарапал сюжет и поясняющие его тексты песен, сделав пометку, что это только наброски и нужно найти талантливого человека, который напишет настоящий сценарий.

Вскоре я возвратился в Париж. Жорж обратился к талантливому американскому музыканту Джеффу Дэвису с просьбой написать музыку к будущему спектаклю.

– Так ты отнес кому-нибудь сюжет?

– Нет. Мы с Джеффом Дэвисом решили, что ты очень хорошо написал. Мы поставим спектакль по твоему сценарию.

– Но я же не писатель.

– Джефф уже начал сочинять музыку. То, что ты написал, превосходно.

– Нужно по крайней мере внести исправления, отредактировать…

И вот помимо воли я стал автором музыкальной комедии!

Снова мне пришлось уехать на съемки. На этот раз в Югославию. Там я получил письмо от Жоржа, в котором он просил меня нарисовать эскизы костюмов. Это было нелегко сделать, потому что костюмы должны были полностью трансформироваться, превращаться в другие на глазах у зрителей. Я нарисовал эскизы и послал их Жоржу, советуя обратиться к хорошему дизайнеру. По возвращении я узнал, что оставили мои эскизы. То же самое получилось с декорациями и с афишей. Постепенно весь спектакль оказался на мне, поскольку меня попросили быть режиссером и распорядителем. Я потерял на этом кучу денег, хотя зал был все время полным и спектакль пользовался большим успехом. Дело в том, что у меня нет чувства меры, я не коммерсант. Были задействованы оркестр из пятидесяти музыкантов и большая балетная труппа, некоторых исполнителей специально пригласили из Америки. Кроме того, декорации и костюмы изготовили в неописуемом количестве. Я купил также для этого спектакля номера иллюзионистов (так я узнал, что все покупается…).

Словом, даже при полных залах мы терпели убытки. К счастью, спектакли продлились всего два месяца и получили благоприятные отзывы иностранной критики – американской, немецкой, английской. Французская критика упрекала меня в том, что я заставил петь танцоров, а петь они якобы не умеют. В качестве доказательства обратного я приведу только один пример. Моя звезда, профессиональная танцовщица Николь Круазиль с тех пор с большим успехом выступает как певица.

Во время репетиций этой музыкальной комедии со мной приключилась любопытная история.

Когда я вернулся в Марн, моя экономка Элоди рассказала, что мне несколько раз звонил какой-то барон.

– Я не знаю никакого барона.

– Это барон де Р.

– Я не знаком с бароном де Р.

– Насколько я поняла, речь идет о нотариальном деле.

– В таком случае нотариус мне сообщит.

Как-то утром, когда я был дома, позвонил барон и сказал, что хочет со мной встретиться.

Я объяснил, что у меня много работы и я совершенно не располагаю свободным временем. Тогда он рассказал невероятную историю. Только что умер его брат, а дочь барона де Р. – единственная наследница. Она получит по наследству миллиард при условии, если выйдет за меня замуж.

– Что?! – воскликнул я.

– Мой брат ненавидел мою дочь. Он знал, что она не любит актеров, и вас в частности. Он хотел над ней посмеяться.

– Но, месье, я вовсе не намерен жениться.

– Вы получите пятьсот миллионов и разведетесь потом, если захотите. Моя дочь будет этому только рада.

У меня такое впечатление, что я участвую в каком-то смешном спектакле. Может быть, это шутка? Чтобы убедиться в этом, я соглашаюсь встретиться с бароном на следующий день в перерыве между двумя сценами «Ученика факира».

Я рассказал эту историю коллегам. Мы решили, что я приму барона в кабинете, отделенном от соседнего помещения тонкой, не доходящей до потолка перегородкой. Мои товарищи будут в соседней комнате, оттуда все слышно.

Появился барон, он представил меня своей дочери. Он очень высокий – почти гигант, довольно элегантный, с тщательно подстриженными седыми волосами и усами. У дочери вид не очень утонченный, несмотря на тщетные попытки придать своим манерам изящество и благородство.

Барон повторил то, что уже рассказал мне по телефону.

– Но я не хочу выходить замуж за этого господина, – говорит его дочь очень высокомерно.

– Успокойтесь, – отвечаю я. – У меня тоже нет намерения жениться.

– Папа, ты выставляешь меня в смешном свете. Пойдем.

Остолбеневший, я присутствую при ссоре между отцом и дочерью. Барон доходит до того, что дает ей пощечину. Очень сухо я попросил их удалиться.

Мои товарищи вышли из соседней комнаты, и мы все вместе долго смеялись. Без сомнения, речь шла о каком-то мошенничестве. Жаль, что я так и не узнал, как закончилась бы эта история, прими я предложение.

– Ты прав, – сказал Ален Нобис, работавший у меня ассистентом режиссера, – этот барон похож на бывшего лейтенанта Ставиского[40].

А эти пятьсот миллионов хорошо поправили бы мои дела, потому что после «Ученика факира» у меня был трудный период – как в области финансов, так и в работе.

Театр «Амбассадёр» предложил мне пьесу Уильяма Гибсона «Двое на качелях». Луизе де Вильморен заказали сделать французский вариант. Поскольку в пьесе только два персонажа, я отказываюсь быть режиссером. Называю имя Лукино Висконти. «Он никогда не согласится!» – отвечают мне.

Но он согласился. Может быть, из дружбы, может быть, потому, что я согласился играть в «Белых ночах». Я испытываю великое счастье снова работать под его руководством и не устаю восхищаться его гениальностью. Анни Жирардо, игравшая женскую роль, проявляла такой же энтузиазм, как и я. Лукино одинаково хорошо давал указания по мужской и по женской роли. Он без конца находил для нас бесподобные детали. Он фантастический актер, и я почти сожалел, что он сам не играет эту роль, настолько он был в ней удивителен, настолько воплощал персонаж. Он был также автором декораций.

Спектакль имел большой успех на премьере, но в последующие дни билеты продавались плохо. Благодаря Анни Жирардо все уладилось. В своих статьях критики провозгласили ее новой Режан. После этих статей «Пари-Матч» дал репортаж на трех страницах об Анни, новой Режан. На следующий день зал был полон. Предварительная продажа билетов шла хорошо.

Анни – замечательная партнерша на сцене и прекрасный товарищ в жизни. Я никогда не встречал такой актрисы. Точная, собранная, дисциплинированная, она всегда следовала режиссерским указаниям и никогда не пыталась выиграть за счет своего партнера. Хотя необходимость играть каждый вечер одну и ту же роль ее огорчала, она выкладывалась полностью на каждом представлении.

В одной из сцен я должен был сладострастно целовать ее, чтобы она спросила: «Сколько дней вы постились?» Это вызывало смех. На одном представлении наши зубы столкнулись с таким стуком, что в зале наступила мертвая тишина. Мы оба серьезно испугались за свои зубы.

Пока я был занят в этой пьесе, жизнь меня не баловала. У меня был трудный финансовый период. Кроме того, заболел брат. Его врач сказал, что брату осталось жить полгода. Я забрал его к себе. Дом в Марне был идеальным местом: одноэтажный, окруженный садом, недалеко от Парижа.

В это же время Жорж ушел из дома. Я заметил, что он стал каким-то другим: печальным, озабоченным. Я с улыбкой спросил, не влюблен ли он? Он разрыдался – я попал в точку. Я обнял его, стараясь утешить.

– Чего же ты плачешь? Это замечательно – любить, я помогу тебе быть счастливым. Если бы ты заболел, я бы тебя лечил. Так вот, считай, что я тебя лечу.