Парижские тайны. Жизнь артиста Маре Жан

21

Как я уже говорил, Жан Кокто умер раньше моей матери. Это была самая тяжелая минута в моей жизни, вы поймете почему.

Я снимался в фильме «Достопочтенный Станислас». Как-то ночью мне приснился сон, что Жан умирает в голубой комнате Розали. Я взял его на руки, спустился в столовую моего детства, положил его возле переносной комнатной печки и возвратил к жизни, массируя ему ноги. Этот сон произвел на меня столь сильное впечатление, что, придя на съемочную площадку, я рассказал его своим гримеру и костюмерше. Чтобы успокоить меня, они стали уверять, что, если видишь во сне смерть дорогого тебе человека, это продлевает ему жизнь на десять лет. Несколько дней спустя мне сообщили по телефону, что у Жана второй инфаркт.

Я помчался на улицу Монпансье. Жан снова лежал на кровати в бывшей моей комнате. Я стал на колени у его изголовья. Подвижными были только его глаза, они излучали огромную нежность. Я положил свою руку на его. Он хотел что-то сказать, но я остановил его. Мне было мучительно больно сознавать свою глупость и беспомощность.

Жан, значит, я люблю тебя так мало, что не могу тебе помочь, не могу поменяться с тобой жизнями, возрастом, не могу отдать тебе свою силу, свое здоровье! Сейчас приедет профессор Сулье. Не испытывая к тебе той нежности, которая переполняет мое сердце, он тебя вылечит. Он тебя вылечит, он тебя спасет.

Мы по-прежнему молчим, моя рука лежит на его руке. Его глаза устремлены на меня. В них нет страха, только доброта и понимание. Наверное, он догадывается, о чем я думаю. Кажется, он благословляет меня. Он должен страдать больше, чем любой другой, потому что более восприимчив.

Наконец приехал профессор Сулье, спокойный и уверенный. Он удивился, узнав, что морфий не оказывает действия. Он действительно не понимал или делал вид, что не понимает. Он увеличил дозу.

Дважды в день он наведывался к больному. Днем и ночью возле Жана дежурили присланные профессором врач и сиделка.

Здесь же постоянно находились Эдуар Дермит, Франсин Вайсвайлер, домоправительница Мадлен и я. Крохотная квартирка была переполнена.

Кароль Вайсвайлер тоже была здесь. Друзья заходили узнать о состоянии здоровья Жана. Все старались производить как можно меньше шума, говорили только шепотом.

Профессор Сулье просит растирать Жану ноги синтолом, чтобы восстановить кровообращение. Делая массаж, я вспоминаю свой сон.

Через несколько дней Жану стало лучше. Он попросил, чтобы мы пошли на премьеру его пьесы «Человеческий голос» в «Опера-комик». Кароль, Дуду и я посмотрели этот спектакль. Вернувшись домой, мы сказали Жану правду: спектакль замечательный. Дениза Дюваль потрясает, она великая актриса, обладающая к тому же очень красивым голосом. Жан счастлив.

Все считают, что восстановительный период Жану лучше всего провести в моем доме в Марне, под Парижем, – он одноэтажный, с садом.

Но Жан отказывается.

По секрету мне сказали, что он не хочет, чтобы я узнал, что он снова курит опиум.

– Скажите ему, что я давно об этом знаю. Скажите также, что только две вещи имеют для меня значение: его жизнь и его здоровье. И вообще сейчас не время поднимать этот вопрос.

Кстати, я рассказал об этом доктору, поэтому он и увеличил дозу морфия.

Итак, Жан едет в Марн. Машина «скорой помощи» кажется ему верхом комфорта и роскоши. Он шутит: «Впредь я буду ездить только на машине “скорой помощи”!»

Присутствие Жана придает смысл существованию моего дома в Марне. Он устраивает свой уголок, и все преображается. Его комнаты в отеле «Кастилия», на площади Мадлен, в «Отель де ля Пост» в Монтаржи, на улице Монпансье как бы возрождаются здесь. Масляная лампа, на которой он разогревает серебряные иглы для приготовления опиума, возвращает меня во времена чтения «Рыцарей Круглого стола». Я сижу на полу возле его кровати.

– Ты не сердишься, что я курю опиум?

– Жан, я давно знаю об этом. Я ничего тебе не говорил, чтобы не выдать твоих друзей, которые мне об этом сообщили… Это и есть причина, по которой ты не переехал в Марн раньше?

– Да.

После первого инфаркта Жан отказался переехать. Когда я узнал причину, было уже поздно. Лечение от наркомании чревато большой опасностью. Он мог умереть.

Я понимал это и молчал.

Теперь Жан вставал. Я гулял с ним по саду, поддерживая под руку. На нем был его любимый белый купальный халат, шея, как всегда, была туго перевязана платком.

Однажды в парке Сен-Клу, прилегающем к моему дому, появились репортеры. Они сидели на деревьях и фотографировали оттуда. Жан был еще в тяжелом состоянии. Просто непостижимо, как можно обладать такой наглостью, таким бесстыдством? Если бы Жан их увидел, это рассердило бы его до такой степени, что жизнь его оказалась бы в опасности. Я отвел его в дом.

В газетах появились снимки, сделанные с помощью телеобъектива. Жан походил на них на привидение. Его купальный халат именовался в подписях под снимками «белым бархатным халатом».

Вскоре Жан снова начал писать – он делал заметки. Бумажные странички со своими записями он насаживал на железный стержень, укрепленный на деревянной дощечке. Профессор Сулье тоже считал, что Жану нужно вернуться к работе.

– Пьеса или книга будут для него слишком утомительными, – сказал он, – нужна какая-то легкая работа, типа корректуры или адаптации романа.

Я предложил Жану сделать адаптацию «Ученика дьявола» Бернарда Шоу. Он попросил принести ему перевод Амона. Речь шла лишь о том, чтобы осовременить текст. Жан сделал эту работу без напряжения.

Обычно во второй половине дня мы принимали многочисленных гостей: у Мориса Шевалье конечной целью прогулки был наш дом, Ростан заходил к нам по-соседски. Приходили родственники Жана. Сиделка и врачи стали нашими друзьями. Эдуар Дермит жил у нас.

Мне хотелось, чтобы эта насыщенная жизнь в окружении друзей длилась вечно. Но, поправившись, Жан вернулся в Мийи-ля-Форе, где я часто навещал его.

22

11 октября 1963 года.

Позвонил Дуду. Жан скончался от отека легкого. За полчаса до этого ему сообщили о смерти Эдит Пиаф. Он очень любил Эдит, но не это было причиной его смерти.

Как только он начал задыхаться, Дуду позвонил в больницу Фонтенбло. Кислородные подушки доставили слишком поздно.

Жизнь для меня остановилась. Не знаю, как я смог вести машину до Мийи.

Жан в своем костюме академика лежал на кровати, которую перенесли в гостиную. Рядом лежала красивая шпага, эскиз которой он сделал сам.

Я вспомнил, как помогал Жану одеваться у Франсин Вайсвайлер перед приемом его в Академию. У меня было такое ощущение, будто я одеваю ребенка к первому причастию. Во всем этом было что-то абсурдное и трогательное, наивное и высокое.

Сейчас он лежит напротив зеркала большого шкафа. Я невольно вспоминаю, как он заставлял меня входить в зеркала, когда я отправлялся на поиски Эвридики.

Как бы я хотел, чтобы смерть взяла меня за руку и действительно провела через это зеркало, за которым витает душа Жана!

У его изголовья нет масляной лампы. А то бы я мог подумать, что, закончив курить, он закрыл глаза, чтобы к нему пришли его музы. Я едва осмеливался дышать, так боялся спугнуть их.

Сколько раз, произнося эти строки, написанные тобой до нашей встречи, я надеялся, что мне не придется переживать эту страшную минуту!

В доме – газетчики, радио– и телерепортеры. Мне хочется послать их всех к черту и вернуться к Жану. Они крадут у меня драгоценные минуты.

Уступая, я чувствую себя подлецом, я презираю себя за то, что сажусь перед камерами. В такую минуту допустимы лишь молчание, уединение.

Я переоценил свои силы. Перед телевизионной камерой я не могу справиться с волнением. Губы дрожат, в горле комок. Я борюсь с этой слабостью. Пытаюсь что-то сказать, держусь, чтобы не заплакать. И все-таки не могу сдержать рыданий и, извинившись, поспешно ухожу. Мне обещают вырезать эти кадры.

«Пари-Матч» хочет напечатать последнюю страницу из дневника Жана «Прошедшее определенное».

Мы с Дуду нашли дневник на письменном столе. Но если опубликовать его последнюю страницу, то это больно заденет одну подругу Жана. Мы выбираем другую страницу, где речь идет о Поэзии.

Дуду убит. У него покрасневшие глаза и лицо мертвеца. Франсин и Кароль Вайсвайлер выглядят не лучше. Вечером я предлагаю остаться с Жаном.

Но предупреждаю, что я не буду бодрствовать, я буду спать. Возле кровати стоит диван, над которым находится фреска Кристиана Берара, изображающая Эдипа и Сфинкса.

Меня окружают предметы, которые мы любовно выбирали с Жаном. Они не все находятся на своих обычных местах из-за принесенной сюда кровати, на которой покоится Жан. Горят свечи, и это напоминает свет масляной лампы. Другого освещения нет.

Я стою и смотрю на закрытые глаза моего поэта. Если бы я не верил в Бога, он заставил бы меня поверить в него. Мне кажется невозможным, чтобы такая душа, такое сердце, такой разум перестали излучать свои волны.

Я молюсь. Это все та же молитва. Мне не нужно ее менять, потому что каждую ночь я просил счастья для тебя. Неужели Бог посмеялся надо мной?

Если счастье в смерти, неужели это оттого, что я просил его для тебя, он заставил тебя пройти через зеркало? Я наклоняюсь и целую Жана в лоб, затем в губы, сажусь на диван очень близко от него.

Я не буду бодрствовать, я буду спать.

Мне кажется, что ты, лежащий здесь с закрытыми глазами, борешься с неведомыми силами, как делал это, создавая свои произведения. Я так старался тогда соблюдать тишину, что вскоре погружался в сон. Когда потом я просил за это прощения, ты меня успокаивал, говоря, что мой сон тебя вдохновляет, помогает творить.

Меня немного смущают твои одежды академика. Я предпочел бы белый купальный халат с пятнами от пепла. Твоя обнаженная шпага меня шокирует, хотя шпага эта мирная. Твои руки не созданы для нее.

Твои руки созданы для дружбы и любви. Твои руки – это воплощение нежности и щедрости, простоты и элегантности. Это руки внимательного творца, гениального создателя. Гибкие, подвижные, таинственные, одновременно и необъяснимые и понятные.

Твои руки – это руки художника, скульптора, короля. Твои руки – это руки поэта, доброго гения. Они коснулись меня в 1937 году, и я родился. Больше, чем мои родители, ты дал мне жизнь.

Ты писал мне:

«Я верю в цифру 7. Она всегда приносила мне удачу, и вот уже четыре года мне удается отгонять прочь все невзгоды благодаря нашей встрече в 1937 году, который, ничем не отличаясь для других, дал нам свободу и стал началом новой эры».

Эта удача была моей еще больше, чем твоей.

Для тебя было бы удачей, если бы я смог осознать, какую огромную привилегию ты мне дал, позволив жить в тени твоего солнца. Если бы я довольствовался этим вместо того, чтобы стремиться блистать самому! Победы над несчастьем – вечным спутником поэта – разве этого не достаточно, чтобы удовлетворить честолюбие? Мне надлежало смиренно служить тебе. Благодаря тебе я родился в мире, где все было лучезарным, в мире, полном дружбы и любви. Даже когда ты лежишь здесь, на этой кровати, твое лицо все еще освещено добротой. Для тебя всегда самой важной была линия сердца. И твоя линия сердца вознесла тебя высоко над всеми модами и стилями. Кроме того, ты всегда опережал время. Думая, что ошибся датой, ты покидал место, а много позже видел, как твои находки входили в моду, но никто уже не помнил, что они принадлежат тебе.

Ты неустанно шел наперекор привычкам, сбивал всех с толку своей ошеломляющей и загадочной карьерой.

У тебя было много противников, что не помешало тебе идти впереди своего времени, когда ты превозносил талант и поддерживал молодежь, к которой принадлежал и я.

Мой Жан, я сожалею, что не научился большему, имея возможность быть с тобой рядом и наблюдать тебя. Мне стыдно за то, что я всего лишь тот, кем являюсь. Лентяи всегда использовали, говоря о тебе, одни и те же клише: чародей, волшебник, маг, фокусник. Причиной тому – твои находки, полвека приводившие людей в восторг.

Мне кажется, что одна фраза Паскаля написана про тебя: «Универсалам не нужны вывески, для них нет различия между ремеслом поэта и ремеслом вышивальщика».

Некоторые твои поступки остались непонятными, они сбивали с толку, потому что были продиктованы твоим сердцем – честным, безыскусным, неспособным к ненависти.

Ты страдал от причиняемого тебе зла, никогда не отвечая тем же. Более того, ты его забывал.

Разве не ты сказал однажды: «Удивляюсь, что они помнят то зло, которое причинили мне и о котором я забыл».

Еще ты написал на подаренном мне рисунке:

«Прости мне зло, которое я тебе не причинил».

Жан, я люблю тебя.

В моей спальне стоят два твоих бюста из бронзы в натуральную величину. Один из них сделал в начале нашей дружбы Аппель Феноза, второй – Арно Брекер незадолго до того, как ты ушел из жизни. Вот и еще один круг прочно замкнулся… Может быть, это последнее знамение судьбы.

Жан, я люблю тебя.

Ты сказал в «Завещании Орфея»: «Друзья мои, притворитесь, что плачете, потому что Поэт лишь притворяется мертвым».

Жан, я не плачу. Я буду спать. Я засну, глядя на тебя, и умру, потому что впредь я буду делать вид, что живу.