Отставка господа бога. Зачем России православие? (сборник) Невзоров Александр

Конец света в деталях

Чем ближе 21 декабря, тем ощутимее общественный оптимизм по поводу грядущего уничтожения человеческой цивилизации и земной жизни в целом. О конце света иначе как со сладострастным потиранием ладошек даже и не говорится. Публика в предвкушении.

Оптимизм понятен.

Светопреставление, глобальное мирокрушение — это, конечно, очень привлекательное разрешение многих общественных и личных проблем, от коррупции до целлюлита. Более того, у этого события есть реальный шанс наконец объединить всех россиян, смешав их атомы.

Впрочем, высказываются и обоснованные опасения, что на общем фоне российской действительности конец света окажется не слишком заметен.

Это беспокойство тоже понятно.

И в целом оправданно.

Но опасения реалистов зашикиваются оптимистами, предвкушающими полноценную планетарную катастрофу.

Оптимисты упоенно предаются самозакапыванию, бункерированию, личному и корпоративному капсулированию, обустраивают погреба и подвалы, мастерят из старых бидонов семейные звездолеты.

Корпорация «Роскосмос» подходит к делу более реалистично. Не секрет, что именно ей доверено спасение высших лиц государства. Но, учитывая среднюю высоту подъема освященных российских космических аппаратов, которая сегодня не превышает уровня колокольни, для эвакуации с гибнущей Земли лидеров нации решено применить испытанные временем батуты и катапульты.

Странную надутость, диссонирующую с общим оптимизмом, демонстрирует РПЦ. Но, как выясняется, эта надутость имеет под собой все основания.

Дело в том, что СМИ преступно молчат, не сообщая важных подробностей предстоящей катастрофы. Поэтому у населения складывается неоправданно жизнерадостная картина; конец света предполагается «чистенький и спортивный», в режиме мгновенного «схлопывания» по Хокингу или же моментального засоса нашей планеты в ближайшую черную дыру Вселенной. Никто якобы даже ничего почувствовать не успеет, и лишь в ближайших галактиках (как память о земной цивилизации) будут порхать обгорелые анкеты на вступление в «Единую Россию».

Но все это, мягко говоря, не так.

Сценарий глобального бедствия, как известно, прописан древними майя, а наши оптимисты плохо представляют себе специфику проведения конца света по их технологии.

Увы, безболезненная и мгновенная гибель нам не светит.

21 декабря уничтожать земную цивилизацию, хамить и погромничать будут боги Древней Мексики, то есть истеричный Тескатлипока, Ицамна с телом ящерицы, пожиратель сырых человечьих сердец пернатый Кукулькан, похотливый Тельпочтли с раскаленным пенисом длиной в 885 локтей и прочие члены майя-ацтекского пантеона.

Божества, представляющие другие культы, до участия в погромах допущены не будут, но для них заготовлено 248 тонн попкорна и бинокли. Это, впрочем, хорошо известно из пророчества преподобного Пигидия, гласящего:

«Боги с кошачьими и птичьими ликами воскормят нас зернами, проваренными в раскаленном елее; и дадут они нам колдовские очи из стекла и железа, дабы созерцали мы гибель миров без приближения к творящейся геенне и не опаляли бы бород своих».

Сие обстоятельство объясняет причину пессимизма РПЦ и ее невовлеченность в общественное оживление по поводу конца света.

Конечно, 21 декабря особенно обидно будет так называемым верующим христианам. Они регулярно и аккуратно «отстегивали» одной группировке божеств, но другая (древнемексиканская) оказалась настолько круче, что даже на канонической православной территории собралась устроить конец света по своему вкусу, лишив верующих нормального апокалипсиса, то есть окраски морей в цвет крови, шествий мертвецов, поющих ангелов, горящей серы и других обещанных церковью спецэффектов. Христианский вариант, конечно, был бы повеселее, а в чем-то даже сценичнее, но, увы: судя по ожидаемой всеми дате глобальной трагедии, на конкурсе «концов» явно победил майя-ацтекский проект, предполагающий истребление всех форм жизни группировкой богов Древней Мексики.

Их извращенные нравы, их дикие методы хорошо известны. Понятно, что ничто их не остановит; Кремль будет растоптан чешуйчатыми ногами старого Ицамны, а пирамиды из вырванных сердец поднимутся выше Останкинской башни. С отвратительным шипением похотливец Тельпочтли будет нанизывать на свой раскаленный пенис тысячи россиянок зараз, а уставшие держать небо братья-боги Бокабы будут ронять его оземь, расплющивая обезумевшие бегущие толпы…

Тут возникает вполне резонный вопрос: надо ли весь этот бред воспринимать всерьез?

На него возможен только один ответ: исходя из реалий современной госидеологии РФ, включающей в себя уроки «Основ православной культуры» в школах, перепрофилирование МИФИ в пономарское училище, очереди к поясу древнееврейской дамы и толпы костюмированных бородачей в телевизоре, представляющихся доверенными лицами древнееврейского бога, — весь этот древнемексиканский бред принимать всерьез, конечно же, нужно. А его неприятие (по любым причинам) есть верх неблагонадежности, оскорбление чувств верующих и чуть ли не уголовное преступление.

Ведь мифологема, украшенная перьями, принципиально ничем не отличается от мифологемы в нимбах. Допуская существование одного из богов, странно было бы сомневаться в реальности всех остальных божеств, давно известных человечеству и уже принявших тысячи лет поклонения.

Ведь, строго говоря, мистическая коалиция сладострастников, погромщиков и любителей сырых человечьих сердец мало чем отличается от богов всех прочих религий, включая и библейскую. Христиане не отрицают акта неизбежного светопреставления, настаивая лишь на том, что он должен быть совершен по их рецептуре.

По сути, различия касаются только даты проведения данного шоу да мелких нюансов умерщвления человечества: массовые убийства должны совершить штатные архангелы, а не головорезы с лицами ягуаров.

Принципиальных же расхождений в вопросе о необходимости глобального террора, уничтожения целых народов, государств и экосистемы Земли в целом у христиан и поклонников Тескатлипоки нет. Оба культа категорично настаивают на том, что «высшие силы» должны произвести операцию массового забоя людей.

У христиан эти грезы задокументированы в известном фрагменте их священного писания — в так называемых Откровениях Иоанна Богослова (Апокалипсисе), а у майя-ацтеков — в их затейливой мифологии.

Надо сказать, что эти религии вообще имеют очень много общего. Удивительно, к примеру, сходство христианского и древнемексиканского ритуала «причастия».

Смысл его, как известно, в том, чтобы дать верующим коллективно откушать мяса своего бога. Мясо бога волшебным образом производится жрецами из булки и имитатора крови (у христиан это вино, а у майя-ацтеков — свекольный сок). О христианском причастии известно достаточно, а вот майя-ацтекский ритуал знаком нам мало, хотя подробно описан классиком антропологии Дж. Джорджем Фрезером:

«В мае месяце мексиканцы устраивали главный праздник своего бога Витцилипутцли. Девственницы перемешивали свеклу с маисом и, залив эту смесь медом, лепили из нее фигуру, вставляя вместо глаз стеклянные бусинки, а вместо зубов — большие маисовые зерна».

Затем фигура божества «убивалась» и расчленялась, образовавшиеся куски

«...носили название мяса и костей Витцилипутцли. Эти куски употреблялись для причащения и давались сперва знати, а потом всем остальным мужчинам, женщинам, детям, которые принимали их со слезами, трепетом».

Точно такая же процедура венчала и культ другого бога — Гуитцилопотчли, с той лишь разницей, что субстанция для изготовления его фигуры замешивалась на детской крови.

Научное религиоведение полагает, что и христиане, и майя (независимо друг от друга) заимствовали обряд из самых древних образцов брахманизма. Впрочем, это милое сходство мало касается собственно конца света, зато намекает нам на необходимость уважительного отношения и к богам Древней Мексики, и к тому произволу, который они собрались учинить 21 декабря на территории Российской Федерации.

Кетцалькоатль, Ицамна, Витцилипутцли — это ведь тоже боги.

Примерно такие же, как и те, что через своих жрецов, через прокуратуру и Госдуму сегодня настаивают на всеобщем уважении к себе и своему культу.

Возможно, обнародование мною этих подробностей несколько усугубит общественную истерику по поводу конца света.

И это прекрасно.

Пусть публика в трепетном ожидании свирепых богов Древней Мексики еще глубже копает бункеры, пусть платит за личные титановые капсулы, пусть мастерит огнеупорные «ковчеги».

Идиотизм, как известно, это очень дорогое удовольствие, а невежество должно причинять хоть какое-то неудобство тем, кто в России XXI века культивирует его с такой мексиканской страстью.

Кровавые мальчики Кремля

Кремлю наконец-то нашлось занятие.

Теперь он проектирует и мастерит для нации духовные «скрепы». По мысли кремлевцев, именно патриотика восстановит производства, наладит космическую отрасль и животноводство. Но непокорная патриотическая идея потеряла всякую управляемость и на глазах превратилась в маргинально-черносотенный маразм, лишь усиливающий общественный раскол.

Впрочем, Кремль всегда любил побаловаться «скрепами».

Возьмем, к примеру, 1606 год.

Тогда возникла потребность в новом духовно-патриотическом событии, способном все решить и всех объединить. Таковым, с точки зрения царя Василия Шуйского и патриарха Гермогена, могла бы стать канонизация зарезанного в 1591 году царевича Димитрия Углицкого.

Но единственным аргументом за его причисление к лику святых могла быть «нетленность» его тела. Посланные в Углич подручники Шуйского и Гермогена вскрыли захоронение Димитрия и, разумеется, обнаружили там нечто, по меркам «нетленности», совершенно некондиционное.

Но канонизация должна была состояться во что бы то ни стало. Чтобы она имела аншлаг и законность, публике должно было быть предъявлено именно нетленное, свеженькое (несмотря на 17 лет пребывания в могиле) тельце царевича.

Оргкомитет призадумался, но без особого труда решил эту проблему.

Надо сказать, что, изготавливая скрепу, Шуйский и св. патриарх Гермоген продемонстрировали настоящую православную смекалку:

«Достали отрока моложе 10 лет, а именно Ромашку стрелецкого сына, заплатили отцу хорошую сумму и, зарезав этого отрока, нарядили его в царские одежды и уложили в гроб. Гроб был открыт для созерцания очень недолго, ровно до того момента, пока в теле свежезарезанного мальчика не начались процессы разложения, но публику удалось убедить в нетленности и “умилить чрезвычайно”».[3]

В 1606 году канонизация удалась на славу, острота патриотических ощущений была необыкновенной, «созерцая восторг народный, плакали от умиления даже сами затейники, знавшие всю подоплеку события», но «скрепа», как всегда, не сработала — и вскоре Смута порвала Россию в мелкие клочья.

История с подменой тела, разумеется, быстро всплыла и добавила масла в огонь.

Таких примеров мы знаем множество и каждый раз убеждаемся, что «скрепы» скрепами не являются и, увы, ни черта не скрепляют. Горький опыт мог бы научить, что на таком гнилом фундаменте, как старая история России, здание национальной идеи строить невозможно, а без опрокидывания традиций, без разумного неуважения к прошлому, невозможно, увы, и развитие.

Ведь традиции требуют уважать «тысячелетние верования народа», правда, не уточняя, что все эти верования были уделом преимущественно безграмотных и забитых рабов, то есть «людей крепостных и дворовых». А сегодняшняя публика, насмотревшись на себя в «священные» кривые зеркала прошлого и традиций, начинает так коверкать свою собственную физиономию, чтобы и в реальности походить на ту жуть, что она видела в зеркале.

(Зрелище, конечно, забавное, но, судя по физиономиям передовиков этого занятия — депутатов ГД, — несколько антисанитарное.)

Еще одним ресурсом, на который возлагались воспитательно-патриотические надежды, была русская художественная литература.

Но совсем недавно стало понятно, что национальная словесность (как и все на свете) имеет свой срок годности, который, по всей видимости, подошел к концу. Ее смыслы остались в далеком прошлом, а лишенная содержания форма выглядит нестерпимо пафосно и архаично.

Вполне возможно, что в ком-то из очень взрослых современников она еще «теплится», но выросло уже третье (как минимум) поколение, совершенно свободное от ее влияния и очарования.

Более того, эти новые поколения вообще никак не воспринимают русскую литературу. Ни как властительницу дум, ни как развлечение.

По этому поводу можно рыдать, угрожать, скандалить, продолжать морочить себе головы пафосной риторикой, но реальность от этого не поменяется; нет на свете силы, которая была бы способна увлечь новые поколения нюансами межполовых игр дворянства XIX века или душным «богоискательством».

Данная ремарка не имеет ничего общего с призывом сбросить русскую литературу с «корабля современности».

Нынче вопрос стоит лишь о том, как продлить национальной словесности хотя бы формальное, вегетативное, чисто сувенирное существование. Считается, что у народа обязательно должна быть хоть какая-нибудь, да литература. Пусть уже никому не нужная, утратившая обаяние, смысл и способность интересовать, но она должна быть. (К тому же она еще иногда пригодна как сырье для изготовления телевизионного «мыла».)

Говоря языком реаниматологов, сегодня речь идет о «мощности инфузионного насоса» и «наркозно-дыхательного аппарата», а не о «сбрасывающем» пинке в зад. Под «дыхательными контурами» и «дефибрилляторами» милая старушка сможет храниться долгое время и быть открытой для посещения заплаканными родственниками (читай — литературоведами). Те всегда смогут «поправить простынку», «потискать синеющую безответную ручку», то есть совершить все полагающиеся при посещении «овощной палаты» ритуальные действия.

В истечении срока годности русской литературы нет ничего загадочного. Время и полное изменение реальности всегда безжалостно к сочинениям, особенно к перегруженным идеологией.

Простой пример — Достоевский.

Как мы помним, именно его черносотенцы упорно объявляли своим кумиром и вероучителем. Они оказались абсолютно правы — иной аудитории у него практически не осталось. Правда, даже для них этот религиозный фанатик XIX века, крепко настоянный на эпилепсии и педофилии, чересчур «заборист», и при сегодняшнем «употреблении внутрь» разбавляется различными «о. менями».

Это опять-таки не означает никаких «сбрасываний» Достоевского, но указывает настоящее его место — в свечных ларьках, рядышком с «Журналом Московской Патриархии» и двуглавыми матрешками. С него можно сдувать пылинки, как с экзотического сувенира, но вот интерес к нему сложно пробудить даже таким проверенным способом, как ворошение старых пикантностей.

Бесполезно вспоминать маленьких крестьянских девочек, которых генератору православной духовности возили в баню для педофильских забав. (Об этом откровенно пишет в письме к Л. Толстому личный биограф Достоевского Страхов.)

Уже никогда больше не станет скандалом и трезвый пересказ его биографии.

Конечно, мы помним, что арестован и приговорен Достоевский был за атеизм и вольнодумство. Понимаем, что ужас приговора и каторги, по всей вероятности, «сломал» его и научил никогда больше не ходить «за флажки». Этот же страх сделал Достоевского главным соловьем режима, заставил жить и писать так, чтобы ужас Семеновского плаца никогда не повторился в его личной истории.

В своей верности православному тоталитаризму Достоевский, конечно же, забавно лез из кожи вон, но его можно понять и простить — залы казино уютнее каторжных бараков.

Можно привести и еще множество имен и примеров, но все факты, мысли и обстоятельства (даже самые скандальные) уже не разбудят былых страстей по русской литературе.

По одной простой причине — срок ее годности истек.

Ожидание же патриотических плодов на религиозном древе отсылает нас к известной сказке про Буратино и поле в Стране Дураков.

У путинского режима множество коварных недоброжелателей, которые рано или поздно подточат его, а возможно, и опрокинут.

(Увы, вечных режимов, как известно, не бывает.)

В этом случае православие, которое уже накрепко переформатировалось в официальную «патриотическую» идеологию данного режима, будет зачищено, вероятно, еще тщательнее, чем в 20-х годах XX века.

Причем обойдется без полетов попов с колоколен. Потребуется совсем немного: разрешение новой власти поделить церковный бизнес меж заинтересованными лицами.

Сегодня от банального передела эту сверхдоходную отрасль спасает только Кремль, держащий подходы к ней под прицелом. В ту секунду, когда власть усталым жестом сунет маузер в кобуру и отвернется, недавнее пророчество преподобномученика Станислава (Белковского) сбудется — и отрасль растащат.

Понятно, что часть граждан разбредется по сектам открывать себе «третий глаз» или встанет в пятикилометровую очередь к поясу, но уже Елены Блаватской. (Пояс с чулками известной эзотерички ждет своего часа, чтобы быть предъявленным поклонникам тонкой духовности.)

Все будет в порядке.

Невежество, как известно, всегда будет искать и находить религиозное утешение. Разумеется, разбредшееся по сектам население станет чуть менее управляемым, но это (малоинтересная нам) проблема власти.

Ничего особенного не произойдет.

С. Радонежского просто сменит Г. Трисмегист, а И. Кронштадтского — какой-нибудь Кришнамурти или вообще Папюс.

Этот факт тоже не стоит драматизировать, так как нет никакой принципиальной разницы, от какого именно «коктейля» наступает нужная степень религиозного опьянения. Все будет в порядке, священное право народа на оболваненность будет сохранено и соблюдено в полном объеме.

А благодарный народ любит и умеет умиляться. Особенно маленьким консолидирующим мертвецам, которых по старой патриотической традиции так вовремя и так эффектно умеет подложить ему власть.

Проблема в другом.

Согласно той же традиции, это умиление не бывает долгим.

Ягодичный зуд патриотизма: зов смуты

Одним из самых деликатных, но и ключевых вопросов по-прежнему остается вероятность очередной революции в России. Чертовски любопытно, как поживает наше древнее проклятие — слепая и отчаянная смута, периодически разрывающая русскую жизнь в клочья? Началось ли уже ее движение вверх из глубины той исторической бездны, где она имеет обыкновение дремать век-другой?

Судя по множеству примет — это «движение» все же началось и Россию ожидают сюрпризы.

Дело даже не в пещерности нашего общественного устройства, не в абсурдной прогрессии госпоборов и количестве иждивенцев, которых каждый россиянин теперь вправе вписывать в свою налоговую декларацию. (В графе «иждивенцы» можно смело и пофамильно указывать весь состав правительства, Госдумы, Совфеда, РПЦ, а также бесконечных астаховых-милоновых.)

И даже не в том, что гротескный босховский наборчик из «лаховых-исаевых-чаплиных и т. д.» уже десантировался с полотен старого голландца, захватил современную реальность и начал ее корежить, переделывая под родную для себя средневековую фантасмагорию. Зашкаливающая карикатурность чиновничества — это лишь первые малые пузырьки, лишь примета шевеления исторических бездн, расступающихся под напором вздымающегося из них монстра революции.

Этот фактор, как я уже сказал, не следует переоценивать. Опасность в другом.

Следует помнить, что наша революция отличается от любой другой своей исключительной легкостью и выгодностью. Есть и еще один неприятный секрет русской смуты. Дело в том, что она в принципе конструктивна.

Последнее время понятия «смута» и «революция» принято употреблять только в негативном смысле. Вряд ли это справедливо, учитывая большой «социально-гигиенический» и тонизирующий потенциал этих явлений. Заклинания о том, что некий «лимит на революции для России уже исчерпан», и вовсе бессмысленны. Они равноценны забавной попытке противопоставить молитвы закону гравитации.

Ведь революция — это острое социальное или идейное воспаление, возникающее естественным и неотвратимым образом. Оно детерминировано, как и все в этом мире. Оно не подчиняется ничему, кроме себя самого и дрожания тех бездн боли, страха, обид, разочарований и злобы, которые его порождают.

Забавны предположения, что подобные процессы останавливаются пулеметами. Это не так. Не останавливаются. Николай II (Романов) не зря заслужил звание «Кровавого», в упор расстреляв наивную русскую толпу, но дети, братья и отцы тех, кого он с таким шиком размолотил из трехлинеек и пулеметов в 1905-м, с ним все равно поквитались в 1917-м, попутно испепелив и все вокруг. По общим итогам этого происшествия Николай был номинирован на нимб, а покрошенные его пулеметами тетки и детишки с иконками забыты «яко же не бывшие».

Как показывает опыт, русская революция неприхотлива. Все, что ей нужно для начала, — это парочка зажигательных идей и что-нибудь политически огнеопасное. Например, глобальная общегосударственная ложь, возведенная в догму. Как мы могли наблюдать в 1917-м, наилучшим образом революционное пламя распространяется по имперско-патриотическим конструкциям.

Почему?

Дело в том, что именно их всегда возводят из легко разоблачаемого вранья, вспыхивающего от малейшей искры. А завалы вранья этого типа в сегодняшней России чрезвычайно велики и с каждым днем приумножаются (как мы только что могли наблюдать на примере с Николаем II и его Кровавым воскресеньем).

Так называемая русская государственность, предлагаемая нынче как идеал и объект страстного ностальгирования и подражания, была возможна только при условии того, что 65 % населения находилось в абсолютном рабстве, а сама Россия была тоталитарным государством, основанным на рабовладении и работорговле. (С 1741 года для крепостных была отменена даже присяга царю, что являлось прямым свидетельством перевода 30–35 миллионов человек в разряд обычного говорящего скота, полностью изолированного даже от номинальных гражданских ритуалов.)

Мы помним главный страх 1812 года, так хорошо сформулированный Н.Н. Раевским:

«Одного боюсь — чтобы не дал Наполеон вольности народу».

Тогда русское правительство готовилось воевать на два фронта, усиливая в ожидании народных бунтов гарнизоны в уездах и губерниях.

От Наполеона ждали манифеста о крестьянской вольности, который без сомнения поджег бы Россию со всех концов, ибо даже в предвкушении его в имениях князя Шаховского и Алябьева «крестьяне вышли из повиновения, говоря, что они нынче французские».

Из Смоленской, Тверской, Новгородской губерний сообщалось, что «крестьяне возмечтали, что они принадлежать французам могут навсегда».

Витебский губернатор доносил в комитет министров, что «буйство до того простирается, что крестьяне стреляли по драгунам и ранили многих».

Но Наполеон не воспользовался тем козырем, который гарантировал бы ему легкую победу, а России — поражение и крах. (Вероятно, он не захотел делить славу с полуживотными, как тогда воспринимались в мире русские крепостные.)

Наивный миф о «дубине народной войны» развенчивается одной простой цифрой: специальной «крестьянской» медалью «За любовь к отечеству», учрежденной Александром I по итогам войны 1812 года, было награждено… 27 человек.

Специфическая русская воинская традиция — при отступлении бросать на поле боя своих тяжелораненых — связана не с какой-то испорченностью или особой бесчеловечностью русских, а лишь с тем, что и солдат всегда был лишь говорящим скотом, рабом, потеря которого легко восполнялась через рекрутчину. Это касается не только Бородинского позора, когда армия Александра I, отступая, побросала своих раненых на самом поле и в Можайске.

В 1799 году красавец Александр Васильевич Суворов во время альпийского похода без малейших колебаний оставлял своих тяжелораненых «чудо-богатырей» замерзать меж заснеженных валунов Роштока и Сен-Готарда.

Удивительная дешевизна русского солдатского мяса была не только залогом имперских побед, но и причиной возникновения тех славных традиций, отголоски которых сегодня мы видим и в дедовщине, и в сказочной легкости пуска «под нож» толп желторотых «срочников», как это мы недавно могли наблюдать на примере Майкопской бригады.

(Конечно, идеологию не следует мастерить из такого уязвимого, дешевого материала, как казенный патриотизм, но век за веком власть оказывает революции услугу, повторяя свою ошибку.)

Говоря о возможных движущих революцию силах, не следует сбрасывать со счетов и ее эффективность как способа существенного личного обогащения. Помним, что даже камерные смуты 1991 и 1993 годов породили плеяды и династии олигархов. Так что участие в русской революции (на первый взгляд) может стать недурным бизнес-проектом.

Исходя из вышесказанного, возникает закономерный вопрос: следует ли примыкать к «белоленточникам»?

Навряд ли.

И дело даже не в их «норковости», анекдотичности и декоративности. Следует помнить, что «первая волна» революционеров, как правило, гибнет или надолго садится. Конечно, не стоит им особо мешать и подставлять ножки. В конце концов, пусть отработают свое и «заполнят крепостные рвы своими телами». Благодаря им у второй волны появится некоторая почва под ногами. А о первой волне не стоит и беспокоиться. История с ними потом рассчитается; 20–30 лет каторги, веревка или смерть в застенках прекрасно компенсируются бюстиком в краеведческом музее.

(У второй волны судьба тоже редко бывает завидной, но вот «гонорары» обычно повыше: их именами называют небольшие улочки.)

Следует помнить, что наши «первая» и «вторая» волны аффектированы на неприязни к Путину, как будто бы дело в нем, а не в исторической порочности всего государственного устройства в целом, которое наследует страна, несмотря на смену названий и госсимволики.

У тех, кто искренне считает Путина диктатором, тираном и негодяем, представления о диктаторстве, тиранстве и негодяйстве, вероятно, отличаются некоторой незрелостью и наивностью. Полагаю, и для него сегодняшняя картина очевидна и мучительна в высшей степени.

Еще одним важным фактором, который магически-провокативно действует на монстра из наших глубин, является тот, который я условно обозначил бы как «ягодичный».

Пожалуй, он является столь же могучей приманкой для революции, как и завалы из лжи.

А именно сегодня мы видим, в какой тоске десятки тысяч ягодиц тянутся к трону. Воспитанный столетиями истории, загвожденный в национальную культуру «рефлекс рабства», то есть привычка быть поротыми по четвергам или субботам, тоже жаждет своей реализации, что подтверждается общественными грезами о Сталине.

Играет холопская кровь, крепостные устали ждать порки. Они готовы на все — лишь бы пороли вовремя. Мы видим четкую стратификацию общества на тех, кто со спущенными штанами, лучась от предвкушаемого счастия, уже занял очередь в людскую, и на тх, кто зуда в ягодицах не испытывает.

Конечно, если публика так хочет тоталитаризма и тирании — она имеет право реализовать свой рефлекс рабства. Но для этого придется поменять президента.

Путин, при всей его негламурности, жесткости и «чекизме», добровольно в диктаторы не пойдет никогда. Будет ли он сам, в отместку за свое упрямство, перемолот жерновами истории России — большой вопрос.

Скорее всего, да.

Жернова, разумеется, заскорузли от грязи и крови, что, впрочем, не убавило их способности вращаться и перемалывать. Только мало кто знает, что звук этих жерновов является для нашего монстра сигналом всплывать быстрее.

Отставка господа бога

На днях Государственная дума «обрывала последние лычки» с кителя господа б. Она, по сути, констатировала тот факт, что данный персонаж дошел до последней степени дряхлости и теперь нуждается в опеке.

Понятно, что старость не радость, что пенсионный порог существует не только для людей. Но обставить процедуру отставки и установления опеки можно было деликатно, с соблюдением хоть каких-то приличий.

Пригласить народных артистов.

Заказать торт.

Вручить Госпремию, на худой конец.

А депутаты ГД в своем проекте закона «О защите чувств верующих» походя, небрежно опустили бедолагу, констатировав его полное нынешнее бессилие.

Из документа явствует, что бог беспомощен не только по части возмездия всяким кощунникам-кресторубцам, но даже и в деле защиты своей собственной фан-группы, то есть тех лиц, которые послушно целуют руки толстым мужчинам, правильно стучат лбами в полы и покупают свечки.

Из нового закона понятно, что бог, ввиду очевидной неспособности к выполнению различных карательных и защитных функций, необходимых для поддержания престижа почти государственной религии, нуждается в специальной опеке, а большую часть его полномочий следует передать депутатам, полиции и ФСИН.

Говорят, во время заседания он жмурился и втягивал голову.

А ведь как молодецки начинал когда-то!

Почтенную еврейскую даму, лишь посмевшую взглянуть, как горит ее дом, мгновенно превращал в мертвый соляной столб.

Заживо сжигал раскаленной серою целые города.

Одним взглядом сушил высокие смоковницы.

Успешно насылал проказу.

В водах всемирного потопа эффектно топил миллионы людей и вообще любил побаловаться массовыми убийствами, не разбирая пола и возраста.

Вспомним, с какой непринужденностью он перебил всех египетских грудничков.

Вспомним, что стоило глупым древнееврейским пацанятам обозвать его доверенное лицо (Елисея) «плешивым», как бог тут же спустил на них медведиц и те в клочья разорвали сорок два маленьких кощунника.

Вообще, даже среди своих небесных коллег, которые и сами любили пошалить с молотом или шарахнуть молнией, данный персонаж был известен как бог быстрого реагирования. А уж прямые кощунства или посягательства на свою фан-группу и ее аксессуары он пресекал немедленно, круша, сжигая и насылая эпидемии, бедствия и войны.

Как видим, со временем все изменилось, что и зафиксировано теперь в известном документе ГД, уже принятом в первом чтении. Единственное, что не вполне ясно из этого закона, — так это судьба самого бога: встанет ли он швейцаром к думским дверям или депутаты отделаются от него талонами на двукратное посещение своей столовой?

(Высказывалась идея пристроить его в РПЦ пономарем на периферию, но, как стало известно, в данной конфессии предусмотрена только одна штатная единица «бог», и та занята с 2009 года.)

Впрочем, надо признать и некоторые (малосущественные) недостатки данного документа. Свидетельствуя о недееспособности бога, закон может существенно затруднить миссионерское служение церковников. Ведь главная обязанность миссионера — это реклама тех услуг, которые могут быть качественно и быстро оказаны богом в ответ на передачу определенных сумм его полномочным представителям. Торговать же услугами думского швейцара, конечно, будет труднее. Даже если ему выдадут казенное обмундирование и положат приличный оклад.

Впрочем, эту проблему можно решить, повысив уровень проповеднического мастерства и сам «градус» проповеди.

Это несложно.

Надо лишь обратиться к опыту наиболее развитых (по сравнению с РФ) сообществ и культур. Можно, к примеру, перенять опыт народности мурси, живущей на северо-востоке Африки, в долине реки Маго. Их дэби давно является признанным образчиком духовности и верности национальным традициям.

Поясняю.

Дэби — это деревянная тарелка большого диаметра, которая вставляется местным дамам в нижнюю губу. (Успешность размещения обеспечивается прорезкой губы в раннем возрасте и ее постепенным растягиванием.) Путешествуя или совершая официальную визитацию, дамы долины Маго не вставляют дэби, но настоящую мурсиянку даже без тарелочки легко узнать по длинной червевидной петле, свешивающейся от нижних зубов до ключиц, то есть по ее губе. Мурси уверены, что дэби, являясь символом черепахи Абуль, обеспечивает им связь с супругом черепахи — богом Какиламбе.

Впрочем, тех, кто носит тарелочку из соображений сильной веры в Абуль, сравнительно немного. Есть, конечно, радикалы, украшенные татуировками «тарелочка или смерть», но большинство мурси считают дэби своим национально-культурным идентификатором, который позволяет легче выклянчивать у туристов конфеты и зажигалки.

Классики антропологии, правда, предлагают иную версию происхождения этой милой традиции, никак не связанную со всемогущей черепахой.

По мнению Ратцеля и Тэйлора, обременение нижних губ мурсиянок тарелкой изобрели в XIX веке их мужья для того, чтобы затруднить своим дамам мимолетные орогенитальные контакты с колонизаторами (белые одно время были крайне любопытной редкостью на северо-востоке Африки).

Но в долине Маго версия антропологов считается кощунственной и расценивается как оскорбление духовных скреп племени и основ его веры.

С негодованием реагируют мурси и на любые попытки объяснить им, что без тарелочек в губах они станут симпатичнее. Услышав такое, разъяренные мурси устраивают молитвенные стояния вокруг самого большого термитника в долине.

Верховный жрец, забравшись на его вершину, традиционно подставляет свои тестикулы под укусы термитов. (Это доводит его проповедь до нужной степени исступления.) Племя же хором молится о сугубом потоптании кощунников носорогами и страусами. Коллективный припадок духовности обычно завершается сбором крестиков под заявлением на имя главного егеря долины. В заявлении мурси требуют защитить их религиозные чувства от всех, кто посмел смеяться над тарелочками в губе и всемогуществом черепахи Абуль.

Есть в долине Маго и прекрасные образцы искусства проповеди и истинной веры. Тщательно сохраняется память о верховном жреце Киллире, которому во время великого стояния на термитнике злые насекомые начисто отгрызли одну из тестикул, но Киллир не прервал танца и молитвы о потоптании вольнодумцев. В память об этом подвиге веры жители долины Маго раз в год красят страусиные яйца в красный цвет и с силой разбивают их о головы друг друга. Следует отметить, что среди мурси нет атеистов и русофобов.

Как видим, российским миссионерам есть где поучиться способам подъема национальной духовности.

И есть у кого.

Впрочем, если отвлечься от этих благочестивых грез и метафор, то надо все же признать, что достоинства нового закона ГД превышают его маленькие и легко устранимые (при помощи простых термитов) недостатки. Свою основную функцию — полностью оградить РПЦ от любого обсуждения и критики — он, безусловно, выполнит.

Он воздвигнет вокруг РПЦ непроницаемую для СМИ стену, позволив торговцам духовностью без всяких помех пересчитывать денежки, отжимать у онкобольных квартиры, надевать по пять «брегетов» и взасос целовать свои «Лексусы» прямо в решетки радиаторов. Стыдливо стирать с этих решеток кровь каких-нибудь дорожных рабочих уже не будет никакой необходимости. Любые упоминания о жадности, хамстве и бесчинствах попов будут классифицироваться как оскорбление религиозных чувств.

Теоретически такие упоминания будут возможны, но они будут обходиться в «пятерочку», и желающие быстро переведутся. Корпорация РПЦ, которая (через группу верных чад своих) инициировала и неплохо стимулировала создание и принятие закона, выдохнет и займется своими безналоговыми сверхприбылями, окончательной ликвидацией всяких там астрономий-биологий в школах и расширением рынка магических услуг для стремительно глупеющего населения.

Есть, правда, одна пустяковая загвоздочка.

Для удобства применения закона «об оскорблении чувств верующих» понятие «верующий» придется несколько формализовать.

Гражданин, чьи чувства будут оскорблены, будет вынужден доказывать, что он «верующий».

А то где же гарантия, что его оскорбленность и его «вера» не есть кривлянье, втайне смешное ему самому? Следовательно, нужен какой-то тест, безошибочно доказывающий наличие у гражданина религиозной «веры».

Такой тест существует.

Он детально описан в той самой книжке, каждое слово которой является истиной для всех покупателей свечек и долбителей лбом об пол, то есть в Евангелии — от Матфея (гл. 17, ст. 20) и от Марка (гл. 16, ст. 18).

Там однозначно прописано, что тот, кто имеет хотя бы малую крупицу «веры», легко сможет передвигать горы, пить яды и возложением рук лечить самых тяжелых больных.

Пример демонстрации наличия «веры» должен подать, вероятно, главный автор закона «Об оскорблении чувств верующих».

Кажется, его фамилия — Нилов. Не будем утруждать гражданина Нилова передвижкой гор или выпиванием яда. Пусть прикосновением своих депутатских рук всего лишь исцелит онкологического больного. Прямо на трибуне Думы. Согласно Евангелию, при наличии «веры» это так просто.

Нет сомнения, что пламенный Нилов без труда пройдет евангельский тест и не позволит нам считать, что все, что он говорит и делает, есть обычное кривлянье, имеющее целью повысить сверхприбыльность и безнаказанность подрядившего его концерна.

Мука блаженного Офшория

Извлеченный из глубин Средневековья «закон» о «чувствах» наконец прошел гигиеническую обработку. Создатели «новой русской духовности», прежде чем спустить закон на публику, соскребли с него часть паутины и слизи, а также помыли ему клыки и морду, попачканные кровью всяких богохульников типа Джордано Бруно. Но суть «закона» ничуть не поменялась.

Любое публичное свободомыслие он трактует как преступление.