Песни/Танцы Ручий Алексей

Танец в шумах.

 Мелкие песчинки духа шумов. Шум гуляет повсюду. Днем и по ночам я слышу шумы, тысячи их отголосков и оттенков. Розовый, Коричневый, Белый. Где-то в глубине темных провалов мироздания плачут низвергнутые боги.

 - Эй, человек!

 Кто-то шевелится во мгле, силуэт неразличим. Стервятник бытия. Наши камни, пущенные в других, возвращаются к нам, они летят слепо: ударяя в тела, чресла, лица. Публичный дом затравленных паучих.

 Я смотрю вверх:

 - Звезды, дайте прикурить от своего огня!

 Смех. Тысячеголосый, неукротимый, мечущийся. Ах-ха-хах. Это парни из гильдии убийц, я их знаю. Вспарывают брюхо и выпускают кишки. Смерть крушит матрицу планеты.

 Посреди города высится Зиккурат. Темные жрецы поют с вершины свои песнопения. Их голоса сливаются в мутный поток, который лентой Мебиуса опутывает город. Где-то играют джаз. Где-то звучит стон испускающей дух жертвы. Это город белого шума, этот город – Белый шум. Я изучаю его реальность.

 Изгои. Убийцы, мародеры, беглые каторжники. Люди с ликами чудовищ. Пустота – это радость, ведущая в бесконечную тоску. Песни падших женщин.

 - Они вероломны, тебе не кажется?

 Чуть приподнята бровь, рассеченная зигзагообразным рубцом. Глаза, налитые кровью.

 - Они – соль земли, пуповина Вселенной. Они поют свои хоралы из утробы матери. Ты в курсе.

 Все в курсе. Очевидность – это сонм тенистых раздумий. Это люди с крабовыми клешнями вместо ладоней.

 - Когда я работал в доке, у нас был парень с татуировкой в виде жука-скарабея, ползающего в женской матке.

 Белый шум. Этот город сидит в моей памяти. Я возвращаюсь сюда уже много столетий. Квинтэссенция нашей искореженной и извращенной реальности. Город всех тех, кто вне закона. Табу для сверкающей в лепестках гармонии.

 - Всецело.

 - Ага.

 Так проходят секунды, так умирают минуты, так ветры уносят часы, огонь сжигает года, черный эфир растворяет тысячелетия. Чадо своих детей.

 Мы порождаем его, а он порождает нас. Все просто. Хромосомные кастраты вакуумом уничтожают время. Я веду диалог с ним.

 - Как думаешь, что происходит в эту самую секунду на другой стороне планеты?

 - Дети линчуют отцов.

Новые горизонты - Песнь 3. Куплет 1.

 Я вышел из здания бизнес-центра, где располагался офис компании, в которой я теперь работал, где-то в начале седьмого. Металлическая дверь за мной хлопнула с характерным звуком, словно сказала: до завтра. До завтра – так до завтра. Главное, что понедельник – самый тяжелый по статистике, по всеобщему признанию, да и по моим личным наблюдениям, день – закончился. Рабочий понедельник в смысле. Все его оставшееся время, отделявшее мир от вторника, принадлежало мне и только мне.

 Я направился по проспекту в сторону дома – жил я недалеко, минутах в двадцати неспешной ходьбы. Переехал в этот район, как, впрочем, и устроился здесь на работу чуть больше месяца назад.

 Никакой связи тут, как ни странно, не было. Я нашел работу и жилье практически одновременно и то, что они оказались в одном районе, было просто удачным совпадением – не более того.

 Мне везло в последнее время. Полоса неудач закончилась. Меня так и не взяли на философский факультет, восстанавливаться по своей специальности я тоже не стал, решив отложить вопрос учебы до следующего года, так как в любом случае мне нужны были деньги. Зато я нашел работу недалеко от дома. Или дом недалеко от работы – тут уж кому как нравится.

 У Стаса я жил до конца июля. За это время мы поднадоели друг другу – это чувствовалось. Поэтому когда мне позвонил другой старый приятель – Макс и сказал, что в квартире, которую он снимает, освободилась комната, я сразу же понял: это подарок судьбы. Я занял денег под будущую зарплату и въехал в новое жилье.

 Почти сразу же меня взяли на работу в фирме по продаже компьютерных программ и систем. Менеджером. Чего и следовало ожидать. Я пополнил ряды офисного пролетариата.

 По дороге домой я зашел в магазин и купил бутылку пива. Вчерашний день был проведен с огоньком: мы выбирались за город на шашлыки и изрядно набрались. Весь понедельник я просидел в офисе, вяло имитируя хоть какую-то деятельность. Сил работать по-настоящему у меня не было. Хорошо хоть никто не заметил моего состояния.

 Взяв пива, я пошел в парк, который находился на середине пути между моей работой и домом. Устроился на скамейке и откупорил бутылку. С наслаждением сделал первый глоток.

 Вообще моя нынешняя работа мне нравилась. Пока нравилась. Возможно, через некоторое время ей предстояло разочаровать меня. Но на данный момент, надо отдать ей должное, я получал удовлетворение от своего хождения на работу. Даже когда мне нездоровилось. Потому что в офисе можно было имитировать деятельность – и делать это было не зазорно, скорее даже естественно. Когда люди ничего не производят, должны же они создавать хотя бы какую-то видимость действия. Иначе все это рискует превратиться в насмешку над Бытием, а Бытие таких насмешек не прощает.

 Моей начальницей была молодая еврейка с характерными вьющимися волосами и не менее характерным для представителей ее нации носом. Моложе меня на два года, но в отличие от меня уже руководила отделом. Из интеллигентной еврейской семьи, но в отличие от меня позволяла себе ругаться в офисе матом. Обладала достаточно узким кругозором, но в отличие от меня имела законченное высшее образование.

 На досуге занималась плетением разного рода мишуры из бисера и даже на этом умудрялась зарабатывать деньги, и в отличие от меня совсем не пила. С чувством юмора. В общем, добрая и хорошая девушка. Во всем. Во всем, кроме денег. Вопрос денег для нее был болезнен. Она грызлась из-за каждого рубля со своим, более высоким начальством. Видимо, сказывалась специфика ее нации, я был склонен так полагать, хотя она – единственный еврей, которого я, к сожалению или же к счастью, знал более-менее близко.

 Она пришла работать на две недели позже меня. И уже через две недели стала руководителем отдела. Такого стремительного карьерного взлета мир, я уверен, еще не видал.

 Дело в том, что предыдущая начальница отдела, которая опять же устроилась на неделю позже меня, уже через неделю ушла в декрет. Что, в общем-то, и логично: она изначально пришла с намерением поиметь контору – она ее и поимела. Ей было нужно официальное трудоустройство, которого не предоставляли на ее предыдущем месте работы, и что с удовольствием делали у нас, чтобы в декретном отпуске получить от государства все причитающиеся ей выплаты.

 Чудеса на этом не заканчиваются. Руководила нашим офисом на тот момент взбалмошная и – я почти уверен – фригидная тетка Лариса, которая тоже проработала две недели, потом взяла отпуск и из него уже не вернулась. Запомнилась она мне только кучей своих безумных, нереализуемых ни при каких обстоятельствах проектов и тем, что большую часть рабочего времени по телефону учила свою дочь готовить борщ. И еще назначила руководителем отдела (у нас было принято гордо именовать его департаментом) продаж Софью – мою нынешнюю начальницу.

 Надеюсь, теперь вы чуть-чуть представляете, в какой дурдом я устроился работать, едва вернувшись из армии.

 После исчезновения Ларисы офисом фактически никто не руководил – и все даже облегченно вздохнули. Да здравствует анархия!

 Еженедельно приезжали кураторы из головного московского офиса, но они сильно не донимали, отдав все на откуп Софье. Софья руководила нами, менеджерами, сносно: не притесняла, работать (или заниматься имитацией работы) не мешала.

 Помимо меня было еще три менеджера, устроившихся одновременно со мной. Остальных добрали в тот месяц, что я там отработал. Фактически я застал эпоху формирования нового кадрового состава отдела продаж. Что случилось с предыдущим составом, никого особенно не интересовало. Ходили слухи, что их всех уволили вместе с руководителем, который частенько приходил на работу либо поддатым, либо подбитым.

 Большинство сотрудников офиса были приезжими из провинции. Я считал, что это закономерно: приезжие в большинстве своем были людьми с амбициями и какой-никакой житейской хваткой – там, где местные предпочитали ни один раз подумать, они хватали и действовали. К этому побуждали, как правило, вполне простые причины: необходимость съема жилья и полная финансовая самостоятельность, так как родители и прочие родственники с малой родины с их уровнем заработка на периферии банально помочь деньгами не могли. Детей богатых местечковых шишек я в расчет не брал: тех после окончания школы забрасывали в мегаполис сразу же на благодатную почву, в специально купленную квартиру с регулярным месячным иждивением. В институтах в преобладающем большинстве случаев они учились на платных отделениях и то только для того, чтобы получить диплом: рабочее место после получения высшего образования для них уже было приготовлено – либо под папиным крылом на малой родине, либо в конторе папиного друга здесь, в Питере.

 Местные же, не отягощенные решением бытовых проблем, по умолчанию были людьми более медлительными: они предпочитали пробовать и изучать, исходя изначально из более высоких требований, нежели «понаехавшие». Поэтому после окончания институтов, если у них опять же не имелось богатых и влиятельных родителей, они занимались тем, что скакали с работы на работу, подыскивая лучший вариант; либо, в обратном случае, когда верх брала природная лень, - устраивались сразу на теплое место и больше с него не слезали.

 Естественно, что при таких раскладах и с учетом того, что большинство вакантных рабочих мест находилось в недрах расплодившихся, словно грибы после дождя, бизнес-центров, подавляющее большинство офисной массы составляли приезжие. По крайней мере, в таких небольших фирмах с изначально невысокими окладами, в какую устроился я. Там, несмотря на предельно низкий старт, все же имелась хоть и достаточно условная, но возможность проявить себя в конкурентной борьбе и чего-то добиться – в том числе и в финансовом плане.

 Опустим ту деталь, что, конечно, при всей видимости теоретических возможностей роста, в первую очередь карьерного, а вслед за ним и роста уровня достатка, больше всех выигрывал в этой модели капиталист, который любезно открывал свои двери перед приезжими. Но таков был механизм этой фабрики поглощения: она вбирала в себя амбиции и устремления более жизнеспособных индивидов из провинции, чтобы выдать на-гора свой единственно возможный продукт: деньги или же, как их модно сейчас называть, бабки – бабло, которым капиталист в итоге набивал свои карманы.

 Приезжие же большую часть зарплат тратили на плату ренты за съем жилья. Или же откладывали на приобретение жилья собственного. С тем расчетом, конечно же, что накопить удастся только часть суммы, а все остальное покроется ипотекой на двадцать лет, на погашение которой они готовы были бросить свои деятельные жизни. Иллюзия воспроизводилась, и проигравших как таковых, в чистом виде, не было. Петербург тянул к себе, люди ехали и отдавали все свои силы на то, чтобы стать его полноправными жителями.

 Я отхлебнул из бутылки. Солнце начинало садиться за дома; тусклое сентябрьское солнце, похожее на последний куплет грустной песни. По верхушкам деревьев прошелся легкий ветерок. Неподалеку шумел проспект, оживленный в это время суток. Парк же, наоборот, казался притихшим и поникшим: листва облетала, на дорожках блестели лужи от недавних дождей, в искусственном пруду жались к железобетонным стенкам утиные стайки. Наступала осень – метафизическое время года, особенно здесь, в Петербурге: отчужденное, бескрайнее и потустороннее.

 Есенин повесился здесь, Башлачев вышел в окно здесь же. Петербург был городом слома и надрыва; он бесцеремонно вторгался в судьбы людей, меняя их навсегда. Здесь постоянно шла борьба: борьба между человеком и городом, между личностью и окружающим ее миром, оскаленной тысячами зубов объективной реальностью. Пограничные времена года, вроде весны или осени, обостряли эту борьбу, вводя людей в пограничные же состояния, когда с одной стороны оказывалось бесконечное одиночество, с другой – жажда жизни и деяния.

 Я не заметил, как ко мне на скамейку подсел какой-то мужик, потрепанного вида, с бутылкой «Охоты Крепкой» в руке. На вид ему было лет сорок. Не опустившийся алкоголик, но видно, что крепко пьющий. Он судорожно глотал из своей бутылки, и я мог уверенно предположить, что у него долгоиграющее похмелье. Одет он был в косуху и потрепанные джинсы. Наверное, какой-нибудь старый рокер, который так и не просек, что Цой умер, СССР распался, а жизнь продолжилась.

 Я достал пачку сигарет из кармана, выудил одну штуку и сунул ее в рот. Мой сосед сделал еще один глоток и повернулся ко мне:

 - Закурить не найдется?

 Я протянул ему пачку, которую еще не успел убрать в карман. Он вытащил сигарету и благодарно кивнул. Достал из кармана косухи зажигалку.

 - Здесь живешь? – спросил он.

 - Да, неподалеку.

 - И я тоже. Всю жизнь на Охте прожил.

 - Я недавно. Из другого города приехал.

 - Понятно. Меня Серега зовут.

 Я представился.

 - Давай, за знакомство, - сказал Серега, - и протянул свою бутылку. Я стукнулся своей бутылкой об его:

 - Давай.

 Мы выпили, каждый из своей тары. Я докурил и бросил окурок под ноги, вдавив его носком туфли в землю, мусорных урн в парке почему-то не было.

 - Выполз вот воздухом подышать, - продолжил Серега, - вчера поддали хорошо, до сих пор плохо.

 - Ничего, сейчас полегчает, - я показал на его бутылку.

 - Если бы… уже третью пью, а до сих пор мутит. Лучше бы водки.

 - С водки уберет сразу, чего хорошего?

 - Может, и уберет. Только все равно лучше.

 Помолчали.

 - А хочешь, я тебе стих расскажу, собственного сочинения? – прервал молчание Серега.

 - Валяй, если есть желание. – Я глотнул пива и отметил про себя, что в бутылке его осталось на самом донышке.

 Серега откинул голову, нахмурил лоб, что-то вспоминая, и затем изрек:

У Карлсона спиздили мотор,

Когда он спал, уткнувшись мордою в варенье,

Проснувшись, понял: это приговор!

И сделал с крыши шаг без капли сожаленья…

Летя над ржавчиной стокгольмских крыш,

Кричал: прости меня, Малыш!

Надеюсь, что простишь…

 Вот так. Стих мне, в общем, понравился. Довольно необычно. Возможно, Серега был не так прост, как показалось мне сначала.

 - Хороший стих, - сказал я.

 - Единственный нормальный стих, который я написал, - самокритично заключил Серега, - остальные – полное говно.

 - Понятно.

 - У тебя пиво кончилось?

 Я кивнул.

 - У меня тоже. Давай скинемся – водки возьмем.

 Я прикинул, чем это может закончиться в перспективе. Вообще пить водку не входило в мои планы. С другой стороны, выпить немного – грамм сто – может, и не помешало бы, настроение располагало. Главное – не напиться, повторения назавтра сегодняшних офисных мучений мне не хотелось.

 - Давай, только немного.

 В итоге Серега выскреб из карманов лишь железную мелочь, и водку мне пришлось покупать практически целиком на свои. Я взял пол-литра и бутылку лимонада. Сам выпью немного, остальное пусть приговаривает Серега, если захочет, - решил я.

 Мы вернулись на скамейку, на которой познакомились. Серега взял у меня бутылку и разлил водку в пластиковые стаканы, которые мы тоже предусмотрительно купили. Я разлил лимонад.

 - Давай, за все хорошее, что было и будет, - Серега поднял свой стакан.

 - Будем! – наши стаканы стукнулись боками.

 Серега тут же опрокинул содержимое стакана в глотку, при этом слегка сморщившись, и уткнулся носом в рукав – видимо, занюхать. Я выпил в два глотка и сразу запил лимонадом. Водка была так себе.

 - Ядреная, зараза, - сказал приободрившийся Серега, когда оторвал свое лицо от рукава.

 - Нормальная.

 - Да уж, бывало и одеколон пили, так что в самый раз, - Сереге сделал движение рукой, - дай закурить?

 Я протянул ему сигарету и закурил сам. Тепло от водки расползлось по пищеводу.

 - Как там твое стихотворение, самое лучшее? Не расскажешь еще? – спросил я Серегу.

 - Отчего же, - и Серега повторил свой опус про Карлсона. При повторном прослушивании стихотворение мне понравилось еще больше, чем в первый раз; в нем при всей его простоте присутствовала определенная емкость, тонкое наполнение: при желании там можно было найти множество тем, от банального пьянства с последующим самоубийством до разочарования в жизни после безрезультатных поисков ее смысла. Не знаю, какой месседж вкладывал в него сам автор, но подумать было над чем.

 - Ничего так.

 - Да говно это все, стихи там, рассказы. Я раньше пробовал писать, только потом бросил. Неинтересно. Неинтересно и не нужно. Никому. Даже самому себе.

 - Не скажи.

 - Да ладно, все это понты и для понтов – я тебе так скажу. Все эти книжки, писульки. Люди делают деньги – и это главное. Потому что деньги правят миром. Не президенты, не мудрецы и, уж тем более, не поэты. Вообще не люди. Деньги. Бумага. Вот это действительно важно, остальное – говно.

 - Как знаешь…

 - А ты чем занимаешься по жизни?

 - В смысле?

 - Ну, работаешь где?

 - Менеджером.

 - По продажам?

 - Ага, - я затянулся сигаретой.

 - Вот видишь: ты продаешь, кто-то покупает, а главное что? Главное не то, что ты продал и не то, что кто-то купил, главное, что деньги перекочевали из одного кармана в другой. Поменяли место жительства. Потому что они в этом мире – важнее всего.

 Почему сейчас менеджеров так много? Да потому что вся история человечества – это история эволюции товарно-денежных отношений, и сейчас – мы приблизились к ее вершине: мы исключаем человека из истории и оставляем только деньги. А человека – прислугой при них. Менеджером.

 - Может, ты и прав.

 - Прав, еще как прав. Давай по второй?

 - Давай.

 Мы выпили еще.

 - А я сейчас нигде не работаю, - продолжил Серега, - по лету подсобником работал на стройке, да с деньгами нагрели – уволился. У вас там, кстати, строители не нужны? Я все умею: и варить, и кладку делать, и окна пластиковые могу ставить – доводилось работать.

 - Нет, не нужны. Только менеджеры. Мы программным обеспечением занимаемся.

 - Ага, понятно. Менеджером не могу. Не умею я деньги из пустоты создавать – хоть убей. Руками могу, приладить там что, починить… а менеджером не могу.

 - Бывает.

 - А видишь: все из-за денег. Летом работал, в Комарово коттедж строили загородный одному упырю. У него этих денег – хоть жопой ешь, директор какой-то там фирмы, типа твоей, наверное… на «Лексусе»» ездит, жена тоже на «Лексусе», у дочек поскромнее машинки, но тоже не наши, а жадный – до жути.

 - Потому, видимо, и богатый…

 - Ага, потому. За копейку для работяги удавится. По итогу нагрел нас с мужиками при расчете. Кинул копейки, остальное, сказал, потом. А когда потом? Знаем – проходили уже. Разводит, значит. Я ему так и сказал: «Мудак ты, а не человек». И уволился. Мужиков он все завтраками по поводу зарплаты кормил – они остались. Хотя сейчас, наверное, и они поувольнялись – сомневаюсь, что он им в результате что-то заплатил, натура такая – сволочная.

 - Хозяева жизни, что сказать.

 - Козлы они, а не хозяева. Я с мамой живу, так она правильно говорит: все к нам вернется, не здесь, так там – на небе. Чем больше обманул, забрал чужого – тем больше с тебя по итогу и спросят… Думаешь, он хозяин? Да он раб, слуга самый, что ни на есть. Холоп своих денег. Ради них что угодно сделает, не подумает. Надо будет – и жену и дочек продаст. Поэтому не хозяин он, раб. Вот мы с тобой хозяева…

 Серегу понесло, я предложил еще начислить. Серега не отказался. Мы накатили.

 - А стихи – это полная ерунда, говорю тебе. Жизнь нынче другая – не до стихов. Да и всегда такая была. Ад, а не жизнь. Ежели здесь люди друг друга из-за денег, жалких бумажек, по сути, накалывают, что тогда говорить? Им прямая дорога в Ад, не иначе. Вот и живут ради Ада, получается. Его лишь и наследуют. Здесь жируют, воруют, юлят, а там, - Серега сделал неопределенный жест, видимо, указывавший на местонахождение его личного эквивалента загробного мира, - на сковородках жарятся. Замкнутый круг. Тут деньги все решают, а там – расплата за них. И черт его знает, каким путем идти. Точно не до стихов… Ты в Бога веришь?

 - Честно?

 - Ну а как?

 - Нет.

 - И зря. Он есть, говорю тебе. И он все это видит. Специально, может, даже создает такие условия, подстрекает. Не сам лично, конечно,– через Сатану. Потому что не нужен ему там, на небе, мусор всякий, люди нужны. Как мы с тобой, - Серега автоматом записал меня в святые, - трудяги. А здесь бабло разбрасывает – живи, обманывай, кидай, коли хочешь. Только запомни: путь в Рай тебе закрыт, тебя Сатаны царство ждет. Вот и выбирай, дружок…

 - Ты не обижайся, - прервал я Серегу, - но мне кажется, что те, которые тут хорошо живут, и после смерти в накладе не остаются. Сам же сказал, что стихи не главное, главное – деньги.

 - Э, нет! Я сказал, что главное деньги, потому что это как экзамен. Проверка на вшивость. Чтобы Бог понял: паразит ты или не паразит. Конечно, главное деньги – но только для тех, кто обречен. Обречен вместе с этим миром…

 - Чего-то я тебя не понимаю…

 - А и не понимай. Не важно это. Будь душой чист и в Бога верь. И все будет нормально. У нас там еще осталось?

 Бутылку мы опустошили только наполовину.

 - Осталось.

 - Наливай тогда.

 Я налил и глянул на часы. Около восьми вечера. Ладно, торопиться некуда, посижу пока.

 - Будем? – сказал я, протягивая стакан Сереге.

 - Будем!

 В голове после выпитого немного зашумело. Значит, скоро пора притормаживать. На проспекте прогромыхал трамвай, его грохот завибрировал у меня в ушах. Точно, пора.

 - Вроде полегчало, - нарушил молчание Серега.

 - Ну, и слава Богу!

 - Вот видишь, в Бога не веришь, а поминаешь.

 - Брось. Это устоявшееся выражение.

 - А почему устоявшееся? Потому что Бог – это вечное. Непреходящее и негаснущее.

 - Спорить не буду.

 - И не надо.

 Откуда-то возле скамейки появилась пожилая женщина, аккуратно одетая, в очках, напоминающая внешним видом школьного учителя. Она с укоризной посмотрела на меня, потом на Серегу.

 - Опять пьешь? – спросила она. Вполне естественно я предположил, что вопрос адресован Сереге; тот, в свою очередь, повернулся в сторону женщины.

 - А, мама, привет! – как ни в чем ни бывало поприветствовал Серега женщину. Значит, это была его мать, с которой он жил. – Не пью, а выпиваю. Совсем немного…