Собака Раппопорта. Больничный детектив Смирнов Алексей

6

Хомский объявился посреди ночи, помятый и злой, от него несло могильным холодом.

— Меня словно черти драли… там, — пояснил он неопределенно. — Живите, доктор, покуда живется. Живите… Там — льды, и они обжигают…

Иван Павлович лежал после капельницы вконец одурелый и ослабленный. Голова работала отвратительно, однако он помнил последние слова, услышанные прежде, чем он удалился в небытие.

— Вы говорили, — слабо пробормотал он, — о статье и семейном положении…

Хомский одобрительно улыбнулся:

— Молодчина, доктор! Пошарьте — не завалялся ли где-нибудь пузырек с боярышником… Вам надо восстановить силы.

Оглашая палату слабыми стонами, Ватников свесился с постели, запустил руку под кровать — пока полностью не перевалился на пол. Там он уже залез под нее совсем и отодрал специально пригнанный кусок плинтуса: да! Пузырек нашелся, он ждал Ивана Павловича…

Внутри Ивана Павловича зарокотал и заработал давным-давно убитый рвотный рефлекс, переработанный в кашлевой. И кашлял он до того, как выглотал пузырек, а не после, и слезы катились градом по его одутловатому лицу.

Хомский же восседал на пустующей койке совсем повеселевший и оживленный. Он ткнул кривым пальцем в пружинную сетку:

— Разгильдяйство у вас, бесхозяйственность! Платная палата, люкс — а место пустует. А другое по несовременной милости оставили за вами…

— Николаев блатного готовит, — предположил Ватников, утирая слезы.

— Да? А и верно. Подготовит, если усидит на месте — а мы и втроем заживем преотлично, правильно я говорю? — Сыщик посерьезнел. — Статья и семейное положение: спляшем от этого. Наш подопечный заведовал солидным, авторитетным отделением в Академии — и вдруг уволился по собственному желанию. Вы же уже не первый год варитесь в этом котле, дорогой доктор. Вы знаете, что так не бывает. Что-то произошло, и ему указали на дверь — по-хорошему. Униженный, разжалованный начальник — жуткая личность. Имейте это в виду. Он затаил камень за пазухой, он вынашивает месть и надеется возвыситься заново, но уже здесь. Женат? Конечно, мерзавец женат! Ставлю тысячу против одного — нет, против нуля — что он наплел вашей бронеславной секретарше сказочных небылиц. О его семье она, ручаюсь, не имеет ни малейшего представления. Она — увядающая дама, одинокая, она пойдет за ним на край света: шпионить за шефом, заманивать в ловушки почтенных и заслуженных стариков, деятелей науки… разбрасывать собачье дерьмо, собранное во дворе… Что вы на меня так смотрите? — Иван Павлович и впрямь слушал Хомского, как завороженный: откуда тот набрался такой риторики? — Все гадаете, кто запускает собак? Их никто не запускает — их никто и не видит! Это ложный след, отвлекающий маневр! Видят только одну… А остальных — к чему они здесь? Они бы и днем здесь вертелись, и тайна перестала бы оставаться тайной… Напрягите мозги, Иван Павлович! — здесь Хомский возвысил голос и затрубил: — Напрягите!

Воцарилось безмолвие как бы на полчаса. И Хомскому, набравшемуся паранормальных способностей, отчетливо было слышно, как скрипят у Ватникова мозги, а отдельные извилины, даже цельные мозговые тяжи прямо лопаются от избыточного натяжения.

— И что теперь? — прогремел Хомский, подобный второстепенному греческому богу. — Что теперь?

— Теперь… — мучительно соображал Иван Павлович. — Теперь… наш путь лежит…

— Так, — кивал Хомский. — Ну?

— В Академию! — осенило Ватникова.

— Правильно, — облегчение, испытанное Хомским было велико и откровенно, он вдруг утратил над собой власть и немного расплылся, поредел, заполнил пространства больше, чем требовалось заурядному индивиду. Но Иван Павлович отнесся к этой незадаче снисходительно: он был воспитанный человек и не дергался, когда в его присутствии рыгали, например, или выпускали газы — а здесь, как он догадывался, случилось нечто подобное, столь же непроизвольное и конфузное.

— Пойдемте сейчас! — Иван Павлович вскочил на ноги, но его зашатало, он повалился обратно.

— Куда, куда, — засуетился Хомский, плотнея с каждым слогом. — Еще ночь на дворе, какая может быть Академия!

— Тогда собаку… она разгуливает как раз сию минуту… вы слышите, как она воет?

Действительно: издалека донесся леденящий душу вой.

— Может быть, это вовсе не она, — поспешил возразить Хомский. — Может быть, это милиция или скорая помощь. Поехали кого-нибудь спасать. Возможно, они привезли кого-то спасенного…

Спор затянулся; вой длился себе, меняясь тональностью и временами действительно напоминая не то сирену, не то автосигнализацию; иногда он смолкал.

Было пять утра, когда Хомский и Ватников на свой страх и риск решили спуститься хотя бы в приемное — куда уж там ехать до Академии — и посмотреть.

Прав оказался Хомский: приехала скорая.

По коридору разгуливал ее сотрудник, старичок лет восьмидесяти, в фирменном облачении. Он посмеивался, чесал себе промежность, показывал гениталии.

Старичок интересовался сквозь смех:

— Где у вас тут пописать?

— Вот, — ему указали на ведро, он помочился.

Сыщики стояли в сторонке и сумрачно наблюдали за ним.

Вскоре вышел Васильев: сегодня выдалось его дежурство. Он сослепу не признал коллегу, задал вопрос:

— И что это дедок такой веселый? Ходит везде, членом трясет…

— Да он не веселый, он пьяный.

Доктор со скорой был до того стар, что позабыл не то умереть, не то уволиться. Хомский поводил за ним Ивана Павловича; со старичком за компанию они заглянули во все закоулки, осмотрели подсобные помещения — мерно стрекочущая тишина, рабочая обстановка. Разве только в одной смотровой Раззявина принимала инфаркт, который двумя часами раньше привез доктор Кузовлев. Доносился неприятный диалог:

— Ну, где у вас инфаркт?

— Да вот же он. Кашляю, горло болит, сопли из носа…

— Но почему же инфаркт?

Снисходительно:

— Сердце ведь слева?

Напряженная тишина.

— Ну, допустим.

— Так вот из левой ноздри сопля длиннее раза в два. Все тянется и тянется — это инфаркт!

7

— Вам надо остерегаться процедур, — посоветовал Ватникову Хомский. — Особенно капельниц. Я не думаю, что вас собираются убить, но вывести из строя могут. Вы будете лежать пластом до самого конца — Николаева или Медовчина. Медовчин, повторяю, вероятнее, потому что Дмитрию Дмитриевичу и без того конец. Его выпроваживают на пенсию. Я слышал, как разговаривали в узельной… в бельевой то бишь. Санитарки. Они говорили совершенно недвусмысленно.

Иван Павлович лежал неподвижно и смотрел в потолок.

— Надо прокатиться в Академию, — сказал он твердо. — Пока я еще полон… наполовину полон сил.

— Ну и поехали прямо сейчас! — воскликнул Хомский.

— И хорошо бы еще завернуть в аптеку…

— Не возражаю. Правда, это создаст помехи — в Академии вас унюхают, доктор.

Ватников отмахнулся:

— Это же вояки. Они и носом не поведут…

— Это верно, — согласился Хомский. — Вы выплюнули таблетки?

— Разумеется, — Иван Павлович даже позволил себе шутливо козырнуть Хомскому. К сожалению, это заметил Миша, и Ватникова смутило понимающее выражение его лица.

— Надо спешить, — проскрипел сыщик. — Держите себя в рамках, мой дорогой друг. Не надо этой бездумной удали, этого шапкозакидательства… И очень прошу вас: когда разговариваете со мной — не раскрывайте рот. Вы влипнете в какую-нибудь историю.

Иван Павлович, которого еще изрядно пошатывало после вчерашней капельницы, переоделся в выходное платье, взял трость. Он обратил внимание, что Хомский, вечно державший руки в карманах кофты, вытянул ее уже до пят и этим в какой-то мере уподобился настоящему призраку, каких рисуют.

— Академия — крепкий орешек, — рассуждал Хомский. — Это тебе не отдел кадров в сонном королевстве. Там нужен подход и маневр, то есть хитрость.

— Рыться в делах меня точно не пустят, — убежденно отозвался Ватников, спускаясь по лестнице и обессиленно держась за перила.

— Обойдемся без дел. Мы побеседуем с униженными и оскорбленными — такие всегда найдутся.

Вышли не сразу, предварительно заглянув к Бронеславе Виссарионовне. При виде их она встала из-за стола и повернулась спиной. Она глядела в окно, а Ватников, науськиваемый Хомским, безжалостно добивал ее, вколачивал гвозди куда придется:

— Вы поддались ему, но негодяй женат. Можете не отвечать нам… мне. Он обманул вас. Вы служили ему верой и правдой, и даже неправдой. Вы собирали по его указке собачье дерьмо, оставались в администрации на ночь и подло, подло разбрасывали… Женюсь! Вот что сказал вам этот мерзавец. Женюсь, когда усядусь в николаевское кресло. И вы, вы… Вы заманили заслуженного человека, по склеротичности своей падкого на сладкое, на лестницу, к запертой библиотеке… вы наплевали на его труды и доброе сердце… или было иначе? Вы попросили его о помощи, и старый добряк не мог отказать вам в пустяковой операции?…

Гоггенморг не сказала ни слова. При последних обвинениях она взялась за сердце и стала медленно оседать. Иван Павлович проворно подхватил ее, пересадил в кресло и щедро облил водой из графина. Он вышел молча, не требуя признаний — вид этой женщины был красноречивее любых слов.

— Молчит — значит, ответить нечего, — суетился рядом и приговаривал Хомский. — Соглашается…

До Академии было три остановки трамваем; денек выдался неплохой, и сыщики решили прогуляться пешком. Побывали в аптеке. Пока они шли, Хомский снисходительно посвящал Ивана Павловича в тонкости следствия.

— Начальник всегда остается начальником, особенно армейский. Ведь он заведовал кафедрой! Студентки стайками, вы представляете?…

— Это же Военно-Медицинская Академия, — смущенно напомнил ему Ватников.

— Хорошо — курсанты стайками… Тем острее потеря… Это же понижение — не иначе, как за какой-то проступок! Д'Арсонваль молод, честолюбив и абсолютно аморален. Посмотрите, как он использует людей!

— Я вижу, — медленно молвил Ватников, помахивая на ходу тростью и сладостно раздувая ноздри, обоняя ветер, и небо, и землю с водой. — Однако почему так мудрено и хитроумно? Нельзя ли было подловить Николаева на чем-то реальном? Зачем городить огород с санитарной службой… да и собака — что это за собака?

Хомский воздел обвиняющий перст:

— Собака чрезвычайно важна, мой друг! Она обнажает беспробудное пьянство, царящее в вашей богадельне… Она привлекает внимание… В ее реальности возникают сомнения — и хорошо! Смотрите, до чего допился наш контингент, господа проверяющие!

— А смерти? Зобов и Рауш-Дедушкин — к чему это?

— Лишняя смерть никогда не помешает… Что это за больница, где люди мрут на лестницах и в коридорах? Неважно, от чего… Здесь нужен новый руководитель, желательно из служивых, суровый пастырь с железным жезлом! Я даже, любезный, могу порассказать вам о Зобове, — Хомский перешел на таинственный шепот. — Недавно мне удалось побеседовать с ним лично…

— С Зобовым? — у Ватникова упало сердце.

— С ним. Контакт еще слаб, он желает лучшего — контакт желает, не Зобов… но кое-что мне старик успел нашептать… Вы знаете, зачем он поперся на физиотерапию в такую рань? Ему дали талончик! Начмед своей собственной рукой выписал ему талон на совершенно немыслимое время. Несчастный исправно потащился… Скажу еще страшное: от Зобова негодяй и узнал о собаке-волке… Зобов лечился очень давно, времени реализовать сатанинский замысел у начмеда было достаточно. Ему понравилась легенда о Каштанке…

— И где же талончик?

— Пропал, конечно! — с издевкой крикнул Хомский. — Потом, когда вокруг началась суета. И мне понятно, в чьем кармане он пропал. Зобов пришел в пустынный коридор, и там…

Они не заметили за беседой, как добрались до места. Академия молча раскинулась перед ними, неприступная и негостеприимная.

— И там… — в ужасе прошептал впечатлительный Иван Павлович.

— Да, там… — задумчиво проговорил Хомский. — Он умер, уверенный, что видит свою собаку-волка. Он бежал от нее… Что там было такое — именно это нам сейчас и предстоит выяснить. Вы уже слышите этот странный лай собак? Не слышите? Вот это и странно: они не лают… Их нету здесь…

8

Да, было на что посмотреть в холодном и величественном вестибюле Академии. В нем не было ни малейшего сходства ни с самой "Чеховкой" — невзирая даже на памятник-фонтан собаке Каштанке, который там подумывали установить в память о легенде на федеральные деньги — ни с ее отделом кадров. Огромное, пустынное, каменное пространство-мешок, где эхо караулит повсюду; входные ворота ада, куда не заходят, имея в сердце надежду. Широкая лестница уходила вверх, и только там, на крохотном пятачке, теплилась жизнь: стояла будка привратника-ключника, и тот склонился над чаем и журналом посещений, вооруженный пистолетом, свистком и бронированным стеклом.

Ватников и Хомский стояли внизу, ощущая себя ничтожными астероидами в глубинах недружественной вселенной — не сюда ли проваливались они после капельницы, не здесь ли скитались их неприкаянные души?

Давила лестница, давил потолок, давили в спину дубовые двери в полтора человеческих роста, а плиточно-мозаичный пол не принимал и отталкивал, гнал, понуждая скользить под взглядами маслянисто-черных людей с восковыми лицами — с исполинских портретов, среди которых все были одинаковы и едва ли не святы: Сеченов, Бехтерев, Павлов, Мудров, Пирогов и Луи Пастер. Это была страшная, препарирующая святость, наводившая на мысли об ужасных саквояжах и чемоданчиках со щипцами и крючьями, о скорбных тазах с нагретой водой, клистирах, полотенцах и почему-то — об усатых дореволюционных акробатах в полосатых трико, которые демонстрировали мускулы с афиш и последних страниц газет.

Иван Павлович устал от путешествия, но негде было присесть; Хомский шнырял по вестибюлю и хмурился.

— Мы не пойдем к вахтеру, — постановил он наконец. — Я говорил, что здесь нету собак — я ошибся… такая собака сидит, и это не просто пес, это цербер…

По опыту Ватников знал, что всякая напыщенность имеет свою изнанку.

— Надо искать, — сказал он просто. — Черный ход, заднюю дверь… Не ходят же здесь санитары, а ведь как-то они проникают в стационар…

Поскольку он был абсолютно разумен в своем рассуждении, такой ход нашли уже через десять минут. Отвратительная, будто измазанная вековой сажей лестница, вывела их сначала в один коридор, потом — в другой. Навстречу стали попадаться люди: в халатах и без халатов, в пижамах, костюмах, с бумагами, с костылями…

— Нам надо найти кого-нибудь мелкого и злого, но информированного, — посоветовал Хомский. — Спросите, дорогой доктор, где тут у них оперативная хирургия, а там поглядим.

Кафедра оперативной хирургии, что выяснилось довольно скоро, располагалась в другом корпусе за номером восемнадцать. Он, к счастью, стоял во дворе напротив, и не было надобности в его поисках миновать пятый, десятый, двенадцатый и так далее. Внутри товарищам продолжало везти: они наткнулись на словоохотливую уборщицу, которую покорили тем, что Ватников аккуратно перешагнул через свежую расстеленную тряпку и попросил тапочки.

Старуха расцвела, хотя и напустила на себя грозный вид.

Она буркнула, что тапочки в гардеробе, но можно пройти и так, потому что все едино насрут.

— Вы дамский угодник, доктор, — игриво заметил Хомский. — Не подумать ли вам о женитьбе? Шучу, мой друг — я не переношу женщин. Они вздорны и мешают воспринимать логику боярышника и овсянки…

— Мы, собственно, и не на саму оперативную, — приветливо молвил Ватников, — мы ищем одного человека, он тут заведует. Его фамилия — д'Арсонваль.

— Ну и ищите себе, — проворчала старуха, разглаживая складки на тряпке. — Сто лет будете искать. Его здесь давно нет, уволился. Его уволили — ушли, вы понимаете?

Иван Павлович изобразил несказанное изумление:

— Ушли? Но за что же? Как такое возможно?

— Да за то же, за что и всех. Оргии устраивал с девками, а с виду приличный человек. И опыты ставил зверские… тошнило даже наших докторов. Приманивал собак, развел их целое стадо, тренировался на них — и не только со студентами, а и в одиночку. Ему, видите ли, нравилось скотину истязать… От него остался музей — страх берет, какие уроды… Но собаки его любили — за ним и сбежали, небось, где он там сейчас обретается…

— Музей? — Ватников вцепился в это слово мертвой хваткой. — А можно нам посмотреть хоть на музей?

— Кому это — нам? — впервые удивилась уборщица. — Кто это — мы?

— Это я ради шутки, — Иван Павлович выстроил реверанс. — Я один. Посмотрите — со мной никого нет.

— Я и вижу, что никого — слепая, что ли? Пойдемте, — она загремела ведром и пошла прочь. Ватников тигром последовал за ней. Хомский бесшумно шел рядом, кутаясь в кофту.

Старуха привела их в кабинет, каких миллионы: во всех институтах, в любом университете существует такой кабинет с дверью без ручки, с дырой на месте замочной скважины, но странным образом запертый и никогда не используемый. Проводница, однако, завела в отверстие некий предмет, напоминающий фомку, и дверь отворилась. Внутри царил удушливый полумрак; шторы были задернуты, воняло формалином и какими-то другими лекарствами. Это был склеп, тихое место, но визги и вой как будто последовали сюда с операционного стола, впитались в стены, замерли на потолке, запутались в паутине.

— Лампочка перегорела, — посетовала уборщица. — Но и без нее видно. Ишь, душегуб, нехристь…

Она вышла. Ватников и Хомский медленно двинулись к застекленным шкафам красного дерева. На полках стояли старые, мутные банки, жидкое содержимое которых имело оттенки от ядовито-оранжевого до грязно-коричневого; иногда попадалось угольно-черное и мертвенно-бледное.

9

— Это какая-то дьявольщина, Ватников, — Хомский вцепился в руку Ивана Павловича, и тот на мгновение почувствовал стороннее прикосновение.

В отличие от Хомского, Ватников бывал в анатомических музеях, где видел анатомию нормальную и анатомию патологическую: людей. Сросшихся уродцев, скрюченных анацефалов — с выпученными глазами и лишенных лба; попадались ему и совершенные зародыши на стадии млекопитающих, рыб и просто какой-то плесени, биомассы; не привыкать ему было и к пуповинам, свернутым на манер пожарного шланга — но то были все-таки люди, печальные и наглядные примеры для обучения жизни вообще, плоды разгульной и неправедной жизни, жертвы досадного стечения обстоятельств — химических факторов, влияний лучевых и паразитарных, добыча инфекции, дань естественному отбору.

В этих же банках содержались собаки. Изредка попадались здоровенные баки с цельными экземплярами, чаще — сосуды поменьше, с фрагментами тел, и всякий фрагмент отличался каким-то привнесенным уродством, противным природе. Утроенные хвосты, расщепленные морды, понашитые добавочные уши, усеченные лапы, фигурные, лобзиком обработанные, черепа. Эти безмолвные монстры, забытые и ненужные никому, являлись образцовой историей болезни, составленной не на бумаге, а из одних вопиющих фактов безумия и садизма.

— Теперь, доктор, вас больше не удивляет существование пятой ноги? — негромко осведомился Хомский.

Ватников покачал головой.

Д'Арсонваль представился ему вурдалаком, отменным хамелеоном, оборотнем.

"Он сам вервольф — он, а вовсе не его собака", — подумал Иван Павлович.

— Уже неважно, за что его турнули, — снова заговорил Хомский. — По-моему, доктор, мы увидели достаточно. Но собаки любили его. Он кормил их, приваживал их, и они отправились туда же, куда и он.

Иван Павлович отошел и привалился к косяку. Его ноги мелко дрожали. Элегантный, улыбчивый, неизменно бодрый начмед отныне и навсегда превратился в помешавшееся кровожадное чудовище.

— Пойдемте отсюда, Ватников, — негромко позвал Хомский. — Пойдемте из этого скромного храма.

Уборщицы уже не было, и без нее им сделалось немного лучше. Они вышли во двор, но не воспользовались калиткой: Хомский потянул Ватникова обратно в вестибюль, в главный корпус.

— Я хочу вам кое-что показать, — пообещал он с сухой усмешкой.

Шаги Ивана Павловича отдавались гулким эхом, когда они с Хомским остановились посреди вестибюля. Кабинка вахтера по-прежнему светилась казенным светом, безразличная ко всему, что не пересекало невидимую черту.

— Посмотрите сюда, — церемонно пригласил Хомский, простирая руку к портрету Луи Пастера. — Вы ничего не замечаете?

Ватников с сомнением покачал головой.

— Напрасно, — осудил его Хомский. — Постарайтесь сгустить меня в умозрении, а я поднимусь повыше…

Он оттолкнулся от пола, взлетел, завис у портрета и перегородил его на уровне переносицы. Ватников присмотрелся и схватился за грудь. Второй раз за последние дни его вынудили припомнить небесные силы. Да, так он снова и сказал: силы небесные!

С портрета на него внимательно и кротко смотрел д'Арсонваль.

— Эти французы — великие шалуны, — заметил Хомский, приземляясь рядом. — Ну что же, пойдемте домой. Мы увидели все, что хотели.

Они уже приблизились к дверям, когда Иван Павлович на миг задержался.

— Постойте, — произнес он нерешительно. — Вот что, собственно говоря…

Хомский недоуменно ждал продолжения.

— Вы не могли бы… не могли бы прикрыть еще и Павлова?

Пожав плечами, Хомский воспарил и выполнил просьбу Ватникова. Тот долго, не отрываясь, смотрел на портрет, стараясь проникнуть за стеклышки нарисованного пенсне.

Хомский не спрашивал, а Ватников не стал объяснять. Но по пути к больнице он скорбно твердил про себя: "Бедный, бедный Дмитрий Дмитриевич!.." Иногда он, впрочем, сбивался и начинал жалеть Медовчина и почему-то — намного реже — Каштанова.

10

Хомский видел, как тяжело Ивану Павловичу, и не тревожил его понапрасну.

Он только со значением предупредил Ватникова:

— До первого ЧП…

И тот отлично понял, на что намекает сыщик. Вернее, приблизительно догадался, потому что ЧП могло касаться самого Ватникова и закончиться его выпиской или переводом, но также оно могло касаться больничной жизни: что-то произойдет, поднимется шум, и преступник, уже почти разоблаченный, не замедлит выпустить на тропу войны своего пса. Многие злодеяния совершаются под шумок и выдаются, к примеру, за несчастные случаи.

Иван Павлович сделался крайне внимательным и присматривался ко всему, что видел. Пощупал кружку для сбора пожертвований на будущий памятник Каштанке. Кружка была привинчена к закладному шесту, ибо не ставить же при гардеробе закладной камень, и Ватникова отогнал насупившийся охранник-казак. Он очень не любил, когда трогали кружку, и полагал, что долг его, главным образом, и заключается в ее охране.

"Где же кружка?" — он неизменно просыпался в поту с этой мыслью и звал няню — какая поближе случится, санитарку.

Кружка оказывалась на месте, и казак шел умываться.

Иван Павлович поднялся к себе на этаж и затеял всюду ходить и вникать. Заглянул в процедурную к Мише, где тот подмигнул ему и показал шприц; навестил узельную, сунулся в ординаторскую. Васильев поднял на него глаза — "Я ничего, я просто так гуляю, работайте, простите", — залепетал Иван Павлович, пятясь.

Где же собака?

Его прошибла дрожь: конечно, она в библиотеке! Это наверняка д'Арсонваль специально запер библиотеку, чтобы держать там свою тварь… Что значит — некому работать? Ватников специально наводил справки, расспрашивал Оксану и Лену, да и Марту Марковну беспокоил: все они пребывали в полной уверенности, что дело в нехватке кадров. Нелепая отговорка… Прежняя библиотекарша страдала старческой тугоухостью — и Бог с ней! Многая лета… Любая санитарка на ее место, да на полставки, да за формуляры… плевать в потолок…

Ватников заметался по коридору, раздираемый острым желанием немедленно выломать к черту библиотечную дверь и расправиться с животиной. А заодно и с ее холеным хозяином…

— У вас нет револьвера, доктор, — глухо и скорбно напомнил ему Хомский, сочувственно плывший рядом.

…Из палаты, где лечили Лиду, доносился плач: она тоже оплакивала собаку, но уже не какую-нибудь прооперированную начмедом, а свою, готовую ощениться не сегодня завтра.

Ватников заглянул к ней и попытался утешить — старыми психиатрическими приемами, которых не мог забыть, ибо они въедаются в плоть и кровь и не страдают даже при болезни Альцгеймера. Но Лида нынче выглядела наглее и презрительнее. Помощь Ивана Павловича она бесцеремонно отвергла.

— Вы, доктора, не можете сделать простейшего дела!

Как пример неудачной психотерапии она нехотя, сквозь зубы рассказала ему историю своего детства, когда была еще девочкой-подростком.

Давным-давно ей снился слон — как он ее настигает и насилует, а она сначала ломается для виду, а потом уступает.

Девочка зачахла. Хотела яйцо вкрутую и всмятку, ей подавали, но она не кушала, а только думала о таких яйцах, желая из первых сделать вторые. Иссохла, изнемогла и перестала выходить на прогулки. И даже не ходила на каток резвиться со сверстниками. Тогда-то ее папа, известный в городе толстосум, договорился в зоопарке, и ночью девочке привели в комнату большого слона, устроив специальный настил. Этим доктор думал устранить причину симптома.

Но слон был безучастен. Он съел морковь, выпил воды, насрал кучу и задремал. Девочка пролежала всю ночь без сна. Утром она презрительно сказала:

— Все вы, даже самые большие — такие!

И поправилась за пару дней посредством мелких пиявок. А заодно приказала папаше уволить шофера и еще пару широкоплечих бодигардов.

— Вот и вся ваша психиатрия! — закончила Лида торжественно и безжалостно.

Иван Павлович не нашелся с ответом. "Сколько же ей лет?" Ему казалось, что он когда-то и где-то читал нечто подобное, но память капризничала и, словно леший в дремучем лесу, выводила его то на Маршака, то на Бианки.

Он симулировал приступ кашля и вышел от Лиды расстроенным, но не обиженным — еще один психиатрический навык, впитавшийся намертво: не обижаться на умалишенных.

Делать было решительно нечего, и он по уже укоренившейся привычке побрел в приемный покой караулить какой-нибудь интересный случай. Там он утешился возле незнакомой бабушки, мирной и мягкой, с сердечным приступом, которая ожидала кардиолога — второй час.

Она встретила Ватникова как родного и сразу пустилась рассказывать про врачей: "И сказал мне ушной: у тебе, Кудряшова, вся перепёнка хрящой затянувши. А камень обцапал желчный проток, и в кровь пошел белый рубин".

— А здесь меня приложили к стеночке. Я сознание потеряла, а народу было много, и вот соседка-то моя меня толкает локтем и булку в рот сует: на, на.

Иван Павлович вдруг осерчал:

— Зачем человеку с сердечным приступом совать в рот булку?

— А потому что булка — это Хорошо, — просто сказала бабушка. — Это Благо. Если ближний попал в беду, то ему надо чистосердечно помочь.

Ватников попробовал на вкус слово "Благо" и выплюнул. Ему было нужно "ЧП".

11

Не зная, чем заняться, Иван Павлович включил телевизор. В его палате-люкс такой стоял, но не работал по причине заползания таракана, который всегда создает проблемы — примерно одинакового порядка — для техники и для людей.

Но кстати вернувшийся Хомский, стараясь услужить приунывшему товарищу, повертел какие-то ручки, навел антенну на вентиляционное отверстие, и передача пошла.

Сначала Ватников, прихлебывая из пузырька, не следил за происходящим на экране. Он продолжал раздумывать о ЧП. Проникнуть в библиотеку? У него нет ключа, придется ломать. Поднимется шум, а от него будет пахнуть овсянкой… Нет, это слабое решение. В голове у него сверкнула идея: вот что ему надо сделать! Нужно пойти и предупредить Медовчина, и заручиться его поддержкой — как Хомский заручился поддержкой самого Ватникова в незапамятные времена. Наверняка д'Арсонваль отчаянно боится такого поворота событий — вот уже и Гоггенморг разоблачена, и в кадрах побывал этот въедливый мозговик: что дальше? Когти следствия подбираются к самому горлу злодея… Его могут опередить.

А если Медовчин послушает Ивана Павловича и насторожится всерьез, то д'Арсонваль, видя изменившееся к себе отношение, ударится в панику и поспешит нанести удар. Он выпустит чудовище и натравит на ревизора…

Постепенно успокаиваясь овсянкой, приправленной, будто специями, здравыми мыслями, Иван Павлович обратил внимание на телеэкран. Во всех больницах принято смотреть разные передачи — "Комната смеха", "Аншлаг", и еще сериалы. Это считается хорошим тоном и признаком скорого выздоровления. Он не особенно удивился, увидев там себя самого в роли Фокусника с аттракционом "Пестрая лента". Иван Павлович стоял на эстраде и выбалтывал врачебные тайны, и публика выла. Фокусник прохаживался и самозабвенно рассказывал:

— Была, значит, у одного, здоровая такая гуля под ухом…

Переполненный зал умирал от хохота.

А Фокусник ходил и гнул свое:

— Так вот у одного бомжа при вскрытии нашли поросячий хвост на заду, финский ножик и женскую грудь. Он из нее молоко доил и кашу себе варил, от каши и загнулся…

Визг и судороги. В зале дрожал потолок, а люстра тоже, конечно, подрагивала.