Собака Раппопорта. Больничный детектив Смирнов Алексей

12

Он проснулся вконец разбитым, и рот был шершав изнутри. Стеная, полез под кровать, за плинтус — боярышника не было. Телевизор был выключен — должно быть, позаботился Хомский.

В голове проигрывались недавние события, которые то ли были, то ли их не было вовсе. В иное время, давно, Иван Павлович назвал бы их конфабуляциями — возможно, ошибочно. Ему явилась плачущая Бронеслава Гоггенморг: "Я проклята, — рыдала она. — Негодяй подучил меня… Я обещала отдаться этому доброму, святому человеку…" "Кому? — допытывался Ватников. — Рауш-Дедушкину?" "Нет, не ему… Зобову…"

— Хомский, — позвал Иван Павлович жалобно.

Но не было и сыщика. Был только Васильев, который стоял в дверях и мрачно смотрел на Ватникова, притоптывая ногой.

Глядя в сторону, заведующий осведомился о самочувствии Ивана Павловича, хотя ответ был очевиден. Ватников мужественно отвечал, что ему лучше, значительно лучше.

— Славно, — Васильев слегка подобрел. — Боюсь, Иван Павлович, что в самом скором времени нам с вами придется что-то решать. Вы лежите очень давно… мы не можем держать вас вечно. Вы сами понимаете. Может быть, мы выпишем вас, вы месяцок побудете дома, а потом мы устроим вас обратно…

— Сюда же? — хрипло спросил Ватников.

Подневольный Васильев отвел глаза.

— Вполне возможно. А может быть, и не сюда… Все зависит от показаний.

— Я понимаю, — сказал Иван Павлович.

Васильев было обрадовался достигнутому пониманию и повернулся, чтобы уйти, но ватниковский вопрос настиг его каленой стрелой:

— Это распоряжение начмеда, не так ли?

Заведующий остановился и вынужденно кивнул.

— Да, Иван Павлович. Но и не только его… Вы знаете, что Медовчин сейчас практически у руля… Боюсь, что его переведут к нам главным. Он просматривает истории болезни, высчитывает койко-дни, вникает во все… — В голосе Васильева проступило уже привычное в последние недели бешенство.

— Хорошо, — покорно сказал Ватников, щадя старого товарища, ибо что тот мог сделать, крепостной холоп? — Мне прямо сейчас собираться?

— Нет-нет, — запротестовал Васильев. — Не торопитесь. Это еще не сегодня, это на днях. Я просто по-дружески, по старой памяти предупредил вас.

— Спасибо, — искренне поблагодарил его доктор.

Когда заведующий ушел, Иван Павлович быстро оделся. Медовчин! Какая дикая, ужасная недальновидность, вопиющая слепота! Пока не поздно, надо идти к нему и выкладывать начистоту голые факты.

Ватников выбрал для этого не самый удачный день, потому что с утра пораньше вся больница стояла на ушах. Прошлым вечером, пока Иван Павлович смотрел телевизор в обществе Хомского, состоялось ЧП, которое он так старательно призывал.

Пьяная санитарка сослепу накормила пшенной кашей труп, и с утра в отделение — да и во всю больницу — полетели молнии, которые метал из морга доктор Величко.

Возмущение патологоанатома не имело границ. Всем и каждому, до кого он дозванивался — Медовчину в том числе — он исступленно орал:

— Весь рот забит под завязку! Но я же обязан разобраться, что там у него — может быть, рвотные массы или каловые! И мне пришлось микроскопировать пшенную кашу! Вы и понятия не имеете, какие я микроскопировал массы! У меня стаж сорок лет! Однажды забыли, зашили ножницы в слепую кишку, а клиент отрыгнул — я их тоже, сука, микроскопировал!

Многовековые традиции слетели с Величко подобно луковой шелухе; гипотетические портреты все тех же обязательных Пирогова, Мудрова, Сеченова и Бехтерева покачивались и озабоченно стягивались в консилиум-хоровод.

Величко визжал так, что у Медовчина заболели уши, и он пошел выяснить, что за притча.

К несчастью, на пути его оказался Иван Павлович — в полном облачении, то есть в костюме, в плаще и с тростью.

13

О трупе, накормленном кашей, имеет смысл рассказать особо, так как история эта поучительна и не так уж невероятна.

Некий мужчина пил и пил себе месяца два — не в одиночку, конечно, а с верным товарищем. И было это, разумеется, не в "Чеховке", ибо всему положен предел, а в быту, в какой-то квартире. Белая горячка проносилась мимо мужчины полуночным экспрессом, и он успел заскочить. Ему начали мерещиться необычные вещи, которые суть явления, ибо все, что явлено, есть вещь в себе.

Но эти явления отступили на второй план перед лицом события более грозного и неотложного. Что-то заподозрив, мужчина имел в себе силы позвонить в Скорую Помощь и пожаловаться на то, что его другу нехорошо.

Когда бригада приехала, выяснилось, что друг его умер два месяца назад. Примерно на первой неделе их возлияний, они только успели начать. Теперь он лежал на диванчике и медленно разлагался, пока не вызвал у напарника тревогу неадекватностью контакта. Ведь они же общались как-то все эти месяцы, беседовали, ссорились, чокались, братались. Ладили как-то, не вызывая друг у друга сомнений.

В чем-то они даже смахивали на братьев Гавриловых — с иной, конечно, судьбой, из другого пространства-времени.

Оставшегося в живых стали выносить и, как водится в анекдотах, уронили. Он приложился очень крепко, черепом, и пришлось отвозить его не в наркологию, как думалось поначалу, а в острую травму, в "Чеховку", где его продержали положенные пять дней и перевели к Васильеву реабилитироваться. Потому что можно было и выписать к дьяволу, но пациент был неприятный: сонный, неразговорчивый, без той задорной чертовщинки в глазах, которая именуется жизнью.

Вероятно, у него образовалась внутричерепная гематома, которую прозевала Вера Матвеевна. Ее, как положено, пригласили, и она прикатила тележку: прибор для ультразвукового исследования головы, на колесиках. Вера Матвеевна, когда занималась таким исследованием, подавала процедуру как некое священнодействие. Она торжественно восседала на крутящемся табурете и держала датчики прижатыми к тому или иному невезучему черепу, строго поглядывая на экран осциллографа, ответно посверкивая ему очками. Вера Матвеевна была уже в возрасте и не очень хорошо разбиралась в ультразвуковой диагностике, но это никому не мешало. Посидев какое-то время, она вставала и с чопорным видом удалялась, а на взволнованные вопросы чаще всего отвечала молчаливым показом большого пальца: во! Лучше и не бывает.

Итак, кровь подтекала, синяк разбухал, и клиент неуклонно загружался. Пока не умер, лежа на койке навзничь, с запрокинутой головой, выпирающим кадыком и разинутым ртом.

Как раз развозили кашу.

Миша и Лена не глядя поставили миску на прикроватный столик. Так было заведено: ходячие выходили с мисками сами, лежачим подавали ужин в постель. Равно как обед, завтрак и полдник.

— Каша! — громко сказал Миша трупу и покатил тележку дальше.

Живительное слово запоздало: клиент не шелохнулся.

Получасом позднее ковылявшая мимо палаты санитарка обнаружила непорядок. Она уже прилично выпила у Марты Марковны, которая была вынуждена поддерживать в ней алкогольную жизнь, иначе санитарка могла уволиться, а рук не хватало.

В палате было темно, половина личного состава отсутствовала, другая половина спала. Один же из спящих лежал запрокинутый и почему-то не ел, хотя стояла каша. Наверно, он просто не мог поесть — и санитарка не ошиблась в этом рассуждении. Люди вообще ошибаются очень редко, они просто не учитывают некоторые обстоятельства, и это приводит к роковым последствиям, но ведь нельзя же охватить все, выпить море, воздвигнуть башню до неба и уподобиться богам — человек ограничен и слаб, он видит только милостиво явленную часть бытия.

— Жрать хочешь, сука? — осведомилась санитарка, задерживаясь у палаты.

Не говоря больше лишнего, она подсела к постели и ловко, проворно заправила кашей разинутый рот. Алюминиевая ложка сноровисто порхала у нее в руке.

Санитарное дело было сделано, кормилица довольная отправилась восвояси и затерялась в коридорах и переходах, среди людей и теней.

Через час Марта Марковна, женщина опытная, зашла в палату и безошибочно констатировала смерть. Вызвали Мишу, и тот поднапрягся, перебросил перекормленное тело на каталку и накрыл простыней.

Он позвонил в покойницкую:

— Забирайте.

— Холодный? — уточнили там после паузы.

Эта пауза была не случайна. Не так давно по распоряжению д'Арсонваля на реабилитацию уложили блатного клиента — в таких ситуациях начмед нисколько не отличался от гибнущего Николаева, а потому его притязания на главное кресло имели некоторые основания. Госпитализация вышла запутанная; формально пациент числился у Раззявиной, на терапии, но вот лежать он почему-то был должен у Васильева. Так было нужно. И нечего задумываться, зачем. И вот незадачливая Лена, которой Марта Марковна поручила покончить с неразберихой в корне, набрала номер терапии и попросила потерпеть, подождать. "За вами числится наш клиент… Пускай он полежит у нас до поры до времени… Не беспокойтесь за него, с ним все будет в порядке…" "Да ради Бога, — ответили ей, но как-то не по-терапевтически. — Пускай полежит. У нас клиент за клиентом, не успеваем вскрывать…"

Это был Величко, Лена ошиблась цифрой.

Случай был пустяковый и презабавный, но в морге с тех пор взяли за правило уточнять некоторые моменты: патологи славятся своим педантизмом в профессиональных вопросах.

Холодного отвезли, и вскоре разразилась гроза.

Медовчину, спешившему разбираться, Иван Павлович Ватников был нужен, как собаке пятая нога.

14

Сам Иван Павлович, абсолютно трезвый и хладнокровный, бродил по больнице, поигрывая тростью. Трость, если успеть вдуматься, неплохое оружие — запропастившийся где-то Хомский рассказывал как-то, что не однажды отделывал тростью разнообразных негодяев.

С третьего этажа Ватников перешел на пятый, с пятого — на второй, со второго — на четвертый, с четвертого — на первый. Лифтом он пренебрегал.

Пациенты, встречавшиеся по пути, жались к стеночке; доктора здоровались — ну, в шляпе, и что здесь такого? Голицын при виде шляпы даже каркнул, что "играют гормоны", и пролетел мимо. Вера Матвеевна, вооруженная молоточком, уступила перед тростью и посторонилась, хотя вполне могла постоять за себя. Ибо чем таким авторитетным, весомым располагает доктор-невропатолог? У него нет ни скальпеля, ни трубки-удавки, ни зеркальца во лбу, ни прибора какого. Один лишь молоточек. Профессору неврологии еще полагается камертон, так на то он и профессор. Простому доктору, особенно при профессоре, ходить с камертоном нельзя. Вот и облизывает этот доктор свой молоточек, тешится с ним, усовершенствует, меняет, устраивает ему апгрейд.

Потому что молоточки бывают разные. Есть обычные — палка да резиновая колотушка; есть и посложнее: со встроенными иголочками и кисточками, которые вывинчиваются — для проверки разной чувствительности. И Вера Матвеевна отчаянно хотела себе именно такой продвинутый молоточек. Задаром, конечно. И дело решилось легко, так как зять Веры Матвеевны работал надзирателем в зоне, с уголовниками. Ну, и сказал ей: "Какие проблемы, теща? Сделают тебе молоточек. Задаром. Пара листов нембутала — не деньги. Только чертеж нужен…"

Чертеж Вера Матвеевна выполнила сама под руководством покойного Кирилла Ивановича. Чертеж умельцы видели, но не очень поняли, зачем это надо. И выбрали опцию по умолчанию — изделие получилось добротное. Во-первых, молоточек был очень тяжелый. Им можно было по-настоящему убить до смерти. Во-вторых — само собой разумеется — у него была очень красивая рукоятка, фирменная, наборная. Ну, и наконец — иголка. Тюремные мастера сочли иголку предметом непрестижным. И встроили в молоточек нож.

Доктор Ватников, злоупотребивший тростью перед Верой Матвеевной, так и не узнал, какой опасности он подвергался. На первом этаже Ивана Павловича, как всегда, невидимым водоворотом затянуло в приемный покой. Он вспомнил о бабушке, которая ела булку и вполне могла еще лежать или сидеть там со вчерашнего? Или позавчерашнего? Дня. В приемном покое четыре минуты тому назад установился ад.

Доктор Кузовлев, одетый в свой неизменный рабочий комбинезон на голое тело, привез в своей знаменитой карете скорой помощи неприятную пациентку. Это была уже пожилая, подшитая женщина, которая выпила — о том, что ее подшивали, доктору Кузовлеву стало известно не сразу, и только потом ему подсказал это сын женщины, который пришел сильно пьяный и увидел, что мама выпила уже все; он бросил ее с пятого этажа в лестничный пролет. Дом их, надо отдать должное, оказался дружным, все знали друг друга, и соседи с первого этажа вызвали Кузовлева.

Мама вмонтировалась в решетку, которая перекрывала вход в подвал. (Никто никогда не задумывался, как именно летают хармсовские старухи и чем это для них заканчивается).

На третьем этаже она потеряла ногу на уровне колена.

Руку она потеряла на втором.

Винтом вошла в решетку.

Таз был разрезан на куски.

Но осталась жива.

Доктор Кузовлев, увидев живой еще обрубок, немедленно его вырубил сильнодействующим лекарством. Кисть второй руки торчала из плеча. Доктор собрал в мешок все детали от мамы, какие нашел поблизости. И надо было отрезать вторую ногу, она болталась на лоскуте. Спустившийся сверху сын попросил:

— Ой, только не при мне!

Кузовлев утерся рукавом:

— Ну, тогда неси еще один пакет, — приказал он.

Вдруг пострадавшая начала шарить по себе оставшейся рукой, и ее пришлось дополнительно выключать… в общем, очень сложное и нехорошее происшествие.

Достаточно было того, что Кузовлев, когда приехал в "Чеховку", лично связался по телефону с острой травмой и не показывал никаких акробатических номеров, до которых был великий охотник: не ходил на руках, не развлекал сестер карточными фокусами…

Правда, доехали не без песен. Доктор Кузовлев и фельдшер, чтобы не было скучно в пути, всегда сочиняли стихи и песни сами, так что у них в некотором роде складывалось веселое буриме: строчку один, строчку второй. Кому-то где-то плохо, и вот уже мчится спасение; фельдшер:

— На углу стоит аптека!

Доктор:

— У аптеки — два окна!

Фельдшер:

— Задавило человека!

Доктор:

— Много вылилось говна!

Дальше все повторялось хором, два раза.

…Теперь, глядя на маму, уложенную на каталку, Кузовлев сосредоточенно жевал морковку — такую же неизменную, как и его комбинезон. Он всегда носил при себе в кармане морковку, потому что жена выдавала ему ее на дежурство как завтрак: по мощам и елей, по зарплате и пища.

Иван Павлович остановился рядом с каталкой и мрачно воззрился на маму.

— Где же все остальное? — спросил он тихо. Неслышно приблизился Хомский и встал за спиной.

— Собаке скормили, — ответил доктор Кузовлев, пожимая плечами и похрустывая овощем.

— Ага, — понимающе кивнул доктор Ватников. — Началось…

— Что — началось? — с интересом осведомился Кузовлев.

— Сколько у нее было ног? — деловито спросил Иван Павлович вместо ответа.

— Пять, — беззаботно сказал Кузовлев. — Куда вы? Она бешеная, осторожнее с ней…

Но Ватников и Хомский уже позабыли про него. Они перешли на бег.

— В библиотеку, — задыхаясь, приказал Ватников.

— Зачем, Ватников? — спросил Хомский, не сбивая дыхания. — Ее выпустили, она бегает по больнице… Надо искать на этажах…

Но переубедить Ивана Павловича было нелегко.

— В библиотеку! — Впервые в жизни он повышал голос на Хомского.

Тот уступил довольно охотно, и доктор Ватников на полном ходу врезался в Медовчина.

15

Санитарный инспектор пошатнулся и возмущенно охнул.

— В чем дело, гражданин? Почему вы носитесь, как угорелый, по лечебному учреждению?

Ватников молча смотрел на него ясными, полными сострадания глазами.

Тощий хохолок на темени карьериста Медовчина встал дыбом, но этого никто не увидел вследствие колпака.

— Я знаю вас, помню вас, — проскрежетал ревизор. — Постойте, погодите… Вы лежите на реабилитации… отставной психиатр… куда это вы собрались, позвольте спросить? От чего же вас лечат, если вы уже носитесь, как бешеный конь? Не зря я распорядился подать вас на выписку!

Таким же тоном он мог бы распорядиться подать несчастного к столу.

Хомский вознамерился запальчиво возразить, но Ватников придержал его.

— Сергей… кажется, Борисович?

Медовчин медленно раздувался и ничего не говорил. То, что кому-то прославленное отчество "Борисович" может только казаться, явилось для него открытием и лишило его языка.

— Сергей Борисович — пожалуйста, выслушайте меня и не перебивайте. Вам угрожает серьезнейшая опасность. Смертельная. На вас готовится покушение, потому что вы, к несчастью, успели приобрести в нашей больнице приличный вес.

Вконец обескураженный ревизор понял Ватникова буквально и решил, что тот намекает на его брюхо, якобы разросшееся на казенных харчах.

— Как вы смеете… — простонал он, сжимая кулаки. — Кто дал вам право…

— Покушение, — упрямо повторил Иван Павлович. — Имейте в виду — д'Арсонваль не позволит вам перебраться в кресло Дмитрия Дмитриевича. Он специально развел здесь антисанитарию… он соблазнил секретаршу, чтобы та разбрасывала дерьмо… Это страшный человек, достаточно вам будет взглянуть на Луи Пастера. Он пришил собаке пятую ногу и выпускает ее по ночам пугать больных и сеять панику. У вас ничего не пропадало? Ботинки, носки, нижнее белье? Начмед мог украсть их и дать ей понюхать… Он, знаете ли, безнравственный тип…

В этом пункте предостережения Медовчин затопотал ногами и заорал:

— В палату! Немедленно в палату! Охрана! Сюда, держите его!..

Имея сугубо санитарное образование, Медовчин, как мы уже знаем, совершенно не умел разговаривать с психически больными людьми, к которым он, естественно, причислил Ивана Павловича — и это простительно, ведь он ничего не знал даже о Хомском. Он воображал, будто на них, помешанных, можно кричать, тогда как правилами предписывается обратное: говорить мягко, успокаивать, убаюкивать, затягивать в паутину…

Трость Ивана Павловича опустилась на череп Медовчина. Тот зашатался, и начал оседать, лицо его исказилось от боли. Ватников схватил его за руку и рывком выпрямил.

— Простите, Сергей Борисович, — сказал он участливо. — Но это вынужденная мера. Я спрячу вас в библиотеке, сейчас это единственное безопасное место, потому что собака выпущена на свободу. Зло гуляет на воле… Вы побудете там, пока я с ней разберусь…

Он увлек Медовчина к лестнице и потащил вниз, к библиотеке. Тот слабо сопротивлялся, но Ватников, следуя совету Хомского, пригрозил ему тростью, и ревизор повиновался. Дверь в библиотеку была, как и ожидалось, заперта, но это только умножило силы Ивана Павловича. Он высадил ее одним ударом ноги — ну, не совсем высадил, а просто сломал замок, а дверь устояла.

Внутри подтвердились его худшие предположения.

— Срач-то какой, — прошептал доктор Ватников и толкнул Медовчина на кипы книг, зачем-то перевязанных. Воздух в библиотеке был действительно застоявшийся, удушливый; повсюду царило разорение. Иван Павлович потянул носом, пытаясь выделить запах псины, но не сумел сориентироваться в богатстве некогда полиграфических ароматов. — Побудьте здесь и никуда не выходите, а мы очень скоро вернемся, — пообещал Ватников, выходя за дверь, которую не стал запирать: он и не смог бы это сделать, потому что замок был безнадежно испорчен.

Уходя, он оглянулся: Медовчин сидел на книгах, потирал голову и провожал его благодарным, как почудилось Ивану Павловичу, взглядом.

Проводив Ивана Павловича признательным взглядом, Медовчин вынул мобильный телефон и набрал номер кабинета Васильева. Но тут же передумал, сбросил, и набрал новый.

— Алло, — произнес Медовчин сдавленным голосом. — Это Медовчин. Вас ожидают крупные неприятности, доктор д'Арсонваль. У вас по больнице разгуливает опаснейший псих… вы в курсе? Ах, нет? Тогда послушайте меня…

16

Иван Павлович быстрыми шагами шел по коридору первого этажа. Хомский едва за ним поспевал.

Они миновали приемный покой, где доктор Кузовлев сидел на каталке и бессмысленно разминал в пальцах зеленый морковный хвостик, как некоторые разминают папиросу.

Беготня вокруг не утихала, и на Ватникова не обратили внимания. Его заметил один лишь казак и неожиданно резво отскочил, освобождая дорогу.

Хомский и Ватников миновали притихший вестибюль. Суматоха осталась позади, впереди лежало мертвенно пустое пространство. Над дверью рентгенологического кабинета полыхал красный фонарь.

И тут Иван Павлович впервые увидел собаку.

Она бежала прямо перед ними, бодро перебирая лапами. Пятая торчала у нее из живота и царапала пол. Собака была не то что огромная, но довольно крупная — по субъективному мнению Ватникова. Не такса и не болонка, но и не волкодав. Она периодически оглядывалась на преследователей, и Ватников имел возможность увидеть вываленный лопатой язык. Вокруг не было ни души, и оба — Хомский и Ватников — вновь побежали.

Собака, словно того и ждала, припустила во всю прыть. Она немного светилась не пойми чем — во всяком случае, Иван Павлович отчетливо различал окутавший ее зеленоватый ореол.

— Стоять! — шепотом закричал Иван Павлович.

Собака бежала. Она направлялась к дверям пищеблока.

Не оставался в стороне и Хомский:

— Тоби! — крикнул он строго. — Тоби, к ноге!

Продолжая бежать, он полуобернулся к Ватникову:

— Она бежит по следу. Эта собака отправится на край света по запаху креозота…

Он говорил что-то лишнее, и Ватников знаком приказал ему замолчать.

Сзади послышалось:

— Иван Павлович! А Иван Павлович! Остановитесь на минутку, куда вы спешите? Нам нужно поговорить…

Ватников обернулся.

Вдали, на границе вестибюля и коридора, на грани света и полумрака, между собакой и волком, в сумерках стоял д'Арсонваль. Стоял там с широко расставленными ногами, со сцепленными за спиной руками. Безупречно одетый, в чистейшем халате с вышитой буквой "Д" и низеньком колпаке, похожем на тюбетейку.

Времени не оставалось, и Ватников побежал быстрее.

— Остановитесь, Ватников! — загремел д'Арсонваль. Из его лицемерного голоса улетучилось всякое дружелюбие.

Иван Павлович настигал собаку. "Я ее вижу. Я ее вижу!" — восторженно твердил он себе, подобно слепому, внезапно прооперированному по поводу катаракты.

— Конечно, видите, — приговаривал рядом Хомский. — Надо просто очень захотеть и набраться терпения. Я знал, что ваше время придет… Но чу! Куда это она?

Собака налетела на двери пищеблока, остановилась и стала скрести лапой.

Эта псина оказалась чрезвычайно, удивительно сильной. Тяжелая створка подалась, и уродина скрылась внутри.

Ватников, до слуха которого долетал топот ног настигавшего его д'Арсонваля, издал победный клич и вскинул трость. Хомский ненамного обогнал его и задержался у двери, чтобы подождать и помочь.

17

Как ни странно, на пищеблоке было безлюдно.

Пылали жаром плиты, шипели огромные сковороды, гигантские котлы дымились паром: варился обед.

Очевидно, повара уже снимали пробу и заперлись в своей каморке, куда никто не смел заходить. Пробу снимало сразу много народа: поваров было человек пять, да две судомойки, а еще — водитель похоронного автобуса, лифтер и время от времени — казак.

Собака забегала между плитами, ожесточенно виляя хвостом.

Ватников пригнулся и побежал в этом неудобном положении, намереваясь ее изловить. Теперь у него в руках окажется живое доказательство, которое он предъявит легкомысленному Медовчину.

Предчувствуя недоброе, собака поджала хвост и теперь заметалась.

Позади распахнулись двери, сразу обе створки. Д'Арсонваль высился на пороге и встревоженно смотрел на Ивана Павловича.

— Ни шагу дальше, — приказал ему Ватников.

Начмед вскинул руки, показывая, что безоружен. И широко, очень нехорошо улыбнулся.

Иван Павлович пришел в отчаяние. Хомский? Но мог ли помочь ему Хомский? Тот и не думал помогать, стоял в стороне и молчал. Ивану Павловичу не справиться с молодым, крепким д'Арсонвалем. В любом случае начмед не выпустит его отсюда с собакой под мышкой.

А потому…

Собака, ощутив присутствие заступника, остановилась, села и торжествующе воззрилась на Ватникова. Нога торчала из брюха, словно костыль.

Сияние усиливалось, переходя в ауру.

"Ослепну", — подумал Ватников, щуря глаза.

Начмед сделал шаг вперед, и Ватников отступил, натолкнувшись на горячую плиту, но даже не почувствовал жара. Его загнали в угол, но он не собирался сдаваться без боя и ответил д'Арсонвалю такой же широкой улыбкой. А потом отставил трость, нагнулся и быстро схватил собаку за задние и передние лапы. Та бешено забилась, и Ватникову пришлось приложить немалые усилия, чтобы ее удержать.

— И дальше что? — Д'Арсонваль не скрывал издевки. Он сделал еще один шаг навстречу, после чего Иван Павлович единым резким движением разорвал собаку надвое. Начмед застыл, не веря своим глазам. Ватников стоял перед ним, триумфально держа в каждой руке по лохматой половине собаки; пятая нога шлепнулась на пол и стала напоминать некий утерянный по ходу кулинарии полуфабрикат.

Улыбка на лице Ивана Павловича стала еще шире и лучезарнее.

— Вы не посмеете… — начал начмед, но Ватников громко расхохотался ему в лицо и бросил обе половины в котел с кипящим супом.

Д'Арсонваля перекосило от ярости; он бросился на Ватникова, но тот уже успел вернуть себе трость. Первым — колющим — ударом он утопил ее в начмедовом плече, и тот отпрянул; вторым — изящным маховым — движением Иван Павлович смахнул с головы д'Арсонваля колпак, и тот оказался на сковороде, где в озере масла шипело и жарилось что-то малопонятное, похожее на гигантский кабачок. Потом он опрокинул два котла, не тронув того, где очутилось исчадие ада, и перевернул какой-то бак; пищеблок заволокло паром.

Под его прикрытием Иван Павлович, сопровождаемый Хомским, добрался до выхода; д'Арсонваль метался в молочно-белых клубах, как в тумане, как будто он заблудился на болоте и угодил в трясину; на это Ватников расхохотался в третий и последний раз и отправился к себе на этаж.

18

Придя в палату, доктор Ватников снял плащ и шляпу, повесил на вешалку, переоделся в больничное белье и сел на постель.

Он сидел очень прямо, с бесстрастным лицом. Руки его были чинно возложены на колени. Он просидел так не один час, и Хомский сидел на противоположной, о сих пор пустовавшей койке Зобова, на половине покойника. Они смотрели друг на друга и не видели надобности в словесном общении. Их окутывал мир, убаюкивала тишина.

Подобно дровам в камине, потрескивала неисправная лампа дневного накаливания.

Вскоре к ним заглянул Миша:

— Иван Павлович! Обедать пора.

Ватников, на лице которого написалось хитрое выражение всезнайки, церемонно склонил голову, но не сдвинулся с места. В другое время Мише было бы наплевать, но сейчас его что-то насторожило. Он постоял, с минуту посмотрел на Ивана Павловича и молча ушел. Прошло еще немного времени, и Ватникова навестила Марта Марковна.

— Иван Павлович! Вам нездоровится? Может быть, принести вам сюда?

— Нет, я не буду сегодня обедать, — вежливо отказался Ватников.

— И почему же? — Марта Марковна, повидавшая виды, тоже зачем-то навострила уши. Она посуровела, повинуясь инстинкту; она сделала стойку на дичь.

За ее спиной вырос Медовчин, еще не остывший от гнева.

— Вот, Сергей Борисович, — Марта Марковна указала на Ватникова, сидевшего кротко и гордо. — Отказывается обедать.

— Почему вы отказываетесь от приема пищи? — строго осведомился Медовчин. И, обращаясь уже к Марте Марковне, заметил: — Таким больным у нас не место, он не по нашему профилю. Я сотню раз говорил — и хоть бы один почесался… Мы не приучены кормить через зонд… и насильственного клизмления тоже не делаем, его нет даже в перечне платных услуг…

Иван Павлович снизошел до объяснений:

— Сергей Борисович, в сегодняшнем супе — собака. Я вас предупреждал, но вы не слушали, и мне пришлось разбираться в одиночку…

К Медовчину и Марте Марковне присоединился д'Арсонваль. Он был без колпака.

— Сорвало колпак! — ядовито напомнил ему Ватников.

— Это признание? — Д'Арсонваль изогнул бровь.

Марта Марковна, ни слова больше не говоря, быстро прошла в палату, распахнула тумбочку. Оттуда выкатилась целая куча пустых пузырьков из-под овсянки и боярышника, их было штук тридцать или даже тридцать пять.

Иван Павлович, не обращая более ни на кого внимания, в открытую обратился к Хомскому:

— Похоже, Хомский, что мне придется покинуть насиженное гнездо.

— Не бойтесь, доктор, — откликнулся Хомский, и от его слов на сердце у Ватникова запели скрипки. — Ведь я остаюсь с вами, я никогда вас не покину, мой дорогой друг.

Сердце Ивана Павловича растаяло. Он готов был перетерпеть любые лишения и невзгоды, снести насмешки и унижения ради одной такой минуты, когда бесчувственный, несуществующий призрак вдруг оборачивался на миг, на долю секунды заботливым, горячо любящим другом.

…Прошло еще полчаса, и Васильев, заведующий травмой-реабилитацией, стучался в кабинет Николаева. Бронеславы Виссарионовны Гоггенморг нигде не было видно, приемная пустовала.