Пока нормально Шмидт Гэри

Думаете, я вру? Так и сказал: «Заткнись, Лукас».

Он повернулся ко мне.

– Что ты сказал?

– Ты что, еще и глухой? – спросил я.

Он сбросил с себя одеяло. И попробовал приподняться на кресле.

– Слушай, ты, щенок…

– Я-то нормально слышу, – сказал я.

– У меня, между прочим, ноги оторвало. Может, ты забыл?

– Забудешь тут, как же! Ты нам про это каждый день долбишь.

Думаю, если бы Лукас мог встать со своего кресла, он бы мне шею свернул.

Мать закрыла рот ладонью. Но она не велела нам замолчать.

Вся штука с Вилохвостыми Качурками в том, что у них есть только один момент. Ветры дуют в разные стороны, и каждую птицу несет свой ветер, так что они могут встретиться только на этот самый момент. И он самый важный.

Потому что упустят его – и не встретятся.

– Дуг, – сказал Лукас. Даже как будто прорычал.

– Ты даже не пробуешь, – сказал я.

– Чего пробовать-то? – Опять похоже на рычание. – Я не могу отрастить себе новые ноги.

– У тебя руки есть, – сказал я. – Раньше они были сильные.

– Раньше ты меня поднимал, – сказал Кристофер.

– А доктор говорит, что тебе надо попробовать снять с глаз повязку, – сказала мать. – Может, тогда…

– Я слепой.

Я подошел к брату. Протянул руку к повязке на его глазах, и когда он почувствовал меня рядом, то попытался остановить. Рыча. Но сейчас я был гораздо сильней, чем он. Я об этом не думал, но так было. Поэтому я схватил его руки, оттолкнул их и снял повязку.

Мать заплакала.

Большая часть лица у Лукаса до сих пор была розовая и блестящая, покрытая не до конца зажившей кожей. Глаза блестели от мази, которой их смазывали. Бровей так и не было. Ресниц тоже. А глаза моргнули – один раз, потом другой и третий.

– Хочешь меня остановить? – сказал я. А может, прорычал. – Давай. Попробуй меня достать. Ну? Чего развалился?

Он не двинулся с места. Только сидел и моргал.

– Попробуй, – сказал Кристофер.

Лукас опять моргнул. И повернул лицо к матери.

– Кажется, я тебя вижу, – сказал он.

* * *

В следующую субботу шел снег, но это было неважно: утром мы с Кристофером перенесли Лукаса в пикап, и отец повез его с матерью в Кингстон. На глазах у Лукаса не было повязки. Он все время поворачивал голову то в одну, то в другую сторону и моргал, пытаясь разобрать, что творится вокруг.

И улыбался.

Я уже рассказывал вам про его улыбку, правильно?

После заказов я нарисовал Вилохвостых Качурок с улыбками.

– Обычно на птичьих лицах не бывает никакого выражения, – сказал мистер Пауэлл.

– Это их единственный шанс, – сказал я. – Через секунду их пронесет друг мимо друга, и кто знает, что случится потом?

Мистер Пауэлл наклонился к моему рисунку.

– В таком случае улыбки, пожалуй, уместны, – сказал он.

Но никакие птичьи улыбки не могли сравниться с теми, которые были на лице у Лукаса и у моей матери, а может, и на моем, когда я пришел вечером домой и услышал, что кингстонский доктор считает, правда считает, что глаза Лукаса можно вылечить и что он собирается отправить его к знакомому специалисту в Мидлтауне…

– Он хотел послать его к какому-то прохвосту в Нью-Йорк, но я ему объяснил, чтоб не зарывался, – сказал отец.

…а пока что доктор велел Лукасу как следует взяться за упражнения для рук и груди, и Лукас сказал: «Мне понадобится твоя помощь, братишка», а я сказал: «Всегда готов». Он протянул мне руку, и я взял ее, и мы обменялись рукопожатием, и его рука была… сильной.

* * *

Знаете, я не думаю, что Вилохвостых Качурок проносит друг мимо друга. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что они просто кружат друг около дружки, как борцы на ковре. А когда на них набрасываются ветер и волны, они расправляют крылья и как будто порхают, а потом стараются опять подлететь друг к другу. Вот что они делают – так мне кажется.

* * *

В понедельник Джеймс Рассел считал, сколько приседаний я сделаю, чтобы потом записать это в Президентские таблицы по физподготовке, и вдруг сказал:

– Я слышал, ты рисуешь птиц в библиотеке.

– Ага, – сказал я. И чуть не задохнулся. Трудно говорить нормально, когда стараешься сделать как можно больше приседаний за четыре минуты.

– Из Одюбона, – сказал он.

Я кивнул.

– Знаешь, там некоторых картин не хватает, – сказал он.

Еще кивок. У меня оставалось больше минуты, а я сделал уже шестьдесят три – очень даже неплохо, на мой взгляд.

– Я знаю, где одна из них, – сказал он.

Еще кивок. В кабинете у директора Питти, подумал я. Бурый Пеликан – я его тоже видел.

– Тупики, – сказал он.

Я остановился.

– Мой отец купил их у города.

До того, как тренер Рид крикнул «время!», я успел сделать еще сорок два приседания. Думаете, я вру?

* * *

Если бы у меня была такая работа, как у отца Джеймса Рассела, я бы о ней не рассказывал. Наверное, и Джеймс тоже так думал, потому что он никогда о ней не рассказывал. И когда он сообщил мне, что это за работа, то добавил, что говорит об этом только потому, что я и сам догадаюсь, как только войду к ним в дом. Но больше никому об этом не говори, сказал он. Обещаешь?

Я сказал, что сохраню его тайну, так что лучше бы и вам никому не говорить.

Отец Джеймса Рассела работает Первым Флейтистом Нью-Йоркского филармонического оркестра.

Угадайте, что сказал бы мой отец, узнай он об этом?

И Джеймс был прав: стоило войти к ним в дом, как все становилось понятно. Сами посудите: у кого еще посреди дня может громко играть пластинка с записями флейты? И у кого еще на журнальном столике, прямо у входа в гостиную, вы увидите кучу книг про флейту, а вокруг, куда ни посмотри, нотные записи, а в середине комнаты – огромное пианино, а рядом с ним – подставку для нот с лежащей на ней серебристой флейтой?

В общем, вы и сами сразу догадались бы, кто тут живет. Думаете, я вру?

Но когда вы увидели бы самого мистера Рассела, то вряд ли сразу догадались бы, что он-то и есть Первый Флейтист Нью-Йоркского филармонического оркестра. Потому что мистер Рассел больше, чем Джо Пепитон и Мики Мантл, вместе взятые. Нет, он совсем не толстый, ничего такого. Он просто огромный. Он возвышается над вами, как небольшая гора, верхушка которой поросла темными щетинистыми кустами, и руки у него как сосны, а ноги как дубы, а шлепанцы величиной с маленькие озера. Кажется, что с такими ручищами, как у него, только валуны таскать, причем по два за раз.

– Вы играете на флейте? – спросил я.

– Нежно и упоительно, – ответил он.

А потом показал.

Так оно и было – нежно и упоительно.

Он начал с Моцарта, и если вы думаете, что Моцарт – это ерунда, то вы ошибаетесь. Потом был Брамс, и если вы думаете, что Брамс – это ерунда, то вы не ошибаетесь. Потом Джоплин – он мне понравился, а потом Аарон Копленд, про которого мистер Рассел сказал, что он его любимый композитор, хоть и не написал ничего для флейты. А потом он сыграл кое-что из «Битлз». Звучало, конечно, не совсем как «Битлз», но тоже неплохо. А когда он закончил, я попросил сыграть еще что-нибудь из Копленда, и он улыбнулся и сыграл.

Копленд знал, как сказать то, что он хочет сказать. В этом смысле он сильно отличался от некоторых поэтов.

Потом Джеймс повел меня наверх. Дом у него был настолько большой, что в него влезло бы, наверное, штук пятнадцать таких, как наша Дыра. А может, и больше. У самого Джеймса комната была величиной с нашу гостиную, а рядом отдельный туалет, покрытый кафелем, где между плитками даже замазка еще не отвалилась. А весь третий этаж целиком у них занимала одна комната, здоровенная, как поле на стадионе «Янки» – по которому я ходил, между прочим. И прямо у лестницы, которая вела в эту комнату, висели Большеклювые Тупики.

Понимаю – то, что я сейчас скажу, прозвучит глупо. Знаете, как иногда бывает, если ты кого-то долго не видел, и вдруг вот он, перед тобой, и ты смотришь на него, и в первую секунду он точно чужой, а потом эта секунда проходит и все становится как раньше? Как в тот день прошлым летом, когда Холлинг Вудвуд зашел попрощаться и подарил мне куртку Джо Пепитона? Примерно то же самое со мной и повторилось – только теперь внизу был мистер Рассел, который снова играл Копленда, то, что я уже слышал. А передо мной были эти толстые тупики, придурки придурками, до того неуклюжие, что казалось, им в этой жизни ничего не светит, – такие тупые и бестолковые, но такие прекрасные, что мне захотелось… не знаю чего.

– Какие-то они туповатые, – сказал Джеймс Рассел.

– Ага, – сказал я.

Но не мог отвести от них глаз.

А музыка внизу играла – нежно.

– У них такой вид, как будто они даже плавать не умеют, – сказал он.

А музыка играла – упоительно.

* * *

Во вторник после школы я сразу побежал домой, чтобы пораньше сделать уроки. Накануне позвонила миссис Догерти и спросила, смогу ли я выкроить для них сегодняшний вечер, так что вечером я должен был идти читать младшим Догерти – мы как раз дошли до места, где паучиха собирается умереть и поросенку надо забрать яички, которые она отложила. Знаю, это звучит глупо. Но мне было там не так уж плохо. В общем, я должен был до ухода успеть сделать все свои уроки, особенно по математике: миссис Верн уже исключила из нашей группы по Алгебре Повышенной Сложности двоих учеников за то, что они не успевали решать вовремя все задачи, и я совсем не хотел оказаться номером три.

Но в среду я снова пошел домой к Джеймсу Расселу. Лил дождь, и мы как следует вымокли – и Отис Боттом тоже, потому что он живет всего в паре кварталов от Джеймса. Между прочим, у отца Отиса Боттома работа такая, что о ней можно рассказывать кому хочешь: он доктор, и как раз поэтому его дом стоит в другом районе города, а не в том, где наша Дыра. Я так думаю, что если вы доктор или флейтист филармонического оркестра, то зарабатываете вы прилично.

У Джеймса Рассела мы навестили Большеклювых Тупиков, как старых друзей. Потом поиграли на третьем этаже в блиц-шахматы – я в них не силен, но он старался не разносить меня слишком быстро. А еще у него там висит шикарная доска для дротиков, и я только разок-другой промазал и угодил в стену вместо мишени. А после мы стали играть в нормальные шахматы, и тут я сопротивлялся получше, но он все равно победил. И все это время мистер Рассел играл внизу Копленда, а наши тупые тупики бултыхались в воде, нежно и упоительно.

В четверг я надолго задержался после уроков, чтобы помочь тренеру Риду до конца заполнить Президентские таблицы по физподготовке.

– Спасибо, – сказал он, когда подписал последнюю.

Я встал и хотел уйти.

– Свитек, – сказал он.

– Что?

– Как твой брат?

Удивились?

– Глаза у него получше, – сказал я.

– Я не об этом.

– Понятно. Сны все равно снятся.

Тренер Рид посмотрел на меня, пожевал нижнюю губу.

– Иди домой, – сказал он. – И спасибо за помощь с таблицами.

Тут Вилохвостые Качурки слетелись чуть-чуть ближе.

– А вам тоже снятся? – спросил я.

Тренер Рид посмотрел вниз. Потом взял теннисный мячик и стал вертеть его в руке.

Прошло много времени.

– Там был мальчишка, меньше тебя.

Вертит мяч.

– И старик, и девушка. Наверное, сестра того мальчишки. Не знаю.

Вертит.

– Они каждую ночь приходят.

– У Лукаса примерно то же самое, – сказал я.

Он покачал головой.

– Не знаю. Вряд ли как эти трое.

– Может, они хотят, чтобы вы что-нибудь сделали, – сказал я.

Он перестал вертеть мячик.

– Хотят, чтобы вы кому-нибудь помогли.

Он посмотрел на меня.

– Может быть, – сказал он.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что Вилохвостые Качурки кружат и кружат друг около друга, пока наконец не встретятся.

* * *

В субботу снова была метель.

Просто блеск.

Не успел я выйти из дому, как уже намело восемь дюймов снегу, и если вы думаете, что он был легкий и пушистый, то вы ошибаетесь. Я выглянул из окошка спальни и сказал Лукасу – он уже делал свои упражнения рядом с кроватью: «Через два шага промокну до коленей», – а он ответил: «Мне это не грозит!»

Знаю. Вы можете решить, что он снова стал таким же, как раньше. Но если бы вы там были, то увидели бы, что он сказал это с улыбкой.

А я, между прочим, и правда через два шага промок до коленей. И если бы снег не перестал, и не вышло солнце, и небо над вершинами гор не поголубело, я запросто мог бы на все плюнуть и вернуться домой. Но я не плюнул. Как обычно, выпил в «Спайсерс дели» горячего шоколаду и взялся за санки, и миссис Мейсон уже ждала меня с горячим молоком, и я его одолел. У мистера Лефлера разболталась дверца шкафа, а на лестнице в подвал надо было сменить лампочку, а у книжной полки треснуло стекло и я должен был вынуть его очень-очень осторожно: сам он не мог, потому что у него руки слишком дрожат.

Миссис Догерти проследила, чтобы манная каша к моему приходу не остыла, а еще, заявила она, у нее есть для меня редкое лакомство. Это оказались бананы.

За всю историю мира бананы ни разу не были редким лакомством.

Потом я отправился к миссис Уиндермир, где – я знал – уже варился для меня кофе.

Даже если вам очень холодно и мокро, мысль о том, что где-то варится для вас черный кофе, здорово помогает.

Но пока я туда добрался, я успел промокнуть и замерзнуть как следует. До самых костей. И хотя на мне была серая вязаная шапочка мистера Лефлера – которую я надел только потому, что Лил нравилось, как я в ней выгляжу, – уши у меня все равно отваливались от холода.

Думаю, вы можете себе представить, что сказал бы Лукас, если бы я ему пожаловался. Но теперь он сказал бы это с улыбкой.

У миссис Уиндермир и правда варился кофе, и в кухне было тепло-тепло – я вошел, и меня сразу как будто одеялом накрыло. Я слышал, как миссис Уиндермир стучит на машинке, – может быть, там, под ее пальцами, Джейн Эйр сейчас влюблялась в мистера Рочестера, – так что я разложил продукты по местам, взял из шкафчика две чашки, налил туда кофе и понес к ней в кабинет. Я открыл дверь, поставил одну чашку рядом с миссис Уиндермир – видно было, как кофе сразу задрожал под стук клавиш, – а сам сел на стул и начал прихлебывать из своей. Когда она подняла на меня глаза, я уже успел выпить почти половину.

– Джейн Эйр влюбляется в мистера Рочестера, – сказала она.

Видите?

– Но я не очень понимаю, как показать это на сцене.

– Ну, – ответил я, – он мог бы сидеть за столом и рисовать что-нибудь.

– Рисовать?

– А она подходит сзади и видит, что он рисует, и ей кажется, что у него здорово получается.

– А дальше что?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Он не может придумать, что ей ответить.

– А если он пригласит ее порисовать вместе?

– Это можно, – сказал я.

Миссис Уиндермир кивнула, а потом быстро повернулась к машинке и стала колошматить по клавишам. Ее руки метались над ними, как качурки на ветру.

Я стал прихлебывать кофе дальше, пока не допил его совсем. Тогда я поднялся и обошел вокруг стола – того, который был завален книгами. Он был завален ими и раньше и, наверное, всегда будет завален. Но кое-что все-таки изменилось: теперь я мог их прочитать. Не то чтобы я хотел прочитать именно эти книги, но если бы захотел, то прочитал бы, – и это было самое главное. Думаете, я вру?

Но мне трудно было себе представить, чтобы кто-нибудь захотел прочитать эти «Либретто великих опер» – сразу глаза слипаются. «Жизнь Верди» – смотришь и зеваешь. «Аку-аку»[10] – как будто кто-то чихнул. «История Старой Южной церкви в Бостоне» – прямо с ног валит. От таких книг кто угодно заснет мертвым сном, и никакой черный кофе не поможет.

Я поднял «Аку-аку» и посмотрел, что лежит под ней.

«Автобиография Аарона Копленда. Рукописное издание».

Я прочитал снова.

«Автобиография Аарона Копленда. Рукописное издание».

Я взял книгу. Миссис Уиндермир все печатала.

Я раскрыл книгу. Под ее обложкой был приклеен листок с нотами, написанными от руки. Их я прочитать не мог. Может, когда-нибудь потом смогу.

Миссис Уиндермир перестала печатать.

– Что это у тебя за книга? – спросила она.

– Аарон Копленд, – сказал я. – Это который музыку пишет.

– Ты хочешь сказать, пытается писать, – поправила она.

Я посмотрел на нее.

– Тощий Посыльный, ты говоришь с женщиной преклонных лет, которая считает, что после того, как Людвиг ван Бетховен закончил свою Девятую симфонию, в мире было написано очень немного приличной музыки. – Она снова повернулась к машинке, и ее руки опять заметались над клавишами.

– Тогда зачем вам эта книжка? – спросил я.

Руки миссис Уиндермир продолжали метаться.

– Мой муж любил собирать необычные книги. В этой есть страница коплендовской музыки, написанная им собственноручно. Но ни он, ни я так ее и не прочли. Я – потому что никогда и не хотела, а он потому… потому что не успел. – Ее руки опустились.

– Миссис Уиндермир, – сказал я.

– Не доводи старуху до слез. Какое мороженое я заказала?

– Ванильно-вишневое, – сказал я.

Она встала.

– Пойдем попробуем.

– Миссис Уиндермир, – сказал я, – если вам не очень нужна эта книга, она бы мне пригодилась.

Она посмотрела на меня.

– Тебе нравится Копленд?

– Да, но я не для себя.

Она посмотрела на меня как-то искоса.

– Что это у тебя на уме, а? – спросила она.

И я ей рассказал.

Миссис Уиндермир улыбнулась. Почти как моя мать, что меня слегка удивило.

– Похоже, бог вдохновения сложил крылья и на твоем столе, – сказала она. Потом взяла книгу, поднесла к губам и тихонько поцеловала. Это не было странно. Это было прекрасно. Потом она протянула ее обратно мне. – Нечего ей лежать тут и собирать пыль, – сказала она, и мы вместе пошли на кухню пробовать ванильно-вишневое мороженое.

Всю дорогу домой я нес «Автобиографию Аарона Копленда. Рукописное издание» под курткой Джо Пепитона, чтобы с ней ничего не случилось. А когда добрался до библиотеки, показал ее Лил и все объяснил. Но мистеру Пауэллу я ее не показал.

– Мистер Свитек, – сказал мистер Пауэлл, – я, пожалуй, не против того, чтобы твои качурки чуть-чуть улыбались. Но они же ухмыляются до самых ушей!

– Наверное, – ответил я.

Он посмотрел на меня.

– Примерно так же, как ты сейчас, – сказал он.

– Ага, – согласился я.

Мистер Пауэлл посмотрел на Лил.

– И вы тоже, юная леди.

Лил фыркнула. Потом покосилась на меня, и ее разобрало еще сильнее. Меня тоже.

Потом Лил подошла ко мне посмотреть, что я рисую. Посмотрела, а потом опустила свою руку на мою, около локтя, и пожала ее.

Знаете, что при этом чувствуешь?

– По-моему, вы оба от меня что-то скрываете, – сказал мистер Пауэлл.

Лил пожала мою руку еще раз.

* * *

В понедельник я пошел с Джеймсом Расселом к нему домой.

У мистера Рассела играла пластинка с музыкой Аарона Копленда. Ну разве не чудеса?

Миссис Рассел усадила нас за стол и дала каждому по стакану молока. «А еще у меня есть для вас редкое лакомство», – сказала она. Думаете, я вру? Так и сказала. Я насторожился, потому что вспомнил про то редкое лакомство, которым меня недавно угощали у Догерти, но это не помогло: когда миссис Рассел вернулась, она принесла с собой банановый хлеб. Банановый хлеб! И Джеймс сказал: «А если намазать его джемом?», а миссис Рассел ответила: «Джемом? Но тогда вы не почувствуете вкуса бананов», а Джеймс сказал: «Мам, я терпеть не могу бананы», а она ответила: «Но Дуг наверняка их любит», а я сказал: «Я еще не проголодался после ланча, так что мне хватит молока, спасибо», и тогда миссис Рассел взяла тарелку с банановым хлебом и вдруг засмеялась. Она смеялась и смеялась, пока мистер Рассел не пришел на кухню посмотреть, что у нас тут такого смешного, и она показала ему банановый хлеб, и он сказал: «Терпеть не могу бананы», и мы все засмеялись, а потом миссис Рассел сказала: «Я тоже их терпеть не могу», и вы можете себе представить, как мы все смеялись, пока у нас не полились слезы, и в конце концов миссис Рассел вынесла свой банановый хлеб на улицу, чтобы покрошить его птицам, – «Надеюсь, хоть они любят бананы», – и тогда я показал мистеру Расселу «Автобиографию Аарона Копленда. Рукописное издание», и он перестал смеяться.

Помните, я рассказывал вам, какие огромные у него руки – кажется, что ему только валуны таскать?

Он держал «Автобиографию Аарона Копленда. Рукописное издание» так, будто это было треснутое яйцо.

– Я слышал об этой книге, – прошептал он, – но никогда не думал…

Он говорил так, как иногда говорят в церкви перед самым началом службы. Потом открыл книгу и увидел приклеенный лист с нотами.

– Это написано им собственноручно, – сказал я.

Мистер Рассел смотрел на ноты не отрываясь, а потом посмотрел на меня и улыбнулся, и мы пошли в гостиную, и он поставил книгу с нотами на пюпитр и сыграл музыку на своей серебряной флейте прямо с листа, нежно и упоительно.

Ну разве не чудеса?

Когда он закончил, то посмотрел на меня и спросил:

– Где ты ее нашел?

Я ему объяснил. Он покачал головой.

– Просто не верится.

– Мистер Рассел, – сказал я. – У меня есть идея.

* * *

Вот конец этой недели в цифрах:

Сколько раз мне хотелось кому-нибудь рассказать – сто пятьдесят тысяч.

Скольким людям я рассказал – четверым. Лил Спайсер, матери и братьям.

Сколько раз я проходил мимо библиотеки, надеясь, что там будет мистер Пауэлл, – двенадцать.

На сколько минут я побил предыдущий рекорд по доставке всех субботних заказов из «Спайсерс дели» – на семнадцать. Мистеру Лефлеру нечего было чинить, и это оказалось кстати.

За сколько минут я добежал из «Спайсерс дели» до нашей Дыры, а оттуда обратно в библиотеку, – за двенадцать. Может быть, это рекорд.

Сколько секунд прошло между тем, как я вбежал в библиотеку, и тем, как миссис Мерриам велела мне не носиться по лестницам, – меньше одной.

Сколько времени понадобилось мистеру Пауэллу, чтобы понять, что я принес, – по-моему, у него это до сих пор не выходит.

Мы положили Большеклювых Тупиков обратно на их место в одюбоновских «Птицах Америки». После этого альбом стал немножко целее, чем был до этого.

Знаете, что при этом чувствуешь?

Теперь вы согласны, что Вилохвостые Качурки танцуют?