Второе открытие Америки Гумбольдт Александр
Там, где степи поворачивают на юг и на юг-юго-запад, от 8° северной широты, между 70-м и 73-м меридианами, находятся, считая с севера на юг, Llanos Баринаса, Касанаре, Меты, Гуавьяре, Кагуана и Какеты. На равнинах Баринаса попадаются незначительные сооружения, свидетельствующие о деятельности давно исчезнувшего народа. Между Михагуалем и Каньо-де-ла-Ара можно увидеть настоящие tumulus, называемые в стране Serrillos de los Indios.
Это – холмы конусообразной формы, сложенные из земли человеческими руками и, подобно tumulus азиатских степей, заключающие, вероятно, кости мертвецов. Кроме того, около Ато-де-ла-Кальсада, между Баринасом и Канагуа, можно видеть прекрасную дорогу длиной в пять лье, построенную индейцами до завоевания в самые отдаленные времена.
Это земляное шоссе высотой в 15 футов проходит по часто затопляемой равнине. Не с гор ли Трухильо и Мерида спустились более культурные племена на равнины Апуре? Индейцы, которых мы встречаем теперь между этой рекой и рекой Мета, находятся на слишком низком уровне развития, чтобы они могли помышлять о постройке дорог и возведении tumulus.
Я вычислил площадь здешних Llanos от Какеты до Апуре и от Апуре до дельты Ориноко; она оказалась равной 17 000 квадратных лье (20 градусов). Протяжение Llanos с севера на юг почти вдвое превышает их протяжение с востока на запад, между Нижним Ориноко и прибрежным Каракасским хребтом.
Pampas к северу и северо-западу от Буэнос-Айреса, между этим городом и Кордовой, Жужуем и Тукуманом, занимают почти такое же пространство, как и Llanos; однако Pampas тянутся еще на 18° к югу, и занимаемая ими территория настолько обширна, что на одном конце ее растут пальмы, между тем как на другом столь же ровная низменность покрыта вечным льдом.
Llanos Америки, там, где они идут параллельно экватору, в четыре раза уже Большой Африканской пустыни [Сахары]. Это обстоятельство чрезвычайно важно в области, где ветры постоянно дуют с востока на запад. Чем больше протяженность равнин в этом направлении, тем жарче в них климат.
В Африке огромное море песка соединяется через Йемен с Гедрозией и Белуджистаном, достигая правого берега Инда; и в результате действия ветра, пролетающего над расположенными к востоку пустынями, небольшая котловина Красного моря, окруженная равнинами, которые со всех сторон излучают теплоту, является одним из самых жарких районов на земле.
Несчастный капитан Такки сообщает, что стоградусный термометр почти постоянно показывает там 34° ночью и от 40 до 44° днем. Вскоре мы увидим, что даже в самой западной части каракасских степей температура воздуха в тени и на некотором расстоянии от земли редко превышала 37°.
С приведенными соображениями о физических особенностях степей Нового Света связаны еще и другие, представляющие более широкий интерес, так как они относятся к истории человеческого рода. Огромное песчаное море Африки, безводные пустыни, посещают только караваны, которые затрачивают до 50 дней на переход по ним. Сахара, отделяющая племена негритянской расы от мавров и берберов, населена лишь в оазисах.
Пастбища встречаются в ней только в восточной части, где под влиянием пассатных ветров слой песка тоньше, и источники могут пробиться на поверхность земли. В Америке степи – не столь большие, не столь знойные, более плодородные благодаря прекрасным рекам – создают меньше препятствий для общения людей. Llanos отделяют прибрежную Каракасскую цепь и Анды Новой Гранады от области лесов, от Hylaea [гилея] Ориноко, где со времен открытия Америки жили народы более первобытные, более далекие от культуры, чем обитатели побережий и, в особенности, чем горцы Кордильер.
Впрочем, степи не были тогда защитной зоной цивилизации, как и в настоящее время они не являются защитной зоной свободы для народов, живущих в лесах. Они не препятствовали племенам с Нижнего Ориноко подниматься по течению речек и совершать набеги на северные и западные районы.
Если бы распределение животных на земле делало возможным в стародавние времена пастушескую жизнь в Новом Свете, если бы до прибытия испанцев в Llanos и Pampas бродили многочисленные стада коров и кобылиц, какие пасутся там в наши дни, тогда Колумб застал бы человеческий род в совершенно ином состоянии. Пастушеские племена, питающиеся молоком и сыром, настоящие кочевники, передвигались бы по обширным равнинам, которые соединяются друг с другом.
В периоды сильных засух, а также во время наводнений люди боролись бы за право владения пастбищами, порабощали бы друг друга и, объединенные узами общности нравов, языка и религиозных верований, достигли бы того полуцивилизованного состояния, какое мы с изумлением наблюдаем у народов монголоидной расы.
Тогда в Америке, как и в Центральной Азии, появились бы завоеватели, которые, поднявшись с равнин на плоскогорье Кордильер и отказавшись от бродячего образа жизни, поработили бы цивилизованные народы Перу и Новой Гранады, ниспровергли бы троны инков и саке и заменили бы деспотизм, порождаемый теократией, деспотизмом, проистекающим из патриархальной власти у пастушеских народов.
В Новом Свете человеческий род не испытал этих великих моральных и политических перемен, потому что в степях, хотя и более плодородных, чем в Азии, не было стад; потому что ни одно животное, дающее в изобилии молоко, не свойственно равнинам Южной Америки; потому что в постепенном развитии американской цивилизации отсутствовало промежуточное звено, связывающее охотничьи племена с земледельческими.
Я счел своим долгом изложить здесь эти общие соображения о равнинах Нового Света и о контрастах между ними и пустынями Африки или плодородными степями Азии, чтобы придать некоторый интерес рассказу о путешествии по местам со столь однообразным ландшафтом. Теперь, выполнив эту задачу, я опишу путь, которым мы следовали от вулканических гор Парапары и северного края Llanos до берегов Апуре, в провинции Баринас.
Две ночи мы ехали верхом на лошади, а днем тщетно пытались укрыться от солнечного зноя в рощах пальм Murichi [Mauritia Linn. fil.]; на третий день к вечеру мы добрались до маленькой усадьбы «Крокодил» (El Cayman), называемой также «Ла-Гуадалупе». Это hato de ganado, то есть дом, одиноко стоящий в степи и окруженный несколькими хижинами, крытыми камышом и шкурами.
Скот – быков, лошадей и мулов– не содержат в загонах; он свободно бродит на пространстве в несколько квадратных лье. Нигде нет никаких изгородей. Голые до пояса мужчины, вооруженные пикой, разъезжают верхом на лошади по саваннам, чтобы следить за животными, пригонять тех, которые слишком далеко уходят от пастбищ усадьбы, клеймить каленым железом всех, кто еще не имеет тавра владельца.
Некоторые из этих цветных людей, известных под названием Peones Llaneros, свободные или вольноотпущенники, другие – рабы. Нигде люди не подвергаются столь постоянному действию жгучих лучей тропического солнца. Они питаются высушенным на солнце и слегка подсоленным мясом. Иногда его едят даже их лошади.
Всегда в седле, они считают себя совершенно неспособными к ходьбе пешком. В усадьбе мы застали старого негра-раба, который распоряжался в отсутствие хозяина. Нам говорили о стадах в несколько тысяч коров, пасшихся в степи, а между тем мы тщетно просили чашку молока. Нам принесли в плоде тутумо желтую мутную зловонную воду; ее зачерпнули в соседнем озерке.
Жители Llanos очень ленивы и не роют колодцев, хотя и знают, что на глубине 10 футов в пласте конгломерата или красного песчаника почти всюду можно найти прекрасные источники. Полгода жители страдают от наводнений, а вторую половину они терпеливо переносят мучения от недостатка воды. Старый негр посоветовал нам прикрыть сосуд какой-нибудь тряпкой и пить как бы сквозь фильтр, чтобы не ощущать неприятного запаха и проглотить меньше желтоватой тонкой глины, взвешенной в воде.
Тогда нам не приходило в голову, что в дальнейшем мы будем месяцами прибегать к этому способу. Вода Ориноко также содержит глинистые частицы и также зловонна в заводях, где трупы крокодилов лежат на песчаных отмелях или наполовину погребены в иле.
Как только наши приборы были выгружены и размещены, мулам предоставили свободу, чтобы они могли, как говорят здесь, «отправиться за водой в саванну». Вокруг усадьбы есть небольшие озерки; животные их находят, руководимые инстинктом, видом отдельных групп пальм мориция, ощущением влажной прохлады, обусловленной небольшими токами воздуха в окружающей атмосфере, которая казалась нам совершенно неподвижной.
Если до озерков слишком далеко, а слуги в усадьбе слишком ленивы, чтобы отвести животных к естественному водопою, то тогда их на пять-шесть часов запирают в очень жаркое стойло и лишь затем отпускают. Нестерпимая жажда усиливает их проницательность, обостряя, так сказать, чувства и инстинкт. Как только открывают стойло, лошади и мулы, в особенности последние, обладающие чутьем, которое превосходит ум лошадей, устремляются в саванну.
Задрав хвост, откинув голову назад, они бегут против ветра, время от времени останавливаются, чтобы исследовать местность, руководствуясь не столько зрением, сколько обонянием, и долгим ржанием возвещают, наконец, что вода там, куда они мчатся. Лошади, родившиеся в Llanos и долго пользовавшиеся свободой в табунах, совершают все эти движения быстрее и легче достигают цели, чем прибывшие с побережья потомки домашних лошадей.
У большиства животных, как и у человека, острота чувств уменьшается в результате длительного порабощения и привычек, порождаемых постоянным местожительством и развитием культуры.
Мы последовали за нашими мулами, чтобы отыскать одно из тех озерков, из которых берут илистую воду, так плохо утолившую нашу жажду. Мы были покрыты пылью, опалены песчаным ветром, обжигающим кожу сильнее, чем солнечные лучи. Нам не терпелось поскорее выкупаться; но мы обнаружили лишь большую яму со стоячей водой, окруженную пальмами.
Вода была мутная, хотя, к великому нашему изумлению, несколько более прохладная, чем воздух. Привыкнув за время нашего длительного путешествия купаться при всяком удобном случае, часто по нескольку раз в день, мы, не колеблясь, бросились в озерко, но только начали наслаждаться прохладой купания, как вдруг шум на противоположном берегу заставил нас поспешно вылезти из воды.
То был крокодил, зарывшийся в ил. Было бы неблагоразумно задерживаться ночью в этом болотистом месте.
Мы находились всего в четверти лье от усадьбы, но шли больше часа и не добрались до нее, так как поздно заметили, что идем не в ту сторону. Выйдя на исходе дня, когда звезды на небе еще не показались, мы двигались по равнине как бы наудачу. Компас, по обыкновению, был с нами.
Для нас не представило бы труда ориентироваться по положению Канопуса и Южного Креста; но все эти способы становились бесполезными, так как мы не знали, где находимся: к востоку от усадьбы или к югу. Мы попытались вернуться к тому месту, где купались, и шли еще три четверти часа, так и не обнаружив озерка. Часто нам казалось, что на горизонте виден огонь; это были всходившие звезды, которые представали нашему взору, увеличенные туманом.
Проблуждав много времени по саванне, мы решили присесть на ствол пальмы в сухом, поросшем низкой травой месте, ибо недавно прибывшие европейцы испытывают более сильный страх перед водяными змеями, чем перед ягуарами. Мы не обольщались надеждой, что наши проводники, чью непреодолимую лень мы хорошо знали, начнут искать нас в саванне до того, как приготовят себе пищу и поужинают.
Наше положение вселяло в нас все большую тревогу, и тем приятнее поразились мы, услышав вдали стук копыт лошади, приближавшейся к нам. Это был вооруженный пикой индеец, который только что закончил rodeo, то есть объезд для сбора скота в определенном месте. При виде двух белых, по их словам заблудившихся, он сначала заподозрил какую-то хитрость.
Нам с трудом удалось внушить ему доверие. Наконец он согласился проводить нас до усадьбы Cayman, но с условием, что не будет замедлять рысцу своей лошади. Наши проводники уверяли, «что уже начали беспокоиться о нас». И чтобы оправдать это беспокойство, они принялись перечислять множество людей, которые заблудились в Llanos и были найдены в состоянии крайнего изнурения.
Здесь полагают, что неминуемая опасность грозит лишь тому, кто заблудится вдали от всякого жилья, или тому, кого, как это случалось в последние годы, разбойники ограбят и привяжут к стволу пальмы, опутав веревками туловище и руки.
Чтобы меньше страдать от дневного зноя, мы пустились в путь в два часа ночи, надеясь к полудню добраться до Калабосо – расположенного среди Llanos городка, центра оживленной торговли. Вид местности все время один и тот же. Луна не светила, но большие скопления украшающих южное небо туманностей, приближаясь к закату, освещали часть земного горизонта.
Величественное зрелище звездного небосвода, раскинувшегося на огромном пространстве, прохладный бриз, дующий на равнине ночью, волнообразное движение травы повсюду, где она достигает сколько-нибудь значительной высоты, – все напоминало нам поверхность океана.
Иллюзия особенно усилилась (об этом можно говорить без конца), когда солнечный диск появился на горизонте, в результате рефракции явил нашему взору свое двойное изображение и, вскоре утратив приплюснутую форму, стал быстро подниматься прямо к зениту.
Восход солнца и на равнинах – самое прохладное время суток, но изменение температуры не очень сильно влияет на наш организм. Обычно термометр показывал не меньше 27,5°, между тем как около Акапулько, в Мексике, в таких же низменных местах температура часто бывает в полдень 32°, а при восходе солнца 17–18°.
В Llanos ровная поверхность земли, днем постоянно ничем не затененная, поглощает столько тепла, что, несмотря на ночное излучение при безооблачном небе, земля и воздух не успевают от полуночи до восхода солнца достаточно заметно охладиться. В Калабосо в марте дневная температура была 31–32,5°, ночью 28–29°.
Средняя за этот месяц, который не является самым жарким в году, составляла около 30,6°; для местности, расположенной в тропиках, где продолжительность дня и ночи почти всегда одинакова, такую температуру следует считать чрезвычайно высокой.
Средняя температура самого жаркого месяца составляет в Каире всего 29,9°; в Мадрасе она равняется 31,8°, а в Абушере [Бушир], на берегу Персидского залива, где производились систематические наблюдения, 34°; однако средняя температура за весь год в Мадрасе и Абушере ниже, чем в Калабосо.
Хотя часть Llanos пересечена, подобно плодородным степям Сибири, небольшими реками и совершенно безводные участки окружены здесь равнинами, покрытыми водой во время дождей, все же воздух обычно бывает очень сухим. Гигрометр Делюка показывал днем 34, а ночью 36°.
По мере того как солнце поднималось к зениту, а земля и расположенные друг над другом слои воздуха приобретали разную температуру, возникало явление миража с его многочисленными видоизменениями. Это явление очень часто наблюдается во всех климатических поясах, и я упоминаю о нем лишь потому, что мы остановились и попытались более или менее точно измерить высоту изображения, видневшенося над горизонтом.
Изображение постоянно было висячим, но не перевернутым. Температура маленьких воздушных течений у самой поверхности земли была настолько различной, что при наблюдении за стадом диких быков нам казалось, будто у некоторых из них ноги приподняты над землей, а у других стоят на земле.
Судя по расстоянию, отделявшему нас от стада, угловой промежуток между горизонтом и изображением равнялся 3–4 минутам. Там, где рощи пальм мориция вытянулись длинными полосами, края этих зеленых полос висели в воздухе, как те мысы, на которые я часто смотрел из Куманы. Один образованный человек уверял нас, что между Калабосо и Уритику ему пришлось как-то видеть перевернутое изображение животного при отсутствии прямого изображения.
Подобное же явление наблюдал Нибур в Аравии. Несколько раз нам казалось, будто мы видим на горизонте очертания tumulus и башен, время от времени исчезавшие. Истинной формы предметов мы не могли различить; возможно, это были холмики или небольшие возвышенности, находившиеся за пределами обычного видимого горизонта. Я не стану упоминать о лишенных растительности местах, которые кажутся большими озерами с волнующейся поверхностью.
Это явление, отмеченное еще в глубокой древности, дало повод к тому, что в санскритском языке мираж получил выразительное название: мечта (жаждущей) антилопы. Мы восхищаемся у индийских, персидских и арабских поэтов частыми упоминаниями о таинственных результатах земной рефракции.
Греки и римляне почти ничего не знали о ней. Гордые богатством земли и мягким климатом родины, они не испытывали зависти к этой, возникшей в Азии, поэзии пустыни. Восточные поэты черпали вдохновение в природе страны, где они жили, в зрелище обширных голых пространств, расположенных, подобно морским рукавам и заливам, между областями, которые природа наделила исключительным плодородием.
С восходом солнца равнина оживилась. Скот, ночью лежавший возле озерков или под пальмами Murichi и Rhopala Schreb. [Roupala Aubl.], собирался в стада, и пустынные пространства заполнились лошадьми, мулами и быками, которые жили здесь если не как дикие животные, то как свободные животные, не имея постоянного приюта, презирая заботы и покровительство человека.
В этих жарких краях быки, хотя они, подобно быкам с холодных плоскогорий Кито, принадлежат к испанской породе, обладают более мягким нравом. Путешественнику не грозит опасность, что они нападут на него и будут гнаться за ним, как это часто случалось с нами во время переходов на гребне Кордильер, где климат суровый, с жестокими бурями, где ландшафт более дикий и пища менее обильна.
Приближаясь к Калабосо, мы увидели стадо мелких оленей [пампасовые олени], которые мирно паслись среди лошадей и быков. Их называют matacani; их мясо очень вкусное. Они несколько крупнее наших косуль и похожи на ланей с очень гладкой рыжевато-бурой, с белыми крапинками, шерстью. Рога у них, по-моему, не ветвистые. Присутствие людей их мало пугало; в стадах из 30–40 животных мы заметили несколько совершенно белых особей.
Эта разновидность, довольно распространенная среди крупных оленей, живущих в холодном климате Анд, немало удивила нас в низменных знойных равнинах. Впоследствии я узнал, что в жарких районах Парагвая даже среди ягуаров встречаются альбиносы, шкура которых чисто-белого цвета, и пятна или кольца различимы лишь тогда, когда они освещены солнцем.
Matacani, или мелких ланей, в Llanos так много, что можно было бы вести торговлю их шкурами. Искусный охотник мог бы убивать штук по двадцать в день. Но лень здешних жителей такова, что они часто не дают себе труда снять шкуру. Так же обстоит дело и с охотой на ягуаров, или больших американских тигров; в степях Баринаса за их шкуру платят всего один пиастр, между тем как в Кадисе за нее дают четыре, пять пиастров.
Степи, которые мы пересекли, поросли преимущественно злаковыми, Killengia Juss., Cenchrus L. и Paspalum L. Около Калабосо и Сан-Херонимо-дель-Пириталь в это время года они едва достигают 9—10 дюймов. Близ берегов Апуре и Португесы они имеют в высоту до 4 футов, так что ягуар может прятаться в них и оттуда бросаться на мулов и лошадей, пасущихся на равнине.
Вперемежку со злаками растут некоторые двудольные травы, например Turnera Plum. ex L., мальвовые и, что особенно примечательно, мелкие мимозы с чувствительными листьями, называемые испанцами Dormideras. Та же порода коров, которая в Испании жиреет, питаясь эспарцетом и клевером, находит здесь прекрасный корм в травянистых мимозах. За пастбища, где мимоз особенно много, платят дороже.
На востоке, в Llanos Кари и Барселоны, среди злаков возвышаются отдельные Cypura и Craniolaria L., чудесный белый цветок которой достигает длины в 6–8 дюймов. Наиболее тучные пастбища находятся не только вокруг разливающихся рек, но и повсюду, где стволы пальм стоят теснее друг к другу. Места, совершенно лишенные деревьев, наименее плодородны, и попытки их возделывания были бы почти бесполезными.
Такое различие нельзя приписать тени, которую дают пальмы, препятствуя солнечным лучам сушить и опалять землю. Правда, в лесах Ориноко я видел деревья этого семейства с густой листвой, но пальма Llanos, Palma de Cobija[71], не может похвастаться тенистостью: листьев плиссированных и дланевидных, как листья веерной пальмы, у нее очень мало, и нижние из них очень сухие.
Мы с удивлением увидели, что почти все стволы Corypha L. были одинакового размера: от 20 до 24 футов в высоту и 8—10 дюймов в диаметре в нижней части ствола. Мало найдется видов пальм, созданных природой в таком большом количестве. Между тысячами деревьев, отягощенных плодами в форме оливы, лишь около сотни были без плодов.
Встречаются ли среди деревьев с двудомными цветами хоть несколько экземпляров с исключительно однодомными цветами? Llaneros, то есть жители равнин, считают, что возраст всех этих невысоких деревьев исчисляется столетиями. Рост их почти незаметен; его можно обнаружить лишь по истечении 20–30 лет. Впрочем, древесина Palma de Cobija – прекрасный строительный материал.
Она такая твердая, что в нее с трудом вбивают гвоздь. Собранные веером листья применяют на кровли для хижин, разбросанных тут и там по Llanos, и эти кровли служат больше 20 лет. Листья прикрепляют, сгибая концы черешков, которые предварительно расплющивают между двумя камнями, чтобы они при сгибании не ломались.
Кроме одиночных стволов этой пальмы, кое-где в степи можно видеть также группы пальм, настоящие рощи (Palmares), в которых Corypha L. растет вперемежку с деревом из семейства протеевых, называемым местными жителям Chaparrо и представляющим новый вид Rhopala Schreb. с твердыми звенящими листьями.
Рощицы Rhopala Schreb. носят название Chaparreles, и легко понять, что в обширной равнине, где встречаются лишь два-три вида деревьев, Chaparro с тенистой листвой считают очень ценным растением. Corypha L. распространена в каракасских Llanos от Меса-де-Паха до Гуаяваля; дальше к северу и северо-западу, около Гуанаре и Сан-Карлоса, она сменяется другим видом того же рода, также с дланевидными, но более крупными листьями, называемым Palma real de los Llanos.
К югу от Гуаяваля преобладают другие пальмы, главным образом Piritu с перистыми листьями и Murichi (Moriche), прославленная отцом Гумильей под названием arbol de la vida[72]. Это саговая пальма Америки, снабжающая «victum et amictum»[73] [пищей и одеждой] – мукой, вином, волокном для плетения гамаков, корзин, сетей и для изготовления одежды.
Ее плоды в форме сосновой шишки, покрытые чешуйками, в точности похожи на плоды Calamus rotang L. На вкус они слегка напоминают яблоко. Вполне созревшие плоды бывают изнутри желтого цвета, а снаружи красного. Обезьяны Araguato очень лакомы до них, а племя гуараонов, вся жизнь которых, так сказать, тесно связана с пальмой Murichi, приготовляет из ее плодов бродящий кисловатый и очень освежающий напиток.
Эта пальма с большими блестящими листьями, сложенными в виде веера, сохраняет свою чудесную листву в период самых сильных засух. Один ее вид производит приятное ощущение прохлады; Murichi, отягощенная чешуйчатыми плодами, представляет резкий контраст с печальным зрелищем Palma de Cobija с ее всегда серой, покрытой пылью листвой.
Llaneros убеждены, что первая привлекает водяные пары из воздуха и что поэтому у ее подножия всегда находят воду, если копают землю на некоторую глубину. Причину путают со следствием. Murichi растет преимущественно в сырых местах, и скорее можно было бы говорить, что вода привлекает дерево.
Путем сходного рассуждения индейцы с Ориноко утверждают, что крупные змеи способствуют сохранению сырости в том или ином районе. «Вы тщетно стали бы искать водяных змей, – вполне серьезно говорил нам старый индеец из Явиты, – там, где нет болот. Вода не скопляется, если неблагоразумно убивают змей, которые ее привлекают».
На пути по калабосской Mesa мы сильно страдали от жары. Температура воздуха заметно повышалась всякий раз, как начинал дуть ветер. Воздух был наполнен пылью, и во время порывов ветра термометр показывал 40–41°. Мы двигались медленно, так как было бы опасно уходить от мулов, груженных нашими приборами.
Проводники советовали нам положить в шляпы листья Rhopala Schreb., чтобы ослабить действие солнечных лучей на волосы и на макушку. Мы почувствовали облегчение, прибегнув к этому способу; на наш взгляд, он особенно хорош, если удается раздобыть листья Pothos L. или какого-нибудь другого растения из семейства арониковых.
Путешествуя по этим знойным равнинам, трудно не задаться вопросом, всегда ли были они в одном и том же состоянии или же растительность на них исчезла в результате какой-то революции в природе. Слой перегноя здесь в настоящее время действительно очень тонкий. Индейцы полагают, что Palmares и Chaparrales (рощицы пальм и Rhopala Schreb.) встречались чаще и были больше до прибытия испанцев.
С тех пор как в Llanos поселились люди и появился одичавший скот, саванну часто поджигают, чтобы улучшить пастбища. Вместе со злаками случайно губят и группы отдельных деревьев. В XV веке равнины были, без сомнения, менее голыми, чем теперь; однако, по описаниям первых Conquistadores, явившихся из Коро, это уже были саванны, где не видишь ничего, кроме неба и травы, где почти нет деревьев, – и такие местности трудно пересечь из-за сильного теплоизлучения земли. Почему большие леса Ориноко не простираются к северу на левом берегу реки?
Почему не заполнили они обширное пространство, которое тянется до прибрежной кордильеры и орошается многочисленными реками? Этот вопрос связан со всей историей нашей планеты.
Если, предавшись геологическим фантазиям, мы предположим, что степи Америки и пустыня Сахара были некогда лишены растительности вследствие вторжения океана или что они первоначально были дном внутреннего озера, тогда следует прийти к выводу, что тысячелетий оказалось недостаточно, чтобы деревья и кустарники смогли продвинуться от опушек лесов, от границ голых или поросших травой равнин к центру и покрыть своей тенью такое обширное пространство.
Объяснить происхождение безлесных саванн, вклинившихся в леса, труднее, чем установить причины, которые удерживают леса и саванны, подобно материкам и морям, в их древних границах.
В Калабосо нам оказали самое чистосердечное гостеприимство в доме управляющего Real Hacienda дона Мигеля Коусина. В городе, расположенном между берегами Гуарико и Уритуку, насчитывалось в то время меньше 5000 жителей, но все говорило о растущем благосостоянии.
Богатство большей части жителей заключается в стадах, находившихся на попечении арендаторов, называемых Hateros – от слова Hato, которое по-испански означает дом или усадьбу посреди пастбищ. Так как редкое население Llanos сосредоточено в отдельных пунктах, главным образом вокруг городов, то в окрестностях Калабосо уже насчитывается пять деревень или миссий.
Предполагают, что количество скота, бродящего по ближайшим к городу пастбищам, достигает 98 000 голов. Очень трудно составить себе точное представление о стадах, пасущихся в Llanos провинций Каракас, Барселона, Кумана и Испанская Гвиана.
Депон, который прожил в городе Каракасе дольше, чем я, и статистические данные которого обычно точны, полагает, что в этих огромных равнинах, от истоков Ориноко до озера Маракаибо, насчитывается 1 200 000 быков, 180 000 лошадей и 90 000 мулов.
Доход от стад, принимая во внимание не только стоимость вывоза, но и стоимость шкур, использованных внутри страны, он оценивает в 5 000 000 франков. В пампах Буэнос-Айреса, по имеющимся сведениям, насчитывается 12 000 000 голов крупного рогатого скота и 3 000 000 лошадей, не считая животных, зарегистрированных при переписи как не имеющих владельцев.
Я не возьму на себя смелости приводить какие-нибудь общие цифры, слишком неопределенные по своему характеру; замечу только, что в каракасских Llanos владельцам крупных Hatos совершенно неизвестно количество принадлежащего им скота.
Они знают лишь, сколько у них молодняка, который ежегодно клеймится буквой или знаком, присвоенными каждому стаду. Самые богатые скотоводы ежегодно клеймят до 14 000 животных и продают из них до 5–6 тысяч. Согласно официальным данным, вывоз шкур из Capitania general на одни только Антильские острова достигает ежегодно 174 000 бычьих шкур и 11 500 козьих.
Если, однако, вспомнить, что эти данные основаны лишь на таможенных реестрах, не содержащих никаких сведений о контрабандном вывозе шкур, то напрашивается предположение, что цифра в 1 200 000 быков, бродящих в Llanos от рек Карони и Гуарапиче до озера Маракаибо, сильно преуменьшена.
Только из гавани Ла-Гуайра в 1789–1792 годах ежегодно вывозилось от 70 000 до 80 000 шкур, занесенных в таможенные книги, в том числе в Испанию не больше одной пятой. По данным дона Фелиса де Асары, в конце XVIII столетия из Буэнос-Айреса вывозилось 800 000 шкур. На Пиренейском полуострове шкуры из Каракаса предпочитают шкурам из Буэнос-Айреса, так как последние вследствие более длительной перевозки дают при дублении 12 процентов потерь.
В южной части саванн, обычно называемой Llanos de arriba[74], разводят очень много мулов и быков; но так как пастбища там в общем хуже, то приходится отправлять животных на другие равнины, чтобы их откормить перед продажей. В Llanos de Monai и во всех Llanos de abaxo[75] стада не такие большие, но пастбища там очень хорошие и оттуда снабжают побережье превосходным мясом.
Мулы, которые способны к работе лишь на пятом году и называются тогда mulas de saca[76], продаются даже на месте по цене от 14 до 18 пиастров. Доставленные в гавань погрузки, они стоят 25 пиастров, между тем как на Антильских островах цена на них достигает 60–80 пиастров. Лошади Llanos хорошей испанской крови, небольшого роста. Обычно они бывают одной масти, караковой, как большинство диких животных.
Страдая то от засухи, то от наводнений, мучимые укусами насекомых и больших летучих мышей, они ведут тяжелую и беспокойную жизнь. Лишь после того, как в течение нескольких месяцев человек заботится о них, постепенно проявляются их прекрасные качества.
В Pampas Буэнос-Айреса дикая лошадь стоит от 0,5 до 1 пиастра, в каракасских Llanos – от 2 до 3 пиастров. Но цена лошади увеличивается, если она укрощена и становится пригодной для земледельческих работ. Овец в этих местах нет; мы видели их стада только на плоскогорье в провинции Кито.
Когда говорят о «бесчисленном количестве» быков, лошадей и мулов, бродящих по равнинам Америки, то по большей части забывают о том, что в цивилизованной Европе на гораздо меньшем пространстве у земледельческих народов домашний скот разводится в таких же огромных количествах.
По данным Пеше, во Франции 6 000 000 голов крупного рогатого скота, в том числе 3 500 000 волов, используемых для обработки земли. В Австрийской империи число быков, коров и телят составляет, по Лихтенштерну, 13 400 000 голов. Один только Париж потребляет ежегодно 155 000 голов рогатого скота. В Германию каждый год ввозят 150 000 быков из Венгрии.
Домашние животные, собранные в небольшие стада, считаются у земледельческих народов второстепенным источником государственного богатства. Поэтому они гораздо меньше поражают воображение, чем те бродячие стада быков и лошадей, которые одни только населяют невозделанные земли Нового Света. Цивилизация и благоустроенный общественный порядок способствуют одновременно росту населения и увеличению числа животных, приносящих пользу человеку.
В Калабосо посреди Llanos мы увидели электрическую машину с большими дисками, электрофорами, батареями, электрометрами, короче говоря, почти такой же совершенный прибор, как у наших европейских физиков. Все эти предметы не были куплены в Соединенных Штатах; их сделал человек, который никогда не видел ни одного прибора, не мог ни с кем посоветоваться и знал об электрических явлениях лишь из трактата Сиго де Лафона и «Воспоминаний» Франклина.
Карлос дель Посо (так звали этого достойного уважения и изобретательного человека) сначала делал цилиндрические машины из больших стеклянных бутылей, отрезая у них горлышко. Только несколько лет тому назад ему удалось раздобыть (через Филадельфию) два диска и, построив из них машину, получить более сильные электрические эффекты.
Легко понять, какие трудности пришлось преодолеть Посо с тех пор, как первые труды по электричеству попали ему в руки, и он мужественно решил самостоятельно создать все те приборы, описание которых прочел в книгах. До нашего приезда только удивление и восхищение, вызываемые его опытами у людей, не имевших никакого образования и никогда не покидавших глуши Llanos, служили ему наградой за труды.
Наше появление в Калабосо принесло ему удовлетворение совершенно нового рода. Само собой разумеется, он должен был оценить похвалы двух путешественников, имевших возможность сравнить его приборы с созданными в Европе. У меня были с собой электрометры с соломинкой, а также небольшая лейденская банка, которую можно было зарядить трением по способу Ингенхауза и которая служила мне для физиологических опытов.
Посо не мог скрыть свою радость, увидев впервые в жизни приборы, сделанные не им и как бы скопированные с его приборов. Мы показали ему также действие контакта разнородных металлов на нервы лягушек. Имена Гальвани и Вольта были еще совершенно неизвестны в здешних диких просторах.
Кроме электрических приборов, результатов кропотливого труда изобретательного жителя Llanos, нас могли заинтересовать в Калабосо только гимноты, живые электрические приборы.
В течение многих лет я постоянно занимался явлениями гальванического электричества; я был полон энтузиазма, побуждающего к исканиям, но мешающего ясно понимать обнаруженные факты; сам того не подозревая, я создавал настоящие гальванические столбы, помещая металлические круги друг над другом и перекладывая их слоями мышечной ткани или другими влажными веществами.
Со времени моего прибытия в Куману мне не терпелось раздобыть электрических угрей. Нам часто обещали их достать, но каждый раз мои надежды бывали обмануты. Деньги теряют свою ценность по мере того, как вы удаляетесь от побережья; а как преодолеть невозмутимое равнодушие людей, совершенно не прельщающихся заработком?
Испанцы под названием Tembladores (вызывающие дрожь) неправильно объединяют всех электрических рыб, которые встречаются в Антильском море, на побережье Куманы. Индейцы гуайкери, самые искусные и трудолюбивые рыбаки в здешних краях, принесли нам рыбу, от которой, по их словам, у них немели руки.
Эта рыба поднимается вверх по течению речки Мансанарес. Она оказалась новым видом ската с малозаметными пятнами на боках, несколько похожим на электрического ската Гальвани. Электрические скаты, снабженные электрическим органом, который вследствие прозрачности кожи виден снаружи, составляют особый род или подрод собственно скатов.
Куманский электрический скат был очень подвижный, с очень энергичными мышечными движениями, и тем не менее наносимые им электрические удары были крайне слабыми. Они стали сильнее после гальванизации животного путем установления контакта с цинком и золотом. Другие Tembladores, настоящие гимноты или электрические угри, живут в Колорадо, Гуарапиче и некоторых ручейках, протекающих в миссиях индейцев чайма.
Очень много их водится также в больших реках Америки – Ориноко, Амазонке и Мете; однако сильное течение и значительная глубина затрудняют индейцам их ловлю. Индейцы, плавая и купаясь в реке, ощущают электрические удары, но редко видят самих рыб.
Только в Llanos (особенно в окрестностях Калабосо) между усадьбой Моричаль и миссиями de arriba и de abaxo водоемы стоячей воды и притоки Ориноко – Гуарико, Каньо-Растро, Каньо-Берито и Каньо-Палома – кишат гимнотами.
Сначала мы хотели производить опыты в доме, в котором жили в Калабосо; однако страх перед электрическими ударами гимнотов среди местного населения так непомерно велик, что в течение трех дней мы не могли раздобыть ни одной рыбы, хотя ловля их очень легка, а мы обещали индейцам по два пиастра за каждого достаточно крупного и достаточно энергичного гимнота.
Страх индейцев тем более кажется странным, что они не пользуются способом, на который, по их словам, можно вполне положиться. Когда белые спрашивают их об ударах Tembladores, они неизменно говорят, что до них можно безнаказанно дотрагиваться, если жевать в это время табак. Эта басня о влиянии табака на животное электричество распространена на материке Южной Америки столь же широко, как среди матросов поверье о влиянии чеснока и сала на магнитную стрелку.
Выведенные из терпения долгим ожиданием и получив весьма неопределенные результаты на принесенном нам живом, но крайне ослабевшем гимноте, мы отправились к Каньо-де-Бера, чтобы произвести опыты под открытым небом непосредственно на берегу реки.
Рано утром 19 марта мы пустились в путь к деревушке Растро-де-Абахо; оттуда индейцы привели нас к ручью, который во время засух превращается в озерко с илистой водой, окруженное прекрасными деревьями – Clusia L., Amyris P. Br. и мимозами с душистыми цветами.
Ловить гимнотов сетями очень трудно, потому что эти рыбы крайне проворны и заползают в ил, как змеи. Нам не хотелось применить Barbasco, то есть корни Piscidia erythrina L., Jacquinia armillaris Jacq. и некоторых видов Phyllanthus L.; если их бросить в озерко, то животные от них одуревают и цепенеют.
Этот способ ослабил бы гимнотов. Индейцы сказали нам, что будут ловить с помощью лошадей, embarbascar con cavalles[77]. Мы недоумевали, что это за странная рыбная ловля; но вскоре наши проводники вернулись из саванны, где они поймали неприрученных лошадей и мулов. Они привели их штук тридцать и загнали в озерко.
Необычайный шум от топота лошадиных ног заставил гимнотов вылезти из ила и вступить в сражение. Желтовато-багровые рыбы, похожие на больших водяных змей, плавают у поверхности воды и прижимаются к брюху лошадей и мулов. Сражение между животными столь различной организации представляет весьма живописное зрелище.
Индейцы, вооруженные острогами и длинными тонкими тростинками, тесно обступают озерко; некоторые из них взбираются на деревья, ветви которых нависли над поверхностью воды. Испуская дикие крики и размахивая длинными стеблями тростника, они не дают лошадям выйти на берег и спастись бегством.
Угри, ошеломленные шумом, защищаются повторными разрядами своих электрических батарей. Долгое время кажется, что они побеждают. Несколько лошадей не выдерживают силы невидимых ударов, наносимых им со всех сторон в самые жизненно важные органы; оглушенные интенсивными и частыми электрическими разрядами, они исчезают под водой.
Другие, задыхаясь, с поднявшейся торчком гривой, с налитыми кровью глазами, выражающими муку, встают на дыбы и пытаются убежать от обрушившейся на них грозы. Индейцы снова загоняют их в воду; немногим из них все же удается обмануть бдительность рыбаков. Спотыкаясь на каждом шагу, они добираются до берега и падают на песок, изнуренные усталостью, с онемевшими от электрических ударов гимнотов ногами.
Меньше чем за пять минут две лошади утонули. Угорь, имеющий пять футов в длину, прижимается к брюху лошади и вызывает разряд на всем протяжении своего электрического органа. Одновременно поражается сердце и другие внутренние органы, а также Plexus coeliacus брюшных нервов.
Само собой понятно, что лошади испытывают более сильный удар, чем тот, который та же рыба наносит человеку, когда он касается ее лишь одной из своих конечностей. Лошадей гимнот, вероятно, не убивает, а просто оглушает. Они тонут, так как не могут подняться из-за продолжающейся борьбы между другими лошадьми и гимнотами.
Мы не сомневались, что ловля закончится смертью всех участвовавших в ней лошадей. Однако мало-помалу неравный бой стал менее ожесточенным; усталые гимноты скрылись в разные стороны. Для того чтобы восстановить израсходованную гальваническую энергию, им нужен продолжительный отдых[78] и обильная пища.
Мулы и лошади казались теперь менее испуганными; гривы у них больше не стояли дыбом, глаза уже не выражали такого ужаса. Гимноты робко приближались к краю озерка, где их ловили с помощью маленьких острог, привязанных к длинным веревкам. Если веревки вполне сухие, то индейцы, вытаскивая рыбу в воздух, не ощущают ударов.
Через несколько минут у нас было пять крупных угрей, почти все лишь слегка раненные. Под вечер тем же способом наловили еще несколько штук.
Температура воды, в которой обычно живут гимноты, равняется 26–27°. Утверждают, будто их электрическая сила в более холодной воде уменьшается; вообще довольно примечательно, что, как уже отметил один знаменитый физик, животные, обладающие электровозбудительными органами, действие которых становится ощутимом для человека, живут не в воздухе, а в жидкости, проводящей электричество.
Гимноты – самые крупные электрические рыбы; некоторые из них, измеренные мной, имели в длину от 5 футов до 5 футов 3 дюймов. Индейцы уверяют, что видели и еще более крупных. Мы установили, что рыба длиной в 3 фута 10 дюймов весила 12 фунтов. Поперечный диаметр туловища (не считая хвостового плавника, выступающего в виде киля) составлял 3 дюйма 5 линий.
Гимноты из Каньо-де-Бера красивого оливкового цвета. Снизу голова желтая с примесью красного. Два ряда желтых пятнышек симметрично расположены вдоль спины, от головы до кончика хвоста. В каждом пятнышке есть отверстие выделительного канала.
Таким образом, кожа угря постоянно покрыта слизистым веществом, которое, как это доказал Вольта, проводит электричество в 20–30 раз лучше, чем чистая вода. Следует вообще отметить, что ни одна электрическая рыба, найденная до настоящего времени в различных частях света, не покрыта чешуей.
Подвергать себя первым ударам очень большого и очень раздраженного гимнота небезопасно. Если случайно вы получите удар до того, как рыба была ранена или утомлена продолжительным преследованием, то вы испытаете совершенно неописуемое ощущение сильнейшей боли и онемения.
Я не помню, чтобы разряд большой лейденской банки наносил мне удар более страшный, чем тот, какой я почувствовал, неосторожно став двумя ногами на вытащенного из воды гимнота. Весь остаток дня меня мучила острая боль в коленях и почти во всех суставах.
Чтобы убедиться в довольно резком различии, существующем между ощущениями от вольтова столба и от электрических рыб, нужно дотрагиваться до последних, когда они находятся в крайне ослабленном состоянии. Тогда гимноты и электрические скаты вызывают содрогание, которое распространяется от части тела, соприкасающейся с электрическими органами, до локтя.
При каждом ударе вы испытываете как бы внутреннее сотрясение; оно длится две-три секунды и сопровождается мучительным онемением. Поэтому индейцы таманаки на своем выразительном языке называют электрического угря аримна, то есть отнимающим способность двигаться.
Ощущение, причиняемое слабыми ударами гимнота, показалось мне очень похожим на болезненную дрожь, охватывавшую меня каждый раз при соприкосновении двух разнородных металлов, приложенных к ранкам, которые я сделал себе на спине с помощью шпанских мушек.
Это различие в ощущении от электрических рыб и от вольтова столба или слабо заряженной лейденской банки поразило всех наблюдателей; однако оно ни в коем случае не противоречит предположению о тождественности электричества и гальванической энергии рыб.
Электричество может быть в обоих случаях одним и тем же, но его проявления самым различным образом видоизменяются из-за расположения электрических аппаратов, интенсивности флюидов, скорости движения тока или особого механизма действия.
В Голландской Гвиане, например в Демераре [Джорджтаун], когда-то применяли гимнотов для лечения паралитиков. В те времена, когда европейские медики сильно верили во влияние электричества, врач из Эссекибо по фамилии ван дер Лотт опубликовал в Голландии статью о лечебных свойствах гимнотов. Лечение электричеством распространено среди дикарей Америки, как оно было распространено среди древних греков.
Скрибоний Ларг, Гален и Диоскорид сообщают, что электрические скаты излечивают головные боли, мигрени и подагру. В испанских колониях, которые я посетил, мне пришлось слышать о таком способе лечения; но могу заверить, что после опытов над гимнотами, длившихся четыре часа подряд, Бонплан и я до следующего дня ощущали мышечную слабость, боль в суставах и общее недомогание, бывшие следствием сильного раздражения нервной системы.
Гимнотов, пользующихся особым расположением европейских врачей и вызывающих у них живейший интерес, индейцы одновременно боятся и ненавидят. Правда, плотное мясо этой рыбы вполне пригодно в пищу, но электрический орган занимает почти все туловище, а он покрыт слизью и неприятен на вкус; поэтому его тщательно отделяют.
Наличие гимнотов считают к тому же главной причиной отсутствия рыбы в озерах и озерках Llanos. Гимноты убивают ее гораздо больше, чем это необходимо для их пропитания; по словам индейцев, если в очень крепкие сети попадаются вместе молодые крокодилы и гимноты, то у последних никогда не бывает следов ран, так как они выводят из строя молодых крокодилов, прежде чем те успеют напасть на них.
Все обитатели вод опасаются соседства гимнотов. Ящерицы, черепахи и лягушки ищут для себя озерки, где они были бы в безопасности от их ударов. Около Уритуку пришлось в одном месте изменить направление пути, так как в реке развелось столько электрических угрей, что они ежегодно убивали множество вьючных мулов, переходивших реку вброд.
24 марта мы покинули город Калабосо, очень довольные пребыванием в нем и опытами, произведенными нами над явлением, заслуживающим серьезного внимания физиологов. Кроме того, мне удалось сделать несколько хороших наблюдений над звездами, и я с удивлением убедился, что погрешности на картах достигают и здесь одной четверти градуса широты.
До меня никто в этом месте не делал астрономических наблюдений, и географы, как всегда преувеличивая расстояния от побережья до внутренних районов страны, сместили все пункты слишком далеко на юг.
В южной части Llanos почва более пыльная, почти без травяного покрова, более потрескавшаяся в результате длительной засухи. Пальмы мало-помалу исчезают. С 11 часов до заката термометр показывает 34–35°. Чем спокойнее был, по-видимому, воздух на высоте 8—10 футов, тем чаще окутывали нас песчаные вихри, обусловленные мелкими токами воздуха у самой поверхности земли.
Около 4 часов дня мы увидели лежавшую на спине среди саванны совершенно голую молодую индианку. На вид ей было 12–13 лет. Изнуренная усталостью и жаждой, с полными пыли глазами, ноздрями и ртом, она хрипло дышала и не могла ответить ни на один вопрос. Рядом с ней лежал опрокинутый кувшин, до половины наполненный песком. К счастью, у нас был мул, груженный водой.
Умыв лицо девушки и заставив ее выпить несколько капель вина, мы вывели ее из летаргического состояния. Увидев вокруг себя столько людей, она сначала испугалась, но постепенно успокоилась и заговорила с нашими проводниками. Судя по положению солнца, она считала, что пробыла в полубессознательном состоянии несколько часов. Нам не удалось уговорить ее, чтобы она села на одного из наших мулов.
Молодая индианка не хотела возвращаться в Уритуку. Она работала в соседней усадьбе, и хозяева уволили ее, потому что из-за длительной болезни она, по их мнению, стала работать хуже, чем прежде. Все наши угрозы и просьбы оказались бесполезными; нечувствительная, как все ее соплеменники, к страданиям, занятая настоящим и не думая об опасностях будущего, она упорствовала в своем решении добраться до одной из индейских миссий, расположенных вокруг города Калабосо.
Мы высыпали песок из ее кувшина и наполнили его водой. Прежде чем мы снова сели на лошадей, она уже продолжала свой путь по степи. Вскоре облако пыли скрыло ее от нас.
Ночь мы провели у брода через реку Уритуку, кишащую крокодилами той разновидности, которая отличается свирепостью. Нам посоветовали следить за тем, чтобы наши собаки не подходили к реке пить, так как нередко случается, что здешние крокодилы вылезают из воды и преследуют собак даже на берегу.
Такое бесстрашие тем более поразительно, что в шести лье отсюда крокодилы в реке Тиснао довольно боязливы и не представляют особой опасности. Нравы животных одной и той же породы сильно отличаются в зависимости от местных условий, с трудом поддающихся учету.
Нам показали хижину или, скорее, что-то вроде сарая, где дон Мигель Коусин, в доме которого мы остановились в Калабосо, был свидетелем самого необычного зрелища. Дон Мигель вместе со своим приятелем спал на скамье, покрытой шкурой, как вдруг на заре его разбудили сильные толчки и страшный шум. Кто-то швырял куски земли на середину хижины.
Вскоре молодой крокодил длиной в два-три фута вылезает из-под скамьи, бросается на собаку и бежит к берегу, чтобы спастись в воде. Осмотрев место, где стояла barbacoa, то есть топчан, без труда установили причину столь странного происшествия. Земля была разворочена на большую глубину.
Это была высохшая грязь, покрывшая крокодила в том состоянии летаргии или летней спячки, в которую впадают среди Llanos многие особи этого вида в период отсутствия дождей. Шум, произведенный людьми и лошадьми, а может быть, даже запах собаки разбудили крокодила. Хижина стояла на берегу озерка и в течение части года бывала залита водой; во время затопления саванны крокодил, несомненно, залез в хижину в то самое отверстие, через которое он выскочил на глазах у Посо.
Индейцам часто приходилось видеть огромных боа, называемых уйи, то есть водяные змеи, в таком же состоянии оцепенения. Говорят, для того чтобы оживить боа, их надо раздразнить или облить водой. Их убивают и кладут на некоторое время гнить в ручей, а затем извлекают сухожилия спинных мышц, из которых в Калабосо делают превосходные струны для гитар, считающиеся лучше струн из кишок обезьян-ревунов.
Итак, мы видим, что в Llanos сухость и зной действуют на животных и на растения так же, как холод. За пределами тропиков деревья теряют свою листву в очень сухом воздухе. Пресмыкающиеся, в особенности крокодилы и боа, которые отличаются крайней ленью, с большой неохотой покидают углубления, наполнившиеся водой во время больших разливов рек.
По мере того как озерки высыхают, эти животные забираются все глубже в грязь в поисках той степени сырости, какая необходима для сохранения гибкости их кожи и покровов. В этом состоянии покоя их и охватывает оцепенение; возможно, связь с наружным воздухом у них сохраняется.
И как ни слаба эта связь, ее бывает достаточно, чтобы поддерживать дыхание пресмыкающегося, так как оно обладает громадными легкими, не совершает мышечных движений, и почти все жизненные отправления в нем прекращаются. Средняя температура засохшего и подвергающегося действию солнечных лучей ила составляет, вероятно, свыше 40°. Когда в Северном Египте, где в самом холодном месяце температура не падает ниже 13,4°, еще водились крокодилы, они часто впадали в оцепенение от холода.
Они были подвержены зимней спячке, как наши лягушки, саламандры, береговые ласточки и сурки. Коль скоро зимнее оцепенение наблюдается одновременно у теплокровных и холоднокровных животных, то не должно казаться удивительным, что у представителей обоих классов мы встречаем примеры летней спячки.
Подобно крокодилам Южной Америки, мадагаскарские ежи (Erinaceus ecaudatus L.), живущие в центре тропической зоны, три месяца в году находятся в состоянии летаргии.
25 марта мы проехали самую ровную часть каракасских степей – Меса-де-Павонес. Там совершенно нет пальм Corypha L. и Murichi. Насколько хватает взгляд, не видно ни одного предмета, который возвышался бы на 15 дюймов. Воздух был чистый и небо исключительно густого синего цвета, но на горизонте отражался желтовато-багровый свет, обусловленный, без сомнения, огромным количеством содержавшегося в воздухе песка.
Навстречу нам попадались большие стада, а с ними стаи черных с оливковым отливом птиц из рода Crotophaga, которые постоянно следуют за скотом. Мы видели, как они то и дело садились на спину коров и выискивали слепней и других насекомых.
Подобно остальным птицам в этих пустынных местах, они настолько не боятся людей, что дети часто ловят их руками. В долинах Арагуа, где их водится очень много, они среди бела дня садились на ветку над нашими гамаками, когда мы отдыхали в них.
Между Калабосо, Уритуку и Меса-де-Павонес, повсюду, где земля раскопана человеческими руками на глубину в несколько футов, можно изучать геологическое строение Llanos. Формация красного песчаника (или древнего конгломерата) занимает несколько тысяч квадратных лье. Впоследствии мы снова встретимся с нею на обширных равнинах Амазонки, у восточной границы провинции Хаэн-де-Бракаморос.
Такая огромная площадь, занятая красным песчаником в низменностях, раскинувшихся к востоку от Анд, представляет одно из самых поразительных явлений, обнаруженных мной при изучении горных пород в равноденственных областях.
Красный песчаник каракасских Llanos образует плоскую мульду между первозданными горами побережья и горами Парима. На севере он примыкает к переходным сланцам, а на юге лежит непосредственно на оринокских гранитах. Мы обнаружили в нем округлые куски кварца, Kieselschiefer и лидита, сцементированные железистой глиной буровато-оливкового цвета.
Эта формация совершенно тождественна tote liegende формации в Тюрингии. Цемент бывает иногда такого ярко-красного цвета, что местные жители принимают его за киноварь. В Калабосо мы познакомились с монахом-капуцином, предпринимавшим тщетные попытки извлечь из красного песчаника ртуть.
В Меса-де-Паха эта горная порода содержит пласты другого песчаника – кварцевого, с очень тонкими зернами; дальше к югу она включает пласты бурого железняка и куски окаменелых деревьев из однодольных; раковин, однако, мы в ней не обнаружили. Красный песчаник, который Llaneros называют Piedra de arrecifes[79], повсюду покрыт слоем глины.
Отвердевшая и высохшая на солнце, эта глина распадается на отдельные призматические куски с пятью или шестью гранями. Относится ли она к трапповой формации Парапары? По мере приближения к Апуре она становится более песчанистой и более мощной; около Калабосо ее пласты имеют толщину один туаз, а около миссии Гуаяваль – пять туазов.
Это могло бы навести на мысль, что пласты красного песчаника наклонены к югу. В Меса-де-Павонес мы собрали мелкие желваки синего фосфорного железа [вивианита], вкрапленные в глину.
Между Тиснао и Калабосо поверх красного песчаника лежит плотный беловато-серый известняк с ровным изломом, во многом сходный с формацией Карипе, а следовательно, и с юрской; в некоторых других пунктах (например, в Меса-де-Сан-Диего и между Ортисом и Меса-де-Паха) поверх известняка встречается пластинчатый гипс, чередующийся с пластами мергеля. Значительное количество гипса отправляется отсюда в Каракас, расположенный среди первозданных гор.
Этот гипс образует обычно лишь небольшие залежи и заключает значительное количество волокнистого гнейса. Относится ли он к той же формации, как и содержащий серу гипс из Гуире, на побережье Парии? Или же пласты последнего, обнаруженные в долине Буэн-Пастор и на берегах Ориноко, относятся вместе с глинистым гипсом Llanos к гораздо более молодой вторичной породе?
Эти вопросы представляют большой интерес для познания относительного возраста горных пород, являющегося основой геогнозии. Я не обнаружил в Llanos формаций хлористого натра. Рогатый скот процветает здесь и без знаменитых barreros, то есть пород, содержащих хлористый натр, которыми изобилуют пампы Буэнос-Айреса.
Долго проблуждав, притом все время без всяких следов дороги, по пустынным саваннам Меса-де-Павонес, мы были приятно удивлены, увидев одинокую усадьбу, Hato de Alta Gracia, окруженную садами и озерками с прозрачной водой. Группы златожелтов, отягощенных плодами, были обнесены живыми изгородями из ацедарака.
Несколько дальше мы остановились на ночь около деревушки Сан-Херонимо-дель-Гуаяваль, основанной миссионерами-капуцинами. Она находится близ берегов Гуарико, впадающего в Апуре. Я навестил монаха, который жил в церкви, так как дом для священника еще не успели построить.
Это был молодой человек; он принял нас очень предупредительно и сообщил нам все сведения, какие меня интересовали. Управлять его деревней, или, пользуясь установленным монахами официальным названием, его миссией, было нелегко. Основатель миссии, не постеснявшийся обеспечить себя доходом, открыв pulperia[80], то есть продавая в самой церкви бананы и guarapo[81], оказался столь же мало щепетильным в выборе новых колонистов.
Множество бродяг из Llanos собралось в Гуаявале, так как жители миссии не подведомственны гражданским властям. Здесь, как и в Новой Голландии [Австралия], можно рассчитывать, что только во втором или третьем поколении появятся хорошие колонисты.
Мы переправились через реку Гуарико и расположились лагерем в саванне к югу от Гуаяваля. Огромные летучие мыши, несомненно из семейства вампиров или листоносых, парили, как обычно, над нашими головами большую часть ночи. Каждое мгновение вы ждете, что они вцепятся вам в лицо.
Ранним утром мы продолжали путь по часто затопляемой низине. В период дождей между Гуарипе и Апуре можно плавать на лодке как по озеру. К нам присоединился человек, объездивший все усадьбы (hatos) в Llanos для закупки лошадей. За тысячу лошадей он уплатил 2200 пиастров.
Понятно, что чем крупнее покупка, тем ниже цена. 27 марта мы прибыли в Вилья-Сан-Фернандо – центр миссий капуцинов в провинции Баринас. Это был конечный пункт нашего путешествия по равнинам, так как следующие три месяца – апрель, май и июнь – мы провели на реках.
Глава IV
Сан-Фернандо-де-Апуре. – Сеть проток и бифуркации рек Апуре и Араука. – Плавание по Апуре.
В первой половине XVIII века названия больших рек Апуре, Паяра, Араука и Мета были почти неизвестны в Европе, даже еще менее известны, чем в предыдущие два века, когда доблестный Фелипе де Урре и завоеватели Токуйо пересекали Llanos, чтобы отыскать за Апуре большой город Дорадо и богатую страну индейцев омагуа – Тимбукту Нового Света. Столь смелые экспедиции не могли не носить военного характера.
Так, оружие, которое должно было служить лишь для защиты новых колонистов, беспрестанно обращалось против несчастных индейцев. Когда вслед за эпохой насилия и общественных бедствий наступили более мирные времена, два могущественных индейских племени, кабре и карибы с Ориноко, стали хозяевами страны, больше не опустошаемой конкистадорами. Тогда одним только бедным монахам разрешалось забираться в южную часть степей.
По ту сторону Уритуку для испанских колонистов начинался неведомый мир, и потомки бесстрашных воинов, распространивших свои завоевания от Перу до берегов Новой Гранады и до устья Амазонки, не знали дорог, ведущих из Коро к реке Мета. Побережье Венесуэлы оставалось изолированным, и медленные завоевания иезуитов-миссионеров шли успешно лишь вдоль берегов Ориноко.
Монахи этого ордена уже проникли за большие пороги Атурес и Майпурес, когда андалусским капуцинам едва удалось добраться с побережья и из долин Арагуа до равнин Калабосо. Эти неодинаковые успехи едва ли можно объяснить различиями уставов, которым подчинены те или иные монашеские ордена; на более быстрое или более медленное развитие миссий могущественное влияние оказывает ландшафт страны.
Миссионеры медленно проникают во внутренние районы, в горы или степи, там, где не следуют течению одной и той же реки. Трудно поверить, что Villa Сан-Фернандо-де-Апуре, отстоящий по прямой всего в 50 лье от самых старинных поселений на каракасском берегу, был основан только в 1789 году. Нам показали пергамент с прекрасными рисунками – учредительную грамоту этого городка.
Пергамент был прислан из Мадрида по просьбе монахов, когда вокруг большого креста, воздвигнутого в центре деревушки, стояло всего несколько тростниковых хижин. Так как миссионеры и гражданские губернаторы одинаково стремятся преувеличивать в Европе все сделанное ими для роста культуры и населения заморских провинций, то часто случается, что в списки новых завоеваний включают названия городов и деревень задолго до их основания.
Мы увидим на берегах Ориноко и Касикьяре поселения, которые были давно запроектированы, но существовали лишь на картах миссий, напечатанных в Риме и Мадриде.
Положение Сан-Фернандо на большой судоходной реке, пересекающей всю провинцию Баринас, чрезвычайно выгодно для торговли. Все продукты этой провинции – шкуры, какао, хлопок и индиго из Михагуаля, отличающиеся высоким качеством, – идут через этот город к дельте Ориноко. В период дождей большие суда поднимаются от Ангостуры до Сан-Фернандо-де-Апуре, а по реке Санто-Доминго до Торуноса, гавани города Баринас.
В это же время реки разливаются, образуя лабиринт проток между Апуре, Араукой, Капанапаро и Синаруко [Синарукито], и затопляют пространство площадью почти в 400 квадратных лье. В этом месте Ориноко изменяет свое направление – не из-за близлежащих гор, а вследствие изменения наклона местности – и течет к востоку, вместо того чтобы нести свои воды в прежнем меридиональном направлении.
Если рассматривать поверхность земного шара как многогранник, образованный плоскостями с различным наклоном, то даже при одном взгляде на карту нетрудно догадаться, что между Сан-Фернандо-де-Апуре, Кайкарой и устьем Меты, в месте пересечения трех поверхностей, поднимающихся к северу, западу и к югу, должна была образоваться обширная впадина.
В этой котловине саванны покрываются водой на 12–14 футов, и в период дождей имеют вид большого озера. Деревни и усадьбы, расположенные как бы на отмелях, возвышаются над поверхностью воды едва на 2–3 фута. Все напоминает здесь наводнения в Нижнем Египте и в Лагуна-де-Сараес, некогда столь знаменитой в географической литературе, хотя она и существует лишь несколько месяцев в году.
Паводки на Апуре, Мете и Ориноко также происходят периодически. В дождливое время года лошади, бродящие по саванне и не успевшие добраться до плоскогорий или холмистых районов Llanos, погибают сотнями. Кобылы, сопровождаемые жеребятами, плавают часть дня, чтобы питаться травой, только верхушки которой качаются над водой.
Их преследуют крокодилы, и нередко можно видеть у них на ногах следы зубов этих хищных пресмыкающихся. Трупы лошадей, мулов и коров привлекают бесчисленное множество грифов. Zamures[82] – это ибисы или, скорее, стервятники здешних мест. Они всем своим видом напоминают стервятника и оказывают жителям Llanos те же услуги, что Vultur Percnopteres жителям Египта.
Размышляя о последствиях этих наводнений, нельзя не восхищаться исключительной гибкостью организма животных, которых человек подчинил своей власти. В Гренландии собака ест отбросы рыбной ловли; а когда рыбы нет, она питается морскими водорослями.
Осел и лошадь, первоначально обитавшие в холодных и сухих равнинах Центральной Азии, следуют за человеком в Новый Свет, возвращаются там в дикое состояние и ведут беспокойную и тяжелую жизнь под знойным небом тропиков. Страдая поочередно от крайней сухости и крайней влажности климата, они вынуждены то разыскивать среди покрытой пылью голой местности озерки, где они могли бы утолить жажду, то убегать от воды и разливов рек, как бы спасаясь от угроз врага, окружающего их со всех сторон.
Днем лошадей, мулов и коров преследуют слепни и москиты, а ночью на них нападают громадные летучие мыши, которые прицепляются к их спинам и наносят им раны, тем более опасные, что они заполняются клещами и другими вредными насекомыми. В периоды сильных засух мулы грызут даже усеянный колючками Melocactus L.[83], чтобы добраться до его освежающего сока и утолить жажду из растительного источника.
Во время больших наводнений те же животные ведут существование настоящих земноводных, окруженные крокодилами, водяными змеями и ламантинами. И все же (таковы неизменные законы природы) в борьбе со стихиями, посреди стольких мучений и опасностей их род выживает.
Когда вода отступает и реки входят в берега, саванна покрывается нежной пахучей травой; в центре жаркого пояса животные старой Европы и Центральной Азии наслаждаются, как у себя на родине, весенним обновлением растительности.
Во время больших паводков жители этих мест, чтобы избежать сильного течения рек и опасностей от уносимых ими древесных стволов, плывут в своих лодках не по реке, а через саванны. Чтобы добраться из Сан-Фернандо до деревень Сан-Хуан-де-Паяра, Сан-Рафаэль-де-Атамайке или Сан-Франсиско-де-Капанапаро, держат курс прямо на юг, словно пересекая одну реку шириной в 20 лье.
Притоки Гуарико, Апуре, Кабульяре, Араука, сливаясь с Ориноко, образуют в 160 лье от побережья Гвианы нечто вроде внутренней дельты, гидрография которой почти не имеет себе подобных в Старом Свете.
Судя по высоте ртутного столба в барометре, падение Апуре между Сан-Фернандо и морем составляет 34 туаза. Это падение столь же незначительно, как между устьями Осейдж и Миссури и баром Миссисипи. Саванны Нижней Луизианы повсюду напоминают саванны Нижнего Ориноко.
В городке Сан-Фернандо мы задержались на три дня. Мы остановились у миссионера-капуцина, жившего в большом достатке. Нас рекомендовал ему каракасский епископ, и он отнесся к нам с самым учтивым вниманием. Он попросил у меня совета по поводу работ, предпринимавшихся для предупреждения размыва рекой берега, где был построен город.
Вследствие впадения Португесы Апуре делает изгиб к юго-востоку; и вместо того чтобы дать возможность реке течь более свободно, делались попытки сдержать ее плотинами и дамбами. Легко было предсказать, что все они очень быстро будут разрушены во время сильных паводков, тем более что берег за плотиной был ослаблен выемкой грунта, использованного для этих гидротехнических сооружений.
Сан-Фернандо знаменит чрезмерным зноем, царящим там большую часть года; прежде чем приступить к рассказу о нашем плавании по рекам, я остановлюсь на нескольких обстоятельствах, способных пролить свет на метеорологию тропиков. Захватив термометры, мы отправились на покрытый белым песком берег реки Апуре.
По моим измерениям, в 2 часа пополудни температура песка повсюду, где он подвергался действию солнца, была 52,5°. На высоте 18 дюймов над песком термометр показывал 42,8°, а на высоте 6 футов – 38,7°. Наблюдения были сделаны во время полного затишья.
Читать бесплатно другие книги:
