Не любовь Хващевская Оксана

Они прошли заснеженные огороды и луга, речку, лес и вышли на поляну. Маленький домик с белыми ставнями сейчас, в лунном свете, напоминал корабль в бескрайнем море снегов. Домик, в который Мира так стремилась попасть, который понравился ей с первого взгляда.

Вадим открыл калитку, пропуская девушку вперед. Вулкан, выбравшись из будки, залаял, но хозяин прикрикнул на него, и пес спрятался. Поднявшись с Мирой на резное крыльцо, Вадим немного повозился с замком, затем предупредительно распахнул перед девушкой дверь. Из темноты комнаты на нее повеяло теплом, наполненным какими-то незнакомыми ароматами. Так не пахло в доме бабы Нины и у Поляковых, да и у нее дома. Не зря говорят, что каждый дом пахнет по-особому… Здесь пахло хвоей и солнцем, а еще какой-то сухой травой и, безусловно, Вадимом — его парфюмом.

Переступив порог, будто попав в другой мир, другое измерение, Мира утонула в этих ароматах…

Вадим затворил дверь, зажег свет, и девушка снова оказалась в комнате, обшитой золотистым деревом.

— Я замерз ужасно, — заговорил он. — Да и ты, наверное, тоже. Проходи, не стесняйся, не в первый раз же у меня в гостях! Жаль, нет шампанского, сегодня все же Новый год! Как-то я совершенно не подумал об этом… Но мы можем попить чаю. К нему у меня есть булочки. Я сейчас поставлю самовар, а ты пока можешь погреться у печки, она горячая, я топил ее вечером.

Мира кивнула и, сбросив пуховик и шапку, подошла к печке-голландке. Она совсем не замерзла, но, чувствуя стеснение и неловкость, послушно прижала ладони к горячей плитке. Ей послышалось, или в голосе Вадима появилась нервозность?

Мира покосилась в его сторону. Сняв куртку и шапку, он хозяйничал у стола. Его темные волосы смешно торчали в разные стороны. Расставляя чашки, Вадим небрежно провел по волосам ладонью, пытаясь их пригладить. Мира улыбнулась. Это выглядело по-детски. И ей вдруг так захотелось подойти к нему, коснуться волос, провести по ним рукой.

Почувствовав на себе ее взгляд, Вадим обернулся, а Мира тут же отвернулась, чувствуя, как легкий румянец смущения коснулся щек.

Девушка отошла от печки и, засунув руки в задние карманы джинсов, прошлась по комнате, осматриваясь. Остановившись у большой рамки, где были собраны старые фотографии, вгляделась в лица запечатленных на них людей. Вот мужчина обнимает счастливо улыбающуюся женщину. Вот снова они, а на руках у них мальчик. Эти фото, пожелтевшие от времени, были особенно потрепаны, понятно, что сохранились они чудом и лет им столько…

А вот парень в военной форме. Серьезное лицо, гордо выпяченная грудь, но видно — совсем мальчишка. А потом снова он, но уже куда взрослее, суровее, что ли… И опять он, а рядом миловидная женщина с маленьким мальчиком на руках. Что-то неуловимо знакомое почудилось Мире в чертах этого мужчины. Она поискала глазами еще фотографии с ним, а потом обернулась к Вадиму.

— А это?.. — спросила она.

— Это мой дед Максим.

— Вы похожи!

Все говорили, что Вадим похож на деда. И сходство это было не только внешним, а много глубже, именно поэтому он был особенно близок с дедом. Да что там скрывать, был любимцем.

Вадим — младший сын одного из сыновей старого еврея, поселившегося после войны на месте сожженного немцами хутора. Его отец, закончивший восемь классов, уехал в райцентр, там продолжил учиться, женился, обзавелся детьми и изредка наведывался на хутор. Не любил он это уединенное место, не любил вспоминать ту некую ущербность, которую чувствовал в родительском доме. Ущербность, связанную с прошлым.

Двое старших братьев Вадима, во всем походившие на мать, вертлявую, говорливую, взрывную женщину, рожденную от союза еврея и армянки, были погодками. Их, как и мать, истинную горожанку, не тянуло ни к земле, ни тем более к родительскому дому отца. У матери к тому же со свекровью отношения с самого начала не сложились. И свекра она мало интересовала.

Но Вадим, младше своих братьев чуть ли не на десять лет, пошел в деда и, в отличие от них и родителей, любил бывать на хуторе. И, конечно, ему была известна история вражды между хутором и деревней. Знал он и то, как и за что репрессировали людей из Смоленска. Дед Максим много об этом рассказывал, часто вспоминал отца, так и не смирившегося с приговором, и мать, которая не смогла привыкнуть к лагерной жизни. Они оба погибли в войну, но до последнего конца вспоминали Смоленский край, свою родину, свою улицу, дом, друзей.

Может быть, поэтому на хуторе они держались особняком, не пуская чужаков. Может быть, таким образом хотели сохранить ту атмосферу, тот уклад и порядок, которые привычны им. К тому же их связывала одна беда, одно клеймо — враги народа. И как к врагам народа к ним и относились. Они чурались деревенских, а те при встрече не упускали случая оскорбить, унизить. Их можно было обворовать и избить, но вряд ли кто понес бы за это наказание. Женщины с хутора никогда не ходили в лес одни, опасаясь наткнуться на местных мужиков, которых притягивал хутор, особенно после рюмки-другой. Случалось, мужики приставали к женщинам, домогались их. Однажды произошла трагедия. Юную девушку нашли утонувшей в реке. Свидетелей не было, да никто и не собирался разбираться в случившемся. Власть была на стороне Старых Дорог. Она порождала бессильную ярость и ненависть. А людям с хутора хотелось, чтобы их оставили в покое, дали возможность просто жить.

— Расскажи мне о нем! — попросила Мира.

— Давай мы хотя бы сядем за стол. Вот и самовар уже закипел! — сказал Вадим и улыбнулся. — Какой ты любишь чай? Есть зеленый и еще черный с какими-то цветами…

Мира отошла от рамки с фотографиями и уселась за стол, пододвигая к себе чашку, наполненную кипятком.

— Я буду черный! — сказала она.

Вадим подлил ей заварки, придвинул сахарницу и тоже сел за стол.

Воцарилось молчание. Вадим, опустив глаза, сосредоточенно помешивал ложкой чай, а Мира не сводила с него глаз.

— Дед был замечательным человеком! — заговорил наконец он, отрывая взгляд от чашки. — Настоящим мужчиной. Героем. Я люблю и уважаю своих родителей, но дед… Он с самого детства был для меня по-настоящему близким человеком. Я гордился им. Он ведь был всего лишь шестнадцатилетним пареньком, когда началась война и его в сорок первом призвали на фронт, а вернулся поседевшим двадцатилетним мужчиной. Он пришел на хутор, но вместо хутора попал на пепелище. Построив на опушке землянку, вместе со всей послевоенной страной терпел голод и холод. Валяя в лесу деревья, со временем построил бревенчатую времянку с печкой-буржуйкой. Охотясь в лесу, собирая грибы и ягоды, разработал небольшой участок земли, засеял ее пшеницей. Он мечтал построить дом, жениться, родить детей, завести хозяйство… Одиночество хутора угнетало его… — Вадим замолчал и отхлебнул чаю.

Мира, затаив дыхание, смотрела на него и ждала продолжения.

Он не стал рассказывать девушке, как однажды, в суровую зиму, когда с едой было особенно худо, дед Максим отправился в деревню, постучал в первую попавшуюся хату и попросил немного пшеницы… В ответ услышал отборную брань, приправленную криками, оскорблениями и проклятиями. До конца дней своих дед Максим не мог забыть глаз молодой женщины, полыхнувших огнем ненависти. Она смотрела на него так, как будто это он виноват во всех ее несчастьях и бедах. Как будто он не пострадал вместе с остальными. Он ведь был таким же, как они. Вырос на этой земле и не помнил другой жизни, которую знали его родители в Смоленске. И, сражаясь с фашистами за эту землю, искупил грехи отцов, если таковые на самом деле имелись.

Той же ночью дед прокрался в чей-то деревенский сарай, зарезал поросенка и унес с собой. А утром на пороге встретил деревенских мужиков с ружьями в руках. Больше никогда дед Максим не ходил в Старые Дороги, но для себя решил: ни одно деяние со стороны деревенских не останется безнаказанным. Он сумеет постоять за себя и за своих детей и внуков. Он и сыновьям своим это внушал, и пусть они не раз приходили со школы с разбитыми носами, но сдачи умели давать. И внукам своим тоже не раз это повторял.

Особенно Вадимке, который так походил на него.

Вадим не мог всего этого рассказать Мире. И не потому, что не хотел жаловаться или чего-то стыдился, в ее глазах он видел только участие и сострадание… Вадим знал, что девушка относится к хутору не так, как все это время относились деревенские. Он понимал, что все, что расскажет сейчас, она примет близко к сердцу. Ему не хотелось взваливать на ее хрупкие плечи несчастья и беды своей семьи.

— Дед женился на женщине из райцентра. Белоруске, которую не волновало прошлое мужа. Они познакомились на рынке, когда дед ездил продать мешок-другой пшеницы, картофеля, сушеных грибов. Баба Оля жила с мачехой. Ее отец погиб на фронте. Может, и не случилось между ними особой любви, но ничто не помешало прожить жизнь вместе в согласии и уважении. Бабушка с радостью переехала к деду на хутор, скоро они построили добротный дом, обзавелись скотиной, разработали еще земли, родили первенца…

Земля, лес, река кормили их. Всю жизнь они работали на земле, всю жизнь пытались жить честно.

Мои отец и дядя выросли, окончили по восемь классов и уехали в райцентр. Дед надеялся, что кто-нибудь из них останется на хуторе, приведет жену, станет работать на земле, а он отойдет от дел и займется своим любимым занятием — пасекой. Но надежды его оказались напрасными…

Ни отец Вадима, ни его дядя не хотели оставаться на хуторе. Они только и ждали возможности уехать, натерпевшись разного от мальчишек со Старых Дорог, вместе с которыми ходили в школу за пять километров. Возвращаться на хутор они не собирались. Их не прельщала работа на земле. Они выучились, нашли работу, получили жилье, обзавелись семьями.

— Пасекой… — растерянно повторила Мира, вспомнив то, что рассказывала ей баба Маруся. — И пасекой ему тоже не дали заниматься…

Вадим усмехнулся.

— Да, но в этом, в принципе, я виноват.

Дед догадывался, кто разорил его пасеку, но истинной причины так и не узнал. Вадим не смог ему признаться, что только он во всем виноват. Ведь если бы он не пошел в Старые Дороги…

После того, как баба Оля умерла, сыновья звали отца к себе, однако дед Максим до конца оставался верен своему дому и своей земле. На каникулы к нему приезжали внуки, но надолго не задерживались. Их пугала уединенность хутора, где зимой в лесу выли волки, а летом не разрешалось ходить в деревню, чтобы поиграть с местными мальчишками. Сколько дед не втолковывал, дети все равно не понимали, почему не могут играть в деревне. У себя дома, во дворе и в школе у них были друзья и товарищи, которых совершенно не интересовали ни прошлое их предков, ни принадлежность к какой-либо национальности. Но здесь отчего-то все было иначе. Однажды они улизнули с хутора и пришли в деревню — их гнали обратно под свист и улюлюканье до самого хутора, как псов, оскорбляя и бросая вслед камни.

Вадим тоже всего этого не понимал, но у деда любил бывать.

Он любил бревенчатый дом, прогулки по лесу и ловлю рыбы в маленькой речушке, но больше всего — слушать рассказы деда о былом. О том, как дед сам был мальчишкой, о его родителях, о войне, о голоде, о том, как страна возрождалась после военной разрухи. Рассказывал дед и о Старых Дорогах. Рассказывал и вздыхал, не скрывая горечи и обиды, прочно засевшей в сердце.

Дед Максим рассказывал, а внук слушал, слушал и чувствовал, как обида за деда бередит душу, крепко берет за сердце и не отпускает. Мальчик часто представлял, как вырастет и отомстит всем дедовым обидчикам. Тайком от деда, рискуя быть пойманным, паренек часто прокрадывался в деревню, бродил по ночам по улицам, заглядывал в окна, развлекаясь мелкими пакостями. Разрушал шалаш, построенный мальчишками, обрезал «тарзанку» на дереве, опорожнял рыболовные сети, резал их, устраивал хитроумные ловушки на тропинках. И радовался, когда кто-либо из местных в них попадал. Он пугал деревенских старух и, пробираясь во дворы, открывал калитки и сараи, а поутру хозяйки находили свою живность на огородах или где-нибудь за деревней. Он был счастлив, когда получалось досадить им, но вместе с тем ему хотелось стать частью компании деревенской детворы. В райцентре были приятели, но куда больше манило вместе с деревенскими мальчишками бегать по лесу, играя в «казаков-разбойников» и в войнушку, соревноваться в стрельбе из рогатки, сидеть у костра до утра, строить зимой снежные крепости, кататься гурьбой с горки, прыгать с «тарзанки». Но, подобно своим братьям, Вадим так и не рискнул открыто войти в деревню. А однажды, видимо догадавшись, кто развлекается мелкопакостничеством в деревне, его выловили. Мальчишки сильно побили Вадима, хоть и были младше. Они взяли верх количеством, а в заводилах у них оказались Степик и Леша Поляков. Тогда же они разорили и дедову пасеку — страсть его и гордость.

К давнишним обидам деда прибавились собственные. Желание отомстить навсегда укоренилось в мыслях Вадима. Отомстить за всех, кто когда-либо жил на хуторе…

…На мгновение взгляды молодых людей встретились. Мира смотрела на Вадима прямо и открыто. Он не смог вынести ее взгляда, вспомнив о своем плане мести, и отвел глаза.

— Почему ты приходил в деревню? — спросила девушка.

— Разве твой брат тебе не рассказывал?

— Рассказывал, но я хочу, чтобы и ты рассказал!

— Знаешь, что я там устраивал?

— Знаю. По большому счету, мальчишки заслуживали…

— Нет, — Вадим криво улыбнулся. — На самом деле я завидовал. Я наблюдал, как они играли в лесу, как ловили рыбу и сидели у костра, бренча на гитаре, всего лишь наблюдал. Но хотел быть с ними и понимал, что никогда и ни за что они не примут меня в свою компанию. Я хотел дружить с ними и знал, что этого не будет. Вот за это и мстил им. А они потом отомстили мне.

— Хочешь, я буду с тобой дружить? — сказала Мира и отважно протянула руку Вадиму.

Мужчина взял ее ладонь в свою и осторожно сжал.

— Хочу! — сказал он и не сразу отпустил ее руку. — Чай, наверное, уже остыл. Подлить кипятка?

— Нет, не надо! Мне нормально! — улыбнулась она.

Вадим отпустил ее руку, и девушка теперь не знала, куда ее деть.

Обхватив обеими руками чашку, поднесла ее к губам и стала пить чай.

— Тебе вчера не влетело? — спросил Вадим, подливая себе кипятка.

— Ну, как сказать… Почти нет. Степик нашел на речке мои рукавички.

— И мой шарф.

Девушка подняла на мужчину глаза.

— Да, я его тоже оставил на речке. Когда вытащил из воды тебя, было не до мелочей. Он обо всем догадался?

— Нет… То есть, я не знаю. Меня искали, нашли у бабы Маруси. Я сказала, что провела у нее весь день, но, скорее всего, Степик не поверил. Однако это не важно… — поспешно заверила Мира, хотя на самом деле оба знали, что важно.

— Мира… — тяжело вздохнул Вадим.

— А расскажи мне, чем ты занимался вчера вечером, да и сегодня тоже… — перебила его девушка, страшась, что он скажет ей, что им лучше больше не встречаться, и проводит домой.

Вадим улыбнулся.

— Ну чем я мог заниматься здесь один? Читал, сидел у печки, потом прошелся немного, выгулял Вулкана. Готовил себе обед… — перечислил он.

«Думал о тебе, — мысленно добавил. — Все время думал о тебе».

— А к нам с утра гости приехали. Моя мама и тетя Надя, мама Степика. И такой переполох устроили, представляешь, забыли купить майонез! И все, катастрофа! Степику пришлось ехать в райцентр…

— А кто из тех двух женщин, что сидели за столом, твоя мать? — спросил Вадим.

— Моя мама та, что со светлыми волосами. А другая — тетя.

— Ты похожа на свою мать и вместе с тем совсем другая! — заметил он.

— У нас говорят, что я вообще ни на кого не похожа!

— А чем твои родители занимаются?

— Папа — тракторист, мама — в строительной бригаде при колхозе. Они выпивают, — неожиданно добавила девушка. Хоть и не собиралась. Она никогда и никому не рассказывала этого. Даже бабушке. Мира стыдилась порока родителей, словно он коснулся и ее. А ведь ей так хотелось, чтобы у нее все было так же, как у всех. Ей казалось, что, если она будет об этом молчать, не станет ни с кем обсуждать, все как-нибудь утрясется, уляжется, все будет хорошо.

— Выпивают? — удивленно вскинул брови Вадим. — А кто в наше время не выпивает? В праздники, в компании друзей… Они взрослые люди, не чай же им пить… — он выразительно покосился на чашки, что стояли перед ним, и улыбнулся.

Но Мира в ответ не улыбнулась.

— Нет, ты не понял. И в праздники, и с друзьями, после работы, каждый день, через день. Знаешь, как это бывает в колхозах? Продали что-то, а расплачиваются в таких случаях всегда спиртным. У мамы на работе многие женщины выпивают. А потом она приходит домой пьяная. Очень пьяная, совершенно невменяемая, не похожая на себя. Начинает нести какую-то околесицу. А глаза у нее при этом стеклянные, ничего не выражающие… Она превращается в другого человека, злоязычного, жестокого, безумного. А потом начинают выяснять отношения и скандалить. Они с папой страшно ругаются, порой даже дерутся. И я все время боюсь, что однажды папа покалечит маму, а то и вовсе убьет.

Боль отразилась на Мирином лице, и Вадим почувствовал, как от непривычной для него жалости сжалось сердце.

— Иногда я пытаюсь их успокоить, вмешаться, но они меня не слышат, слишком увлеченные пьяными разборками. Потом утром я прошу маму не пить, она обещает, конечно, но ненадолго. Проходит день-другой, и все повторяется опять… Они катятся в пропасть, и я боюсь, что остановить это падение невозможно. Мне кажется, и это самое ужасное, в выпивке они находят какое-то удовольствие, некий смысл, который потеряла их жизнь… — голос девушки дрожал и срывался. Спазмы сдавливали горло, но глаза оставались сухи.

Говорить было трудно, но еще труднее с такой проблемой жить. Эта боль терзала Миру не один год, но только сейчас, с Вадимом, она смогла выплеснуть ее.

Мужчина тяжело вздохнул.

— Мира, но какой же смысл они могут находить в водке, если у них есть ты? Ты смысл их жизни! У тебя еще есть братья или сестры?

Девушка покачала головой.

— Только Степик. Но даже ему я не могу всего рассказать. Родственники ни о чем не подозревают, бабушка, кажется, догадывается, но каждый раз я уверяю ее, что у нас все в порядке. Я не хочу тревожить ее, у нее слабое сердце.

— Может, лучше сказать родным? Возможно, общими усилиями вы справитесь с проблемой. Можно ведь их закодировать. Я знаю людей, которые, прибегнув к подобной процедуре, не пьют совсем и их даже не тянет.

— Что ты! Мои на это не пойдут! Они не признают себя алкоголиками. Они не понимают, не осознают… И считают тот образ жизни, который ведут, вполне приемлемым. Нет, они не алкоголики, просто любят выпить. Они же работают, их уважают, зачем им кодироваться?

— Мира, потерпи еще немного! Вот окончишь школу, поступишь куда-нибудь, уедешь и начнешь новую жизнь… А родители пусть со своей жизнью разбираются сами. Если им плевать, что ты страдаешь, значит, и тебе незачем все принимать близко к сердцу. Ты ничего не изменишь. Они взрослые люди…

Девушка невесело улыбнулась.

— Знать бы еще, кем бы мне хотелось стать… — вздохнула она.

— Что, совсем никаких предпочтений?

Мирослава тряхнула головой.

— Ну, ничего. Время у тебя есть.

— А если никем не хочется быть? Вот просто совсем…

— Так не бывает! — Вадим улыбнулся и глотнул чаю, о котором забыл, слушая Миру.

— Бывает. У нас в классе только несколько человек точно знают, кем хотят видеть себя в будущем, остальные же… Остальным лишь бы пойти куда-нибудь, чтобы после школы не сидеть дома. Потому что для выпускника ничего хуже этого и быть не может! Вот что ты делал после школы?

— В университете учился.

— Да? — несколько разочарованно протянула девушка.

— Да! — все так же улыбаясь, кивнул он. — Ну, что? Ты согрелась немного? — спросил, отодвигая чашку с недопитым чаем.

Мира отодвинула и свою, почти пустую.

— Я уже надоела тебе? Мне пора домой? — как-то сразу поникнув, спросила она.

Вадим рассмеялся.

— Конечно, нет, просто…

Он не мог сказать ей, что ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы просто сидеть рядом с ней, просто слушать ее, просто смеяться…

Близкое присутствие этой девушки, нежной и невинной, такой необыкновенной, как лесная нимфа, и вместе с тем такой реальной, сводило с ума. Его тянуло к ней. Тянуло так, как мужчину тянет к женщине, и он забывал, что она еще школьница, ребенок. Ему до темноты в глазах хотелось ее и чтобы время остановилось, чтобы они навсегда остались в этом домике, затерявшись среди зимы…

Вадим никогда не испытывал подобного. Любовь ли это была, та самая, которую ему так и не удалось изведать? Страсть, внезапно обрушившаяся? Физическое притяжение? Или наваждение, которое не проходило?

Увидев ее впервые, узнав, кто она, столкнувшись с ней на хуторе, он решил, что…

А потом все изменилось, стоило лишь коснуться ее лица, услышать ее голос, увидеть, как при свете луны мерцают ее глаза.

Когда она вот так, как сейчас, почти не моргая, смотрела в его глаза, ему казалось, что она заглядывает в его душу. И видит там нечто такое, неведомое ему самому.

— Просто сегодня новогодняя ночь, а мы сидим за столом и пьем чай. Давай пойдем к «нашей» елке?

— Давай, — тут же согласилась Мира и в каком-то неосознанном порыве протянула руку и коснулась его руки, но, словно обжегшись, хотела отдернуть. Вадим удержал ее ладонь. Их пальцы переплелись. А взгляды встретились.

Он смотрел на нее, и улыбка его медленно сходила с губ. Впервые Мира почувствовала ту самую, неповторимую, немеркнущую магию взглядов, когда все вокруг переставало существовать, исчезало, растворялось. Были только глаза — темные, излучающие какой-то странный свет. Мирослава тонула в них, ощущая, как что-то растет в груди, и от этого становится трудно дышать.

Она опустила глаза.

— Ну так пойдем? — спросил мужчина севшим голосом.

Мира кивнула, отчетливо понимая, что была бы не против остаться здесь, с ним. Да и он… Он ведь тоже. Только боится ее обидеть, ранить, испугать, она это понимала.

А сама она?

Чего хотелось ей?

Мира снова взглянула на него и вдруг поняла. Ей хочется встать из-за стола, обойти его кругом, подойти к Вадиму, коснуться его лица, провести подушечками пальцев по бровям, глазам, почувствовать, как дрожат ресницы. Хотелось ощутить его дыхание, прерывистое, обжигающее. Почувствовать жесткость щетины. Хотелось обвить его шею руками и прижать голову к груди, и ощутить, как его руки смыкаются у нее на талии, сжимая.

И то, что могло бы последовать, не пугало ее. Только с ним ей хотелось узнать настоящую близость, которая бывает между мужчиной и женщиной. И еще, в глубине души, Мира чувствовала, времени у них нет…

Каникулы закончатся, через несколько дней ей придется уехать домой. Неизвестно, встретятся ли они когда-нибудь снова. Оттого, наверное, каждое проведенное с ним мгновение было таким бесконечно ценным. А еще Степик. Если он сегодня больше не придет домой, чтобы проверить, считай, ей повезло, а если придет… Об этом лучше не думать.

Вадим первым разжал пальцы и встал из-за стола. Мира последовала его примеру и стала одеваться. Они погасили свет в доме и молча покинули его.

Луна заливала окрестности призрачным голубоватым светом. Где-то там лежала уснувшая деревня, а впереди вставал заснеженной громадой лес.

Во всех любимых Мириных сказках зимний лес был волшебным, заколдованным, но неизменно счастливым для главных героинь. Мира верила, что и ей этот зимний лес, укутанный серебром и залитый лунный светом, обязательно принесет счастье.

Они шли, то обгоняя друг друга, то идя след в след, то почти равняясь. Тогда Вадим брал Миру за руку и вел за собой. Девушка улыбалась и спотыкалась, а потом высвобождала свои ладони и забегала вперед. Оборачиваясь, она заглядывала в лицо Вадима и видела его белозубую улыбку.

Наконец они вышли на прогалину, к «их» елке.

Побежав вперед, Мира первым делом отыскала спрятанный среди ветвей стеклянный шар. Крутанув его, засмотрелась на игру лунных бликов, отразившихся в нем.

Вадим, засунув руки в карманы куртки, просто стоял и смотрел на девушку.

Стеклянный шар качался на ветке, Мира старательно выводила большими буквами на снежном покрывале: «С Новым годом, Вадим!»

Потом засмеялась. И ее серебристый смех перезвоном маленьких колокольчиков разнесся в лесной чаще.

Загребая обеими руками легкий, невесомый снег, она подбросила его в воздух, и маленькие снежинки заискрились в лунном свете. А потом вдруг Мирослава раскинула руки в стороны и, все еще смеясь, упала в снег.

— Мира, — окликнул ее Вадим и, неодобрительно покачав головой, пошел к ней. — Ты себе когда-нибудь точно что-нибудь отморозишь!

— Посмотри, какое небо! — не слыша его, сказала девушка, перестав смеяться.

Мужчина поднял голову вверх и взглянул на небо, усеянное мириадами звезд, которые подрагивали и мигали, загораясь, как самоцветы, желтым, красным, синим…

— Как красиво… — тихо выдохнула Мира.

— Мира, ну-ка быстренько поднимайся! — будто очнувшись, Вадим опустил голову и склонился к девушке. — Вставай, а то сейчас получишь! — в шутку пригрозил он. Взяв ее за руки, легко поднял на ноги и стал отряхивать.

Мира подняла руку, дотянулась до ветки сосны, росшей поблизости, засмеялась, дернула ее и зажмурилась. С ветки на них с Вадимом посыпался снег.

Когда снег перестал сыпаться, девушка открыла глаза и увидела, что мужчина стоит в полушаге от нее. Не смеется и даже не улыбается. И больше не предпринимает попыток ее отряхнуть. Он и сам весь усыпан серебристой пылью, но как будто не замечает этого. Взгляд его темных глаз прикован к ее лицу. В них больше нет веселых искорок. Они темны и непроглядны, как ночь. Этот его взгляд испугал Миру, но она не смогла отвести глаз, отвернуться, отступить.

Вадим вдруг поднял руку и коснулся пальцами ее щеки, как тогда, в первую встречу на хуторе. Но не отдернул руки. Его пальцы, блуждая по ее лицу, коснулись линии щек, пробежались по подбородку и как бы невзначай дотронулись до губ.

Мира, не шевелясь и не совсем понимая, что происходит, как завороженная смотрела на него. Когда к губам прикоснулось его горячее дыхание, закрыла глаза. Его губы, горячие и сухие, коснулись ее губ, растопив на них кристаллики снега. Прикоснулись легко и нежно, даря Мире первый в ее жизни поцелуй. На мгновение девушка замерла, потом, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, качнулась к нему и, обхватив руками шею, прижалась виском к его щеке.

Вадим обнял ее.

Глава 13

Степик молчал и, казалось, был полностью погружен в собственные мысли. Но стоило Мире поднять на него глаза, как она тут же встречала его взгляд, тяжелый, напряженный, задумчивый.

И от этого взгляда становилось не по себе. Когда она вернулась, все давно спали, а Степик отсутствовал. Но он знал, Мирослава чувствовала, знал, что ее не было всю ночь не только дома, но и в деревне.

Она отводила глаза, как предательница, и ждала, весь день ждала расспросов. Однако Степик молчал.

А она ни о чем не жалела. Сердце учащенно билось, когда Мира вспоминала Вадима. Его губы, его руки. Всем своим существом она тянулась к нему. Слоняясь без дела по дому, считала минуты и с нетерпением ждала вечера, молясь только о том, чтобы к этому времени Степик ушел к друзьям.

Мира знала, никакая сила в мире не удержит ее дома, но врать ужасно не хотелось, тем более врать и видеть, как на глазах рушится доверие, бывшее между ними. Она не готова была вступать в открытый конфликт со Степиком, но знала, что ради Вадима, если придется, пожертвует всем.

Вадим стал для нее целой вселенной.

Долго тянулся день… Мира изнывала от нетерпения и желания сбежать из дома. Вечерним рейсом уехали мама и тетя Надя, которым уже завтра надо было на работу.

Наконец, когда за окном стемнело, Степик стал собираться. Он ничего не сказал Мире и не предложил пойти с ним, а она, забившись в уголок за грубкой, зажмурилась и на удачу скрестила пальцы. Хлопнула входная дверь, однако девушка не сразу решилась открыть глаза.

— Унучачка мая, мо здарылася што? Чаго ты моўчкі ўвесь дзень сядзіш за грубкай? І не ела нічога! А Сцяпан куды пабег? — баба Нина заглянула за занавеску и присела на край кровати.

— Он к друзьям, наверное… Бабушка, миленькая, у меня все хорошо! Я не хочу есть, и мне нужно уйти сейчас, возможно, на всю ночь! Ты не волнуйся только, со мной ничего не случится, просто мне очень нужно!

Девушка пододвинулась к бабушке и сжала ее загрубевшую, сухую руку обеими ладонями. В голосе ее звучала неприкрытая мольба, а в глазах дрожали слезы.

— Ды што ж такое здарылася з маімі ўнукамі? Куды ж ты на ноч, унучачка?

— Не спрашивай, бабушка! — Мира соскочила с кровати и заметалась по комнате. — И Степику ничего не говори. Я сама скажу. Завтра.

Баба Нина неодобрительно покачала головой, но спорить не стала.

Мирослава оделась и выбежала из дома.

Звенящее безмолвие царило кругом. Снег скрипел под ногами. Мира очень спешила, вспотела, дыхание сбилось, а желание увидеть Вадима с каждым шагом становилось сильнее, превращаясь в жизненную необходимость. Заснеженное поле казалось пустыней, которую ей никогда не перейти. Лес чудился непреодолимым препятствием. И как бы она ни вглядывалась вперед, свет дома на хуторе рассмотреть не удавалось.

Мире казалось, стоит миновать поле и пройти лес, и все в ее жизни изменится, изменится кардинально и навсегда. И никогда, никогда больше она не будет одинокой!

У кромки леса Мирослава увидела мелькнувшую тень. Но не испугалась, как раньше. Теперь она знала, кто это.

Как бывало не раз, сердце кольнуло тревожное предчувствие беды. Мира бросилась бежать, не чувствуя холода и набившегося в ботинки снега.

— Мира! — услышала его голос, сильный и звонкий, разбивший морозную тишину ночи.

Преодолев последние метры, они упали друг другу в объятия. Вадим подхватил девушку на руки и сильно прижал к себе, она обвила руками его шею и уткнулась лицом в воротник его куртки.

Отступали страх, тревоги, беспокойство и угрызения совести. Назад дороги не было. Мира не знала, что ждет ее завтра. Но с ним не страшилась ничего.

— Я боялась, что не найду тебя на хуторе! — прошептала она.

— А я боялся, что ты не придешь! Не смог сидеть и ждать, решил пройтись до твоего дома…

Они замолчали на миг, глядя друг на друга. Мира подняла голову и легко коснулась губами его губ.

— Как там дома дела? — спросил Вадим и опустил ее на землю.

— Кажется, о том, что я не ночевала, никто не знает. Степик пришел позже меня, но…

— Но что?

— Он за весь день не сказал мне ни слова, а ведь мы не ругались. И так смотрел на меня… Кажется, он подозревает что-то! — перешла на шепот девушка. — Я боюсь, Вадим, — честно призналась она.

Мужчина обхватил ее обеими руками за плечи и прижал к себе.

— Чего? Уж не думаешь ли ты, что он способен навредить тебе?

Девушка тряхнула головой.

— Он может сделать что-нибудь тебе.

— Ну, я ведь не маленький, могу за себя постоять! — беспечно произнес Вадим. — Не волнуйся, не думай об этом! Все будет хорошо! Пойдем!

Ничто не нарушало застывшего безмолвия морозной ночи, хоть Вадим оглядывался несколько раз, будто в самом деле опасался увидеть Степика и его друзей.

Значит, Мирин братец все же не дурак и понял, в чем дело! Из достоверного источника Вадим знал, что Степик, Гарик и Леша кое-что подозревали. Знал он также и то, что они не станут сидеть сложа руки. Что-то обязательно произойдет! Вадим был готов к этому. Все к лучшему. Жаль только, времени оставалось катастрофически мало!

В маленьком домике, как всегда, было тепло и уютно. Мира подошла к печке-голландке и, стащив рукавички, прислонила озябшие ладони к горячей стене. Она видела, как Вадим задвинул засов на калитке, а потом и в сенях. Значило ли это, что он воспринял ее слова всерьез относительно Степика? Или это обычная мера предосторожности, ведь хутор отдален от деревни и кругом окружен дремучим лесом?

Мира предпочла бы второе. Она гнала прочь мысли о Степике, пусть и знала, что завтра ей придется что-нибудь рассказывать ему. Вот только что и как? Ох, как же хотелось, чтобы сегодняшняя ночь длилась бесконечно, а завтра не наступило никогда!

— Замерзла? — заботливо спросил Вадим и поставил самовар.

— Да, немного, — девушка застенчиво улыбнулась, наблюдая за его действиями и чувствуя, как покой постепенно воцаряется в душе. Обманчивый покой, завтра от него не останется и следа, но пусть это и будет завтра, а сегодняшняя ночь принадлежит только им двоим. Ни Степику, ни Старым Дорогам, ни целому миру в ней нет места.

— Сейчас я заварю чай, а вообще у меня есть идея получше, — Вадим улыбнулся ей и, оставив самовар, подошел к буфету, открыл дверцу и извлек оттуда початую бутылку настойки.

— За спаивание несовершеннолетних меня, конечно, могут посадить, но… — с сомнением начал он.

Мира рассмеялась.

— Уж не думаешь ли ты, что я никогда не пила спиртного? Я не такой уж и невинный ребенок, каким ты, возможно, меня вообразил! — заявила она.

— Да неужели? — удивленно приподнял бровь мужчина, а в глазах его заплясали веселые искорки. — И насколько же ты искушена во взрослой жизни?

— Ой! — воскликнула девушка, прижав пальцы к губам, не сразу осознав собственную оплошность.

Вадим засмеялся.

— Ах, Мира, Мира! Какой же ты еще ребенок, — без особого сожаления сказал он и налил в два стакана немного настойки.

— Это плохо? — серьезно спросила девушка.

— Нет. Плохо, когда жизнь раньше времени заставляет становиться взрослым. А когда юность цветет в душе и ничто ее не омрачает, это хорошо! — мужчина улыбнулся. — Ну что? Прошу к столу, — произвел пригласительный жест рукой. — Вчера мы не проводили старый год, зато сегодня есть возможность отметить наступление нового.

Мира села на табуретку, а Вадим снова вернулся к буфету и поставил на стол тарелку с фруктами.

— Может, ты покушать хочешь? — спросил он заботливо. — Я сегодня готовил что-то…

Но девушка отказалась. Кажется, с самого утра у нее ни крошки не было во рту, но и сейчас она вряд ли смогла бы что-то проглотить.

Вадим сел на стул и пододвинул Мире стакан с настойкой.

— Ну что, Мира, за Новый год? — улыбаясь, спросил он, поднимая свой стакан.

— За Новый год… — повторила она. — И за тебя, — тихо добавила.

Взгляды их встретились.

Вадим выпил залпом и потянулся к мандаринам.

Мира сделала несколько глотков и взяла очищенную половинку мандарина, которую он протянул ей. Они молчали, то и дело поглядывая друг на друга.

— Вот, блин! — внезапно воскликнул мужчина, нарушая тем самым молчание. — Совсем забыл, у меня же есть подарок для тебя!

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»