Не любовь Хващевская Оксана

Глава 15

Начало августа — пора особая, особенно в деревне. Кажется, и лето вроде еще в разгаре, и вместе с тем какой-то легкой печалью и утомленностью дышит природа. И дни по-прежнему жаркие и знойные, а ночи уже прохладные, туманные, росистые. И ты по-прежнему радуешься теплу и солнцу и все же понимаешь: конец неизбежен.

Солнце пряталось где-то далеко за горизонтом, и дневная изнуряющая жара уступала место вечерней прохладе. Затихали звуки, замирала природа… Лишь иногда отголоски людских голосов доносились откуда-то. Да слышно было, как журчит речка.

К ночи от реки поднимался туман. А утром, тая под горячими лучами солнца, оставлял после себя на травах обильную серебристую росу.

Сладко пахли травы и цветы.

Так хорошо было в такое время выйти за околицу и побродить в тишине, предаваясь собственным мыслям…

…Алексей Поляков, опершись о косу, вытер пот со лба. Вот уже неделю он находился в Старых Дорогах. В отпуске. Вместо того, чтобы поехать с друзьями на море, как запланировали несколько месяцев назад, Леша приехал сюда. И не пожалел о своем решении. Не потому, что бабушке требовалась помощь и она очень обрадовалась внуку. А потому, что уже в первый же вечер пребывания здесь по достоинству оценил и уединенность, и тишину, и всю прелесть деревенской жизни. Только здесь, под кровом бабушкиного дома, он смог осознать, как на самом деле утомил его бешеный ритм большого города, а бархатный сезон черноморского побережья, с его барами, дискотеками и тусовками, не принес бы ему того, что он нашел здесь.

В Старых Дорогах не было Гарика и Степика, да и девчонок, которых знал с детства, Леша тоже не встретил. И, возможно, поначалу даже испугался этого. Но потом…

Как было чудно, поднявшись с утра и умывшись, выпить свежего парного молока, которое бабушка специально брала для него у соседки. Заняться какими-нибудь незамысловатыми домашними делами, что-то прибить, подремонтировать, подправить, а к вечеру побродить по окрестностям, а потом ужинать с бабушкой на веранде под гул ос и мух, вьющихся у абажура, и вести неспешную беседу.

А последние два вечера, когда жара немного спадала, Поляков потихоньку скашивал картофельную ботву на огороде. В деревне в последние годы обычно картошку выкапывали еще до сентября, пока не начинались дожди.

И сегодня он тоже косил, уставая, останавливался, любовался простирающимися пейзажами. Затем, когда солнце скрылось за горизонтом, оставляя алеть закат, а на землю опустились фиолетовые сумерки, Алексей отнес косу во двор и, минуя огород, пошел к речке, сбивая на ходу луговые травы и цветы. Приближаясь к воде, Поляков слышал ее влажное дыхание и журчание. И так нестерпимо, как в детстве, захотелось опустить в нее ступни, плеснуть в лицо, умыться, обдать себя всего прохладной, несмотря на жаркие дни, водой. Где-то в глубине чащи из-под земли бил родник, который и служил истоком речушки.

Стянув футболку, Алексей сбросил шлепанцы и ступил в воду, ощущая невероятное блаженство. Пройдя немного вперед, плеснул воды в лицо, провел влажными ладонями по волосам, потом стал черпать воду пригоршнями и поливать на грудь, на плечи. Шорты промокли, но он не обратил на это внимания. Оводы, которые в изобилии водились у реки, так и норовили впиться в кожу. Леша отмахивался, но уходить не торопился…

Кругом было так тихо, до невозможности тихо.

Вдруг, словно почувствовав какое-то движение за спиной, Поляков обернулся. Он увидел тонкий силуэт девушки…

Она уходила по траве так, будто плыла. Белый сарафанчик, светлые распущенные волосы, легкая шифоновая шаль в руках… Она казалась бесплотным видением, лесной нимфой… Леша смотрел и смотрел ей вслед, забыв обо всем на свете, и не мог пошевелиться. Овод, впившийся в спину, заставил вздрогнуть и прийти в себя. Выбравшись из воды, Поляков сунул ноги в шлепанцы, поднял футболку и пошел за девушкой.

Она не прибавляла шаг, но шла, не оглядываясь, не глядя по сторонам. На развилке дороги остановилась, будто колеблясь, не зная, пойти ли ей в лес, к сгоревшему хутору, или в деревню. Повернула к деревне.

Поляков ускорил шаг, боясь упустить ее из виду. Она была не нимфой, не видением… Он знал, кто она…

Мира. Конечно же, это была Мира!

Поляков вдруг понял, что все эти дни, проведенные в Старых Дорогах, подсознательно надеялся ее встретить. Он понимал, что не сможет к ней подойти, не сможет посмотреть ей в глаза, но и оставить все как есть тоже не сможет. То, что случилось, не давало ему покоя. После пожара на хуторе, после того, как Мирослава оказалась в больнице, парни тоже уехали из деревни и по молчаливому согласию не вспоминали ни Миру, ни того, что произошло. Леша знал, Степику нелегко приходилось, ведь Мира — его сестра, но именно он, безжалостно и безоговорочно, первый отвернулся от нее, а Гарик Юрьев, обиженный и уязвленный, во всем его поддержал. Она предала их, и они больше не желали ни видеть ее, ни слышать о ней. Поляков с ними согласился, он тоже участвовал в той истории и тоже считал, что хозяин хутора здорово отомстил им, используя Миру. Сожженный хутор — самое малое, что они могли сделать в отместку. Леша был убежден в том, что, поступая так, они мстят за поруганную честь и обманутое доверие самой лучшей в мире девушки, и считал, что они в общем-то даже в чем-то герои, а Мира скоро все поймет и еще спасибо им скажет. Леша так думал, пока не увидел ее на пожарище, и понял то, что Степику и Гарику не приходило в голову… Может быть, они и отомстили хуторскому, но вместе с этим сломали Мире жизнь. И благодарности, как и прощения за содеянное, не дождутся, даже если проживут не одну жизнь…

Поэтому, бывая в больнице и справляясь о здоровье Мирославы, Алексей не пытался встретиться с ней, поговорить, как-то все объяснить. Врачи строго-настрого запрещали ей любые волнения и подумывали об операции, слишком туго она шла на поправку. А потом ее выписали и она исчезла. И теперь, так же, как и тогда, Леша понимал, что не сможет найти нужных слов, и не знал, зачем шел за ней по деревне, утонувшей в синем августовском вечере, зачем, остановившись в тени большого дерева, что росло через дорогу, стоял и смотрел на светящиеся окна дома Мириной бабушки…

Иногда до него долетали неясные речи, это баба Нина что-то говорила, Мирин же голос так и не услышал. И только когда уже совсем стемнело и ночь убаюкала деревню, погасив окна домов, и в доме напротив тоже погас свет, Леша увидел, как девушка подошла к окну, собираясь притворить створки, и замерла, словно почувствовала устремленный на нее из темноты взгляд.

— Вадим…

Полякову показалось или Мира в самом деле произнесла это имя? Неужели она все еще верила и ждала, что Вадим действительно может вернуться? Сердце Алексея сжалось от жалости и бесконечной нежности к этой девочке.

Мира еще долго стояла у окна, как будто надеялась, что из темноты ей откликнутся. Потом осторожно прикрыла створки и исчезла.

Вернувшись домой, Леша застал бабушку дремлющей в кресле-качалке у телевизора. Не желая ее тревожить, он прошел в кухню и налил себе молока. Отрезав ломоть булки, присел к столу и стал есть, а в мыслях прокручивал встречу с Мирой. Как радостно встрепенулось его сердце, как воспарила душа! Ведь он любил ее, полюбил в тот самый миг, когда она вошла в комнату, где сидели он, Гарик и Степик. Тогда ему показалось, что комната вдруг озарилась каким-то неведомым светом, он еще растерянно оглянулся, не понимая, в чем дело, а дело было в ней… Он помнил, как она улыбалась одним уголком губ, как смеялась и как смотрела… Впрочем, не он один обратил на нее внимание. Гарику девушка тоже понравилась. И Гарик этого не стал скрывать, а Леша отошел в сторону, даже не попытавшись заинтересовать ее. Но, как оказалось, ни Гарик, ни Поляков не нужны были Мире. Леша часто задумывался, чем же ее сумел привлечь еврей с хутора? Он плохо его помнил, знал только, что тот был старше. Как же так вышло, что за короткий срок Мира отдала ему свое сердце, свою душу, всю себя? Для Алексея это оставалось загадкой. Гарик не простил ее. А он?..

— А дзе гэта ты быў, Алёша? — в кухню вошла бабушка. — Чакала-чакала цябе і ў агарод выходзіла… — остановилась у стола.

Заглянув в его полупустую чашку, она еще подлила молока, затем тщательно собрала ладонью крошки со стола, ссыпала их в пригоршню и отправила себе в рот.

— Утамілася я нешта сёння! Бачыла, ты там скасіў усё…

— Да, скосил… Я к речке ходил, так захотелось ополоснуться! — проговорил внук.

— А, харошае дзела! А я толькі хацела сказаць табе, што на лаўцы ў двары вада ў балеі стаіць, нагрэлася за дзень, можна памыцца! Ну, я пайду спаць, а ты зашчапіся…

— Хорошо. Бабушка… — окликнул Поляков старушку, когда та уже выходила из кухни.

Пожилая женщина медленно обернулась.

— Бабушка, а Мира давно здесь? — спросил он.

— Міра? — переспросила она, не сразу поняв, о ком говорил внук. — А, унучка Ніны? Дык яна ўсё лета тут. Яна ж бальная, Алёша! Доўга ў бальніцы была, а тады сюды прыехала, дадому не захацела… Я часта бачу яе… На беразе ля рэчкі сядзіць, з лесу выходзіць… Толькі яна нелюдзімая нейкая. Людзей стараніцца, ні з кім не гаворыць! Кіўне, як устрэціць каго, а вочы як бы і не бачаць… Здаецца мне, гора ў яе якоесьці, ад таго яна і сумная такая ходзіць і дадому не хоча ехаць! Ніна шкадуе яе, толькі ж яна не можа тут заўсёды быць… Ёй жа толькі сямнаццаць, ну хай яшчэ месяц яна тут пасядзіць, а тады што? Вучыцца не пайшла, работаць сільна ёй нельга. А хто за проста так будзе грошы плаціць? Ніна перажывае за яе… А Сцяпан, сябрук твой, лета носа не кажа сюды. А ён бы мог ёй дапамагчы… Матка з бацькам што? Пажалеюць, канешне, толькі і яны не пражывуць за яе жызню. А яна, здаецца мне, як будта хоча схавацца, схараніцца тут назаўсёды! Ведаеш, як калісьці паненкі ў манастыр беглі ад няшчасця? Вось так і яна… — тяжко вздохнув, бабушка перекрестила склоненную светлую голову внука и покинула кухню, а Леша так и остался сидеть с недоеденной булкой в руках.

Поляков почти не спал всю ночь, ворочался, снова и снова перед глазами вставал образ Мирославы. А утром, едва взошло солнце, вскочил с постели и, одевшись, отправился к реке. Нет, он не надеялся встретить Миру, как раз наоборот, предполагал, что в это время она еще спит. Ему просто нужно было пройтись по росистым высоким травам, вдохнуть полной грудью свежий влажный воздух, освежить голову, умывшись речной водой, и развеять безумные надежды, родившиеся ночью. Мира никогда не станет его. Она никогда не простит того, что сделали с хутором и ее жизнью, а Степик и Гарик, в свою очередь, не простят ему предательства. Это было каким-то наваждением, которое не желало проходить, но, понимая безнадежность ситуации, Леша опять зачем-то пошел к ее дому. Его тянуло туда, как магнитом. Сердце отчаянно колотилось в груди, как у счастливого влюбленного, спешащего на свидание. Полякову хотелось видеть ее. Пусть издалека, пусть мельком, неважно, только бы увидеть ее…

Прошло несколько дней, прежде чем Алексей, собравшись с мужеством, решился встретиться с девушкой и поговорить. Все это время он обдумывал предстоящий разговор, прокручивая в голове все, что хотел бы сказать, предполагая, какой могла бы быть реакция Мирославы, пытался найти убедительные доводы… Гуляя по лугу, он собирал цветы и каждый вечер оставлял букеты на подоконнике домика бабы Нины, мечтая хоть издали увидеть Миру, но она, как будто испугавшись чего-то, не выходила из дома.

Цветы на подоконнике исчезали, предположительно выбрасывались. К окну, заслышав шорох, Мирослава не подходила. Но однажды Поляков издали заметил ее тонкий силуэт.

День клонился к вечеру, где-то за лесом то и дело вспыхивали далекие зарницы, пронзительно пахла медуница, воздух был неподвижный и душный. Бабушка еще с утра сказала, что к ночи будет гроза. Алексей заглянул в Интернет и проверил. Синоптики в самом деле прогнозировали грозы в их районе.

Увидев девушку, Леша ощутил, как сердце забилось сильнее, захотелось побежать за ней, остановить, взять за руку, посмотреть в глаза. Но он не посмел, боясь испугать ее и обратить в бегство, не сокращая расстояния, он пошел следом.

Мира шла по лугу, наклоняясь и срывая цветы. Ромашки, лютики, медуницу и васильки она собирала в большой букет.

Миновав деревенские огороды, Мира свернула к лесу, и парень ускорил шаг. Он догадывался, что она направляется к сгоревшему хутору. Туда, куда Алексей добровольно не пошел бы никогда. Страшным было то место, пугающим, там осталось слишком много недоброго, злого, накапливаемого годами, десятилетиями. Молодой человек хотел бы навсегда забыть все, что было связано с ним, и никогда не возвращаться. Но туда направлялась Мира, и он не мог допустить, чтобы на хуторе она осталась одна.

Мирослава шла не торопясь, так, как будто и ей путешествие к сгоревшему хутору давалось с трудом. Но все равно шла…

Врачи запретили ей любые волнения, но вряд ли она следовала их указаниям. Она не дорожила своей жизнью, Поляков это знал. Наверное, он до конца жизни не сможет забыть, какой испытал страх, когда она чуть не бросилась в огонь. Тогда он будто заглянул в глаза смерти, и, возможно, именно это заставило его по-другому посмотреть на происходящее. Страх подспудно продолжал жить в его душе, не отпуская и порождая кошмары, от которых Поляков просыпался среди ночи в холодном поту. Леша боялся, что Мира может завершить то, что ей не удалось в тот страшный зимний день, и никого не будет рядом, никто не сможет ее остановить. Этот страх и гнал его вперед. Алексей почему-то решил, что именно завершить неудавшееся зимой она и шла на хутор.

Разумеется, Поляков не знал, что Мира побывала на хуторе уже не один раз. Он даже не догадывался, что хутор, то, что от него осталось, стал для девушки своеобразной могилой, где был погребен не только Вадим, но и она сама, со всеми ее мечтами и надеждами на счастье.

Леша не догадывался об этом, потому что знал правду.

Пройдя вброд речку, миновав лес, Поляков вышел на заросшую травами поляну, в центре которой много лет стоял хутор. Теперь же гору обгоревших бревен, кирпича, шифера, стекла и искореженной мебели медленно обступали крапива и бурьян. Они словно стремились поскорее поглотить пепелище, спрятать, скрыть от людских глаз, предав забвению.

Леша огляделся, но Миры не увидел. Вот только что она шла впереди и вдруг исчезла. С возрастающей тревогой в груди Поляков двинулся к пепелищу и скоро увидел ее.

Она сидела рядом с горой обгоревшего мусора и, не мигая, смотрела прямо перед собой. Руки безвольно опустились на колени, перехваченные резинкой волосы трепал ветер, качалась крапива, то и дело касаясь ее обнаженного плеча, но Мира этого не замечала, а рядом лежал огромный букет луговых цветов.

Бесшумно ступая, Поляков подошел очень близко, но девушка не обернулась. Как и там, дома, она, казалось, была отрешена от внешнего мира, полностью погрузившись в свое горе. А Леша, вглядываясь в черты ее лица, ужаснулся. Как мало в ней осталось от прежней Миры. Теперь она казалась лишь тенью, жалким подобием той девушки, которую он увидел впервые в доме бабы Нины и в которую безоглядно влюбился. Похудевшее, бледное лицо со слишком большим ртом, заостренным носом, темными тенями под глазами, тяжелым подбородком. Неужели жизнь навсегда ушла из нее, и уже никогда девушка не улыбнется, не засмеется?..

— Мира! — окликнул ее Алексей и увидел, как та вздрогнула и медленно обернулась. Глаза из-за темных теней казались больше, чем он помнил. Такие же необыкновенные, но безжизненные, пустые, не выражающие ничего. — Он не умер, Мира! Тебе некого здесь оплакивать! Дом был пуст! — сказал Поляков, безотрывно глядя в ее глаза.

— Это неправда, — едва слышно произнесла девушка, медленно поднимаясь на ноги и отступая назад. — Он ждал меня…

— Нет, не ждал! — покачал головой Алексей.

— Он ждал меня! Ждал! — упрямо повторила Мира, не желая слушать Полякова, не желая ему верить.

— Мира, он ушел. Его не было на хуторе. Он растворился в небытии тем же утром! Поверь мне…

— Нет, он ждал меня, а вы убили его!.. — выкрикнула девушка и побежала, не разбирая дороги, подальше от Леши и его слов, туда, где небо сливалось с землей, мечтая навсегда раствориться, исчезнуть, улететь. И ее не пугали усиливающиеся зарницы и первые далекие раскаты грома. В тот момент, когда она наконец осознала и примирилась со смертью Вадима, чувство страха перестало для нее существовать.

Глава 16

Мира бежала и бежала вперед, падала, поднималась, задыхалась, чувствуя, что сердце вот-вот разорвется, но не останавливалась. Где-то на поляне у пепелища остался Поляков, но бежала Мира не от него. Его слова… Вот что заставляло девушку до боли сжимать пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Его слова, проникнув в сознание, вызывали бурю, не сравнимую с той, что черными громадными тучами наплывала издалека, поглощая небо и землю. Непрестанно сверкающие синим пламенем зарницы, раскаты грома и отдаленный гул казались Мире пустяками по сравнению с тем, что творилось в ее душе.

Вадим жив?

Как наяву, в лицо ей снова ударил жар пламени пожарища, в которое она собиралась броситься, уверенная, что он ждет ее там. И она бросилась бы, если б не подоспел Поляков. Она сгорела бы заживо, наивно полагая, что хотя бы на небе они смогут быть вместе. Она умерла бы, оказавшись одна.

За прошедшие полгода девушка могла умереть не единожды. Мира знала это, знала, когда очнулась в кардиологическом отделении районной больницы и увидела заплаканные глаза бабушки, тщетно пытающейся скрыть страх за жизнь любимой внучки, и врачей, приходивших на осмотр, сверяющих показания аппаратов, к которым она была подключена, хмурящихся. Но не боялась, хоть и плакала ночами в подушку. Врачи не понимали, почему при интенсивном лечении ее состояние не улучшалось. А потом стало еще хуже. Кардиологи, которые консультировали ее, не понимали, что происходит, и назначали все новые и новые препараты, обследования, анализы… И никому не пришла в голову мысль, что девушка могла быть беременной. Такой вариант не допускали, а когда все же решились пригласить гинеколога, оказалось, что она действительно беременна, причем три месяца как. Рожать, однако, категорически запретили. При ее диагнозе роды — самоубийство. Мирославе плевать было на собственную жизнь, и она могла бы рискнуть, но… Если она умрет, с кем останется ребенок? С матерью, которая в редкие наезды в больницу чаще всего была после перепоя? Или с бабушкой, у которой и без того серьезные проблемы со здоровьем? Мира могла бы рискнуть собственной жизнью, но обрекать дитя на сиротскую жизнь в приютах и интернатах не хотела и согласилась на аборт.

Да и не могла Мира думать о ребенке внутри себя, как о ком-то живом, реальном. О ком-то, кого она смогла бы взять на руки и почувствовать тепло. Она не могла ни физически, ни морально взять на себя ответственность за чью-то жизнь.

За прошедшие месяцы Мира смирилась со смертью Вадима, а оказалось, он жив. Поверить в это было сложно, но как только осознание снизошло на нее, в сердце вспыхнули безумная радость и надежда.

«Он жив! Жив! Жив! — кричало и пело все внутри. — Он жив! А значит, он вернется…»

А потом появилось осознание реальности. Если он жив, то почему до сих пор не дал о себе знать? Прошло полгода, но он так и не объявился… Мир такой огромный, и где-то в нем потерялся Вадим. Где его искать, девушка не знала. Но она даже мысли не допускала, что после пожара он не вернулся, не попытался узнать о ней. Вот только ее уже в Старых Дорогах не было. И спросить, куда девушка подевалась, он не знал у кого. Возможно, Вадим потом возвращался, а она появилась только летом. Но ни разу, за все долгие летние дни, проведенные в Старых Дорогах, и светлые ночи, когда Мира одна бродила по окрестностям деревни, она не встретила его, не почувствовала его присутствия…

Усиливающийся ветер клонил к земле травы. Тревожно шумел лес, зарницы вспыхивали со всех сторон, раскаты грома заставляли содрогаться землю, тьма опускалась, готовая вот-вот поглотить все. Исчезли птицы, замолчали кузнечики, притаились в лесу звери, старушки в деревне, закрывшись в домах, крестились на иконы, молясь, чтобы буря прошла стороной…

Мира вдруг оказалась одна среди разбушевавшейся стихии. Она рассеянно огляделась по сторонам и в нескольких шагах от себя, в синеватом свете зарниц, увидела Полякова. Он, бесспорно, искал ее, но видеть его, быть с ним рядом, разговаривать Мире не хотелось.

Она быстро пошла вперед, напрасно надеясь остаться незамеченной, добраться до дома раньше, чем начнется дождь…

Леша догнал ее, схватил за руку, повернул к себе. Ветер сорвал с плеч девушки легкую шаль и унес куда-то. Первые тяжелые капли дождя упали на землю.

— Мира! — закричал Алексей. — Бежим скорее!

Он бросился бежать, но не к деревне, а к лесу, который был ближе, волоча ее за собой. Девушка хотела вырваться, ударить его, закричать, но разряд молнии, рассекший небо, заставил ее испуганно вздрогнуть и безмолвно последовать за ним.

Лес поглотил их как раз в тот момент, когда обрушился настоящий ливень. Пригнувшись, парень и девушка забрались под раскидистые ветки старого дуба, росшего недалеко от края леса. Нижние ветки почти доставали до земли. Необъятный, шершавый, бурый ствол избороздили глубокие трещины, а снизу уже и мох порос.

Тяжело дыша, Леша и Мира прижались к нему, пытаясь прийти в себя. Из-за густой листвы сюда не проникали потоки дождя, да и бесконечные вспышки молний здесь казались не такими страшными. От раскатов грома вздрагивала земля и закладывало уши.

Сев на землю, Мира поджала к груди колени и обхватила их руками.

Леша постоял немного и последовал ее примеру. Темнота окутывала их, голубоватый свет зарниц сюда почти не проникал. Прогретый за день душный воздух имел горьковатый острый привкус, а еще пахло смолой, пылью, лесными цветами, дождем…

Постепенно пробираясь сквозь листву, капли стали попадать и на них, а вокруг тревожно, угрожающе шумел лес, поскрипывали от ветра деревья, ломаясь, падали сухие ветки. Где-то над ними, спрятавшись в крону дерева, попробовала подать голос ворона, тут же откликнулся гром.

Мира поежилась, когда холодные капли упали на ее обнаженные плечи, и вздохнула.

Леша пододвинулся к ней. Сняв мастерку, накинул ее девушке на плечи. Мира дернулась, когда его пальцы коснулись ее обнаженных плеч, но протестовать не стала.

Они сидели молча, плечом к плечу, время от времени поднимая головы вверх, как будто надеялись увидеть небо. С листьев капало все сильнее, но гроза постепенно уходила, затихал лес, отдаленнее становился гром, вспышки молнии прекратили частить. Гроза уходила, принеся миру долгожданную свежесть…

Кутаясь в мастерку, девушка чувствовала, как сырость и влажность, подбираясь к ней, вызывают дрожь. Леша видел, что она дрожит, и, превозмогая желание обнять ее, согреть, сжимал пальцы в кулак.

— Мира, — негромко заговорил он. — Раз уж мы вынуждены быть здесь сейчас вдвоем, я хотел бы поговорить с тобой…

— Не понимаю, о чем!

— Перво-наперво, хотел бы попросить прощения за всех нас…

— Не надо за всех! — перебила Мирослава. — Я не знаю, зачем ты мне все это говоришь, зачем ходишь за мной и носишь цветы, но за всех просить прощения не надо. Я знаю, мой братец виноватым себя не считает, Юрьев тоже! И ты знаешь это так же хорошо, как и я! К тому же, разве можно все простить? Ведь если бы… — начала Мира и замолчала.

— Да, если бы не мы, сейчас все было бы иначе. Ничего страшного не случилось бы, и ты была бы счастлива с ним. Да, мы разрушили твою жизнь, но права на это не имели. Ни мы, ни Степик. Если бы можно было все вернуть, повернуть жизнь назад, я не стал бы в этом участвовать, но мир устроен так, что в нем ничего нельзя исправить. Я знаю, ты ненавидишь нас всех и, в общем-то, ничего другого мы не заслужили, но…

— Что тебе нужно от меня, Леша? — перебила его девушка.

Парень запнулся и умолк.

— Мне ничего не нужно! — ответил он после нескольких минут молчания. — Я просто хочу помочь тебе!

— Помочь? Мне? — усмехнулась Мирослава. — Я сама себе не могу помочь, не знаю как, а ты хочешь помочь мне! Ты можешь мне вернуть его? Ты говоришь, что он не умер, ты знаешь, где он? Верни мне его, и я снова буду счастлива! — с болью произнесла она. — Я прощу тебя, Степика, Гарика, я прощу вас всех, если вы снова вернете мне его!

— Я не знаю, где он, Мира. Знаю только, что на хуторе его не было тогда. Он исчез и больше не появлялся здесь.

«Нет, он приходил! Он искал меня! Не мог не искать!» — пронеслось в голове девушки, но вслух она этого не сказала.

«Где же ты, любимый?» — тоскливо сжалось сердце.

Скоро кончится лето, осень унесет тепло, и что останется ей? Что будет с ней? Она гнала прочь мысли об этом, но они приходили все чаще. Ее одноклассницы, сдав вступительные экзамены, весело проводили последние летние деньки, с нетерпением ожидая, когда начнется самая развеселая студенческая жизнь, взрослая, самостоятельная, лишенная родительской опеки. Мира же не ждала ничего. Более того, она уехала в Старые Дороги, чтобы не встречаться с одноклассниками, чтобы снова и снова не слышать один и тот же вопрос: как собирается она жить дальше? Она задыхалась в родительском доме, сходила с ума. Но и здесь не могла остаться…

Почему жизнь так несправедлива? Почему, лишь на миг подарив надежду на чудо, так жестоко отобрала ее? Мира знала, того, что было, уже никогда не будет в ее жизни. А ей ведь всего семнадцать лет, и она не представляет, как жить дальше. Что делать со своей жизнью…

Воспоминания о днях, проведенных с Вадимом, продолжали терзать ее сердце. Они отнимали силы, лишали воли и желания жить. Мира понимала, ей нужно собраться, встряхнуться и жить дальше, но она не могла. Не могла смотреть жизни в лицо, не знала, куда идти, а главное, зачем. Впереди ее ждали долгие осенние дождливые дни, которые пугали больше, чем непроглядные ночи.

— Тебе нельзя оставаться здесь! — помедлив немного, произнес Леша.

Мира вздрогнула, словно он вдруг прочитал ее мысли.

— Ты погибнешь здесь, дожидаясь его! Мира, в сентябре я уезжаю в Прагу, надолго уезжаю. Если помнишь, я говорил тебе, что стажировался в европейской компании, занимающейся программными разработками. Я прошел конкурс, и меня приглашают поработать в Чехию. Я уезжаю надолго, возможно, навсегда! Мне предложили должность ведущего специалиста, отказаться я не могу. Компания обеспечивает полный соцпакет и предоставляет жилье. Такая возможность бывает раз в жизни, и я не могу ее упустить. Уедем со мной, Мира! Нет, — Леша коснулся ее руки, увидев, как девушка резко уставилась на него, собираясь заговорить, конечно, отказаться. — Нет, я не сошел с ума, я знаю, что говорю! Это не случайно пришло мне в голову! Пожалуйста, не отказывайся сразу! Пожалуйста, подумай!

— Зачем тебе это, Леша? Зачем ты мне предлагаешь это сейчас? У меня нет денег, чтобы поехать в Прагу! Да и что я буду делать одна в чужой стране?

— Мира, я предлагаю тебе стать моей женой! Мы поженимся и уедем в Прагу! Я не знаю, сможешь ли ты там стать чуть счастливее, но там, по крайней мере, ничего не будет напоминать тебе о прошлом! Ты забудешь все…

— Нет, не забуду! Не надейся на это, Леша! — как-то обреченно произнесла девушка и замолчала. — Я ничего не смогу тебе дать! — продолжила после непродолжительной паузы. — Ни семейного счастья, ни детей! Я буду обузой для тебя, а там, в Праге, ты, безусловно, встретишь какую-нибудь другую девушку, полюбишь ее…

— Я люблю тебя! — просто сказал Поляков.

— Так не бывает! — покачала головой Мирослава.

— Бывает. Мне ничего не нужно от тебя, Мира! И если я смогу вернуть улыбку на твоем лице, это и будет для меня счастьем! — убежденно произнес молодой человек. Он действительно верил в это. Надежда, воскресшая в его душе, рождала эту веру и окрыляла. — Ты поедешь со мной?

— А они? — спросила она.

Алексей, безусловно, понял, о ком говорила девушка. Были еще и они, его лучшие друзья, Степик и Гарик. Они не смогут понять его, он это знал. Но также он знал и другое — не колеблясь поступится дружбой с ними, только чтобы спасти эту хрупкую, ранимую, беззащитную и одинокую девушку, при одном лишь взгляде на которую сердце щемило от нежности и жалости. Они, конечно, вправе осудить Полякова, но у него своя жизнь и свой выбор.

— Они? — переспросил он. — Им придется смириться с этим! — решительно произнес.

— Никогда! — усмехнулась Мира. — Женившись на мне, ты потеряешь своих друзей, Леша, и ничего не приобретешь взамен! — добавила.

— Что ж… — ответил Поляков. — Значит, так тому и быть!

И снова наступило молчание. Падали капли с листвы, рядом что-то зашуршало в траве, и скоро под дуб, спасаясь от дождя, пробрался еж. Не приближаясь, он возмущенно пофыркивал, потому что не ожидал подобного соседства, а потом затих…

Гроза отступала, затихая вдали, тишина леса обступала, накрывая невесомой вуалью. Влажный воздух, пропитанный запахом земли и грибов, проникал под дуб…

Нервная дрожь, сотрясающая тело девушки, постепенно спала, уступая место тяжелому забытью. Откинув голову на ствол дерева, Мира закрыла глаза и не заметила, как провалилась в темную бездну…

Очнулась она словно от толчка. Открыв глаза, бесконечно долго вглядывалась во тьму вокруг и не сразу поняла, что голова ее покоится на плече Полякова, а его теплое дыхание ласкает и согревает ей лицо.

Мира отстранилась от него. Поднялась, с трудом разминая затекшие ноги, и вышла из-под дуба.

Дождь закончился, небо очистилось, только где-то вдали, там, куда ушла гроза, продолжали вспыхивать зарницы. С деревьев капало, и звук падающих капель был, пожалуй, единственным, что нарушало тишину. Постояв немного, Мира услышала шаги и обернулась. Поляков тоже покинул укрытие и, зябко ежась, оглядывался вокруг.

— Гроза прошла, — сказал он. — Пойдем домой?

Мира кивнула, соглашаясь. Лес скоро остался позади. Старые Дороги спали, только в небольшом домике с зелеными ставенками светилось одинокое окно. Это баба Нина волновалась и не ложилась, дожидаясь внучку.

Леша и Мира подошли к калитке и остановились. Девушка сбросила с плеч мастерку и протянула ее молодому человеку, стремясь скорее уйти. Но Леша удержал руку девушки в своей.

— Мира, — негромко проговорил он.

— Я согласна выйти за тебя замуж! — перебила его Мирослава и, легко выдернув свои пальцы из его ладони, забежала в калитку, а через секунду он услышал, как хлопнула входная дверь.

Весь август Алексей Поляков провел в деревне, лишь изредка наведываясь в Минск. Он сообщил родителям, что женится, но когда они, взволнованные и обрадованные, принялись строить грандиозные планы относительно предстоящей свадьбы, разочаровал их. Никаких празднеств он с Мирой не собирался устраивать. Они тихо распишутся безо всяких свидетелей. Оповестили и родителей Миры. Девушка была несовершеннолетней, и для бракосочетания требовалось их разрешение. Ничего не понимая и не вникая в подробности, Ярославские его дали и вздохнули с облегчением. А бабушка расплакалась, когда Мирослава сказала ей, что выходит замуж. Расплакалась не потому, что не хотела внучке счастья, а потому, что знала, чувствовала, не от большой любви та решилась на подобный шаг, а от отчаяния и безнадежности.

Леша ездил в Минск, занимался оформлением нужных бумаг, ходил в фирму, где стажировался, в посольство, волновался, боялся не успеть все сделать вовремя и снова возвращался в Старые Дороги, шел к домику бабы Нины, стучался в зеленые ставенки и, увидев тонкий силуэт Миры в окне, испытывал облегчение. Уезжая и возвращаясь, Поляков все время переживал, что Мира исчезнет или передумает выходить за него.

Но она ждала его. Каждый раз выходила к нему, когда он появлялся у окон, и шла вместе с ним на луг, где они гуляли до самой темноты, чаще всего в тишине, если Леша не рассказывал, как съездил в Минск, как прошли переговоры в офисе, как ему пришлось обаять регистратора во Дворце бракосочетаний, чтобы приблизить дату свадьбы. Ему хотелось поскорее увезти ее отсюда, а ей хотелось уехать, уехать от всего, что когда-то было так дорого, а стало невыносимо.

Равнодушие родителей и слезы бабушки не коснулись Мириной души и не повлияли на ее решение. Не важным было и то, что, согласившись на брак с Поляковым, Мира предавала то, что было ей дорого. Она предавала себя и свою любовь. Она предавала Вадима, отдавая себя в руки человека, не меньше других виновного в случившемся. Она это осознавала, но рука ее не дрогнула, когда надевала обручальное кольцо Леше на палец, когда расписывалась в книге регистрации браков.

После росписи они не остались в Минске, вернулись в деревню. Пошли на луг.

Пламенеющим закатом догорал августовский вечер. Стихали дневные звуки, но слышалось, как легкий ветерок, касаясь пожухлых трав, шелестит ими. Он же, подхватывая легкий светлый шелк Мириного платья, легонько трепал его, играл ее распущенными волосами, взметая их ввысь и разбрасывая по спине. Идя впереди своего мужа, Мира нагибалась и срывала цветы, и каждый раз угасающий свет дня отражался в ее обручальном кольце из белого золота, украшенном бриллиантом. И каждый раз Мира с удивлением смотрела на него, будто не до конца осознавая, что оно значило.

Когда отошли довольно далеко от деревни, Мирослава остановилась и опустилась в траву. Цветы рассыпались рядом. Несколько бесконечно долгих минут она просто сидела, глядя затуманенным взором вдаль, потом подняла глаза на Полякова и, встретившись с ним взглядом, стала расстегивать пуговички на платье.

Алексей не сразу понял, что она делает, но когда до него дошло…

Стремительно опустившись рядом, он перехватил ее руку, останавливая.

— Мира!

— Я теперь твоя жена. А это… неотъемлемая часть супружеской жизни, не так ли? Я сама согласилась выйти за тебя и знала, что и это будет… Вот… Я не хочу, чтобы это произошло в доме твоей или моей бабушки. Пусть все случится здесь, сейчас! — проговорила Мирослава.

Она хотела казаться равнодушной и безразличной, но не могла. Ее тянуло бежать отсюда без оглядки, но она продолжала сидеть и смотреть Полякову в глаза. Она знала, что это будет. И она через это пройдет.

Леша судорожно сглотнул и, отняв ее ладонь от платья, поднес к губам, почувствовал, как дрогнули ее пальцы. Он знал, что равнодушие и спокойствие, с которыми Мира предлагала ему себя, напускные. Она боится, волнуется, нервничает… Он заметил, как в ямочке у основания ее шеи, под бледной, тонкой кожей бьется голубая жилка. Леша не хотел ее торопить, не хотел пугать и вместе с тем не мог оторвать от нее глаз.

— Мира, — снова заговорил Поляков. — Не хочу тебя принуждать, ты не обязана…

— Разве ты не хочешь меня? — с обескураживающей прямотой спросила она.

Дрожь желания пробежала по Лешиному телу.

— Хочу! — прошептал Поляков.

Пододвинувшись к ней ближе, осторожно убрал с ее лица волосы, на мгновение коснувшись пальцами ее щек. Его глаза, не отрываясь, смотрели в ее, пытаясь уловить и понять, что она на самом деле чувствует, но те оставались непроницаемыми. Ничего не дрогнуло в них, когда горячие пальцы Полякова опустились чуть ниже и коснулись ее шеи, как раз там, где билась голубая жилка, ничего не отразилось в них, когда горячее дыхание Алексея обожгло ее нежный беззащитный рот. Когда его губы коснулись ее, Мира просто закрыла глаза, позволяя Полякову все…

В первых числах сентября Мира и Леша улетели в Чехию.

В минском аэропорту их провожали Лешины родители. Мать украдкой вытирала слезы, понимая, что сын улетает надолго, если не навсегда, отец ободряюще похлопывал его по плечу, понимая, что тот поступает правильно.

Людей в аэропорту было много. Провожающие, встречающие, улетающие, прилетевшие толпились в зале ожидания, возле стоек регистрации, у терминала… Шум, говор, смех, четкий голос диспетчера, объявляющий рейсы…

Когда объявили о начале регистрации на рейс «Минск-Прага», мать расплакалась и обняла сына. Отец крепко пожал ему руку, а потом как-то неловко и руку молчаливой, бледной девушке, его жене, которая все время стояла рядом. Ее присутствие в жизни их сына Поляковы считали неким странным недоразумением, но свое мнение держали при себе, считаясь с выбором Алексея.

Мать и отец, обнявшись, так и остались стоять, а Мира и Леша пошли к стойке регистрации. Уже заполняя таможенную декларацию, Леша почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и обернулся. В таком скоплении народа трудно было кого-то узнать или разглядеть, но Поляков увидел их, своих друзей.

Рудинский и Юрьев стояли недалеко от стойки таможенного контроля и смотрели на него.

Леша так и не смог позвонить им и все рассказать. Возможно, потом он бы объяснил свой поступок и они поняли бы его. Но сейчас, глядя в их лица, Поляков видел, что Мира оказалась права. Никогда парни не поймут и не оправдают его. Для них он стал предателем, как и Мира. Категоричность, с которой они судили, была непоколебима. Он спас Миру, но потерял друзей.

Они не подошли к нему. Сказать им было нечего друг другу. Отвернувшись, пошли к выходу, и скоро толпа поглотила их.

— Леша! — окликнула его Мира, легко коснувшись руки.

Молодой человек вздрогнул, постарался сосредоточиться, но перед глазами стояло лицо Рудинского, его темные глаза, полные презрения.

Глава 17

Прага.

Остановившись у парапета, Мира устремила взгляд вдаль. Внизу, ударяясь волнами о каменные плиты, облицованные блоками из песчаника, плескалась и билась Влтава. У кромки реки туристы кормили лебедей, которые брали хлеб прямо из рук. По мосту беспрестанным потоком плыла толпа людей, в основном туристы. С западной стороны возвышались две Малостранские мостовые башни, украшенные гербами и соединенные воротами, с восточной — Староместская мостовая башня, за которой раскинулся Старый город. За спиной Миры стоял Пражский град.

Подувший от реки ветер разметал волосы, выхватил из-за уха прядь и бросил в лицо. Подхватив золотые листья, погнал их по булыжникам мостовой, завертел волчком и вдруг отпустил, как будто бросил. Один из листков попал за ограждение, упал в темные воды реки и, подобно корабликам и катерам, заскользил по волнам. Некоторое время, зацепившись за него взглядом, Мира следила за его курсом.

Заканчивался октябрь.

Вот уже месяц Мира и Леша жили в Чехии. И вот уже месяц изо дня в день девушка приходила на Карлов мост, останавливалась у ограждения и часами стояла просто так.

Прага, город на семи холмах, покорил девушку сразу. Особенно историческая Прага — шесть средневековых городских поселений, совершенно различных внешне, но единых по духу. Пока Леша не приступил к работе, пока было время на обустройство в небольшой квартирке, расположенной в старом доме под рыжей черепичной крышей, они ходили к Пражскому Граду, величественному и неприступному замку на левом берегу Влтавы.

В старинном дворце находилась резиденция президента Чехии. Под окнами дворца совершенно свободно сновали туристы, и стража им не препятствовала.

Но главным был не дворец президента, а собор Святого Витта. Устремленные в небо башни, украшенные окнами-розетками, абсолютно иррациональное пространство центрального нефа, горний свет, проникающий внутрь храма через дивной красоты витражи, создавали образ поистине святого места. Стоя рядом с собором, запрокинув голову, глядя на его башни, Мира чувствовала себя песчинкой, крохотной и ничтожной, перед этим захватывающим дух великолепием.

Леша с Мирой пробыли целый день в Пражском Граде и все равно не увидели всего, только ближе к вечеру вышли на смотровую площадку, чтобы посмотреть на Малую Страну и город в целом, залитый предзакатным золотистым светом.

Стоя на площадке, они смогли насладиться открывшимися видами, плато, панорамами и целой архитектурной историей под названием Прага, сказочным ансамблем единства всех стилей и эпох. С высоты птичьего полета, задохнувшись от восторга, Мира смотрела на тысячи черепичных крыш и домики, которые напоминали пряничные. Даже не верилось, что в этих домах жили настоящие люди, а не сказочные гномы и эльфы. Готика и барокко, контрасты горизонталей и вертикалей делали панораму Праги непостижимо прекрасной.

Потом, когда солнце скрылось за крышами домов и зажглись фонари, они спустились вниз по Старой замковой лестнице, и навстречу им то и дело попадались молящиеся, бродяги и попрошайки.

Несколько дней, которые Полякову дали на обустройство быта, пролетели как один миг. Алексей приступил к своим обязанностям в корпорации, заняв должность ведущего программиста, и Мира оказалась предоставлена самой себе. Просидев несколько дней у телевизора и бестолково переключая каналы, она поняла, что больше так не может. Гулкое одиночество квартиры девушка возненавидела сразу, а за окном шумел волшебный город…

Однажды Мира вышла из дома и отправилась бродить по узким улочкам исторического центра, выложенным булыжником. Она шла в неизвестном направлении, проходя мимо церквей и костелов, дворцов и замков, театров и магазинов, пабов и уличных кафе. Заблудившись, запутавшись, не знала, как вернуться. С собой у нее не было ни цента, а чувство голода скоро дало о себе знать. Да и паника охватывала ее. Она не знала ни чешского, ни английского языка, а немецкий, который преподавали в школе, всегда давался с трудом. Поэтому Мира не могла остановить прохожего и спросить, как ей пройти до своего дома. Впрочем, даже если бы Мирослава и владела языками, вряд ли бы она решилась остановить кого-то в этом разношерстном людском потоке, который, не иссякая, тек по узким улочкам. Оказавшись на очередной площади, Мира увидела впереди башню, а легкий ветерок, гнавший по мостовой опавшие листья, донес до нее запах сырости и тины. Мира прибавила шаг и вскоре вышла на Карлов мост…

Она помнила, какой испытала восторг, впервые коснувшись каменного ограждения моста, старинных статуй святых и религиозных деятелей, коими мост был украшен. Позабыв о времени, девушка стояла на мосту до самого вечера, считала мосты, которые раз за разом пересекали Влтаву, наблюдала за теплоходами и катерами и так хотела, превратившись в птицу, полететь им навстречу. Постепенно поток туристов поредел, а от реки поднялся туман…

Лешин звонок вернул ее с небес на землю. Придя с работы домой и не обнаружив в квартире жены, Поляков забеспокоился. Он приехал за ней на набережную в тот первый день, а потом Мира возвращалась домой сама, изучив маршруты. За прошедший месяц Мирослава исходила Прагу вдоль и поперек, но посещение набережной Влтавы и Карлового моста стало для нее обязательным, ежедневным ритуалом.

Этот город, эта архитектура, эта река и, кажется, даже воздух благоприятно действовали на Миру, пробуждая в ней тягу к жизни. И как только утром за Поляковым закрывалась дверь, Мирослава завтракала и бежала из квартиры прочь от одиночества и угнетающих, неотвязных мыслей, преследующих ее. Там, среди бесконечных узких улочек, маленьких двориков, шумной толпы и веселого разноголосья кафе, в которые она заходила в обед перекусить, Мира забывала о том, что навсегда должно было бы раствориться в дымке лет, но продолжало преследовать ее. Она забывала Старые Дороги, родителей, бабушку, хутор, Вадима, неродившегося ребенка, неизлечимую болезнь, которую в ней диагностировали врачи, и то, что уже никогда не познает счастья любить и быть любимой.

Образовавшуюся в душе пустоту не мог заполнить даже этот величественный и прекрасный город, но он, как глоток хмельного вина, заставлял забыться, отвлечься, не вспоминать. Он был уютным, сказочным…

И вот сейчас, спустя месяц, стоя на Карловом мосту, Мира понимала, что с воспоминаниями о прошлом, с печалью, которая, кажется, навсегда поселилась в ее глазах, и тоской по навсегда потерянному она, может быть, еще как-то и справится, но существовало и настоящее, ежедневное, то, что она так поспешно избрала для себя, с ним было сложнее.

В воспоминаниях Мира все же находила отдушину. От них было все так же больно, но они и являлись тем единственно светлым и главным, что оставила ей жизнь. Мира перебирала их, как драгоценные сокровища. Уже минуло много месяцев с тех пор, как она разжала пальцы Вадима, отпуская его навсегда. Много месяцев прошло с той ночи, когда сгорел хутор, а она сама чуть не умерла. Но память по-прежнему бережно хранила все те дни, минуты, мгновения, будто они произошли вчера. Не хватало у Миры сил забыть прошлое, как и тепло любимых рук…

А настоящее было страшным, страшным для нее, не для окружающих: арендованная квартира, казавшаяся клеткой, нелюбимый муж, с которым предстояло прожить до конца дней, бесцельное существование, семейная жизнь, к которой Мира совершенно не готова. Они были женаты два месяца, а Мира уже поняла, что она, в общем-то, никудышная жена и хозяйка, но изменить что-либо не могла. Она не умела готовить, разве что могла пожарить картошку да кое-как сделать бутерброды. И не чувствовала себя в квартире как дома. Ни уюта, ни тепла в ней не наблюдалось, а переделать ее как-то, изменить, переставить мебель, например, или чем-то украсить не хотела. Поверхности давно покрылись слоем пыли, цветы завяли в горшках, а под подошвами комнатных тапочек скрипел мусор. Если бы не Леша, они скоро бы утонули в грязи. Благо, имелась стиральная машина-автомат, а свои вещи Леша утюжил сам. Гладить Мира тоже не умела. Она была совершенной неумехой, ребенком, абсолютно не подготовленным к взрослой жизни, но особой вины по этому поводу не чувствовала. Ведь Полякову было прекрасно известно, на что он шел, и тогда его это не волновало. Сейчас он тоже не жаловался и вел себя так, как будто ее поведение вполне естественно. Он не ждал, что в семнадцать лет, приехав с ним в Прагу, она превратится в домохозяйку. Просто хотел, чтобы она была рядом. И она была.

Возвращаясь с работы, Леша сам готовил ужин или вел Миру в какое-нибудь кафе. В выходной день сам занимался стиркой, вечером утюжил сухие вещи, ходил в магазин, чтобы на неделю заполнить холодильник продуктами, и вообще покупал все необходимое для дома, не забывая напоминать девушке о лекарстве, которое ей необходимо было принимать. Он много работал в своей корпорации, иногда брал работу на дом и, безусловно, уставал, засиживаясь допоздна. Вместо того, чтобы отдохнуть в выходные, расслабиться, погулять, выспаться, исполнял роль домработницы. Мира, чувствуя легкие уколы совести, предпочитала всего этого не замечать. Следовало бы встряхнуться и начать жить заново, но она не могла, не находила в себе сил.

Требования корпорации были жесткими, а Лешин английский не дотягивал до профессионального уровня, да и чешский не мешало бы выучить. Ему следовало бы записаться на языковые курсы выходного дня, а вместо этого, выкраивая в выходной день по несколько часов, он водил Миру в Пражскую Оперу, в костелы послушать органную музыку, полюбоваться великолепным убранством и архитектурой, задуматься о вечном. Мира не понимала оперы, не находила в ней ничего интересного для себя, да и органная музыка была совсем не тем, чего жаждала душа, но девушка не возражала. Сидя рядом с Поляковым на деревянной скамье в костеле, она поднимала глаза к распятию и вдруг ощущала, как в душу ее вместе с этой торжественной и возвышенной музыкой снисходит успокоение.

Прага вообще очень музыкальный город. Здесь можно было не только послушать оперу и органные концерты, но и посетить множество дискотек и ночных клубов. В любое время года проходила уйма фестивалей и концертов.

Местные жители и туристы в столице Чехии любили от души поесть, попить и повеселиться. Поэтому Прага изобиловала несметным количеством ресторанчиков с отличной кухней и лучшим в мире пивом. Гостей здесь не принято было приглашать домой, поэтому ресторанчики и кафе, традиционное место встреч и общения, имели особую, домашнюю, непринужденную атмосферу. Но, в отличие от наших, работали только до девяти вечера. Чехи рано ложились спать. В Праге многое поражало Миру. Транспорт ходил точно по расписанию, в автоматах продавалось молоко, а люди вели себя вежливо и дисциплинированно. Они не кидались толпой в вагон метро, толкая друг друга, а спокойно входили, дожидаясь своей очереди, и если не успевали, ждали следующего поезда. В магазинах не наступали на пятки и не дышали в затылок, а соблюдали дистанцию…

Плавучие гостиницы в старых пароходах, шум плотины, «рукав» Чертовки, серые каменные плиты парапета набережной, остров Кампа в золоте октября, пруды, «поющие» фонтаны, сады и парки Петршинского холма, замки и дворцы, церкви и соборы, Староместская площадь с ее одноименной ратушей и Астрономическими часами, которые в полдень показывали своеобразное представление, уличные музыканты и художники, неотъемлемая часть набережной, Карлова моста и вообще города — все удивляло, очаровывало, будоражило воображение.

Этот огромный, удивительный город становился вроде противоядия для Миры. Растворяясь в людской толпе, она чувствовала себя песчинкой, крохотной и незначительной, которой хватило бы мгновения, чтобы затеряться и исчезнуть. Теряясь в толпе, Мира как будто пыталась спрятаться от жизни, но чувствовала, что так не может продолжаться вечно. Несмотря на то, что с ней произошло, несмотря на то, что она успела пережить, Мира все еще стояла в начале жизненного пути, который должна была пройти. Но как, не знала.

Леша получал приличные деньги, и она могла бы посвятить себя дому, сделав его по-настоящему теплым и уютным, вот только сил и желания у нее на это не было. Она задыхалась в квартире, ненавидела цвета кофе и мха, которые преобладали в отделке и интерьере их жилья. Да, дорога жизни простиралась перед ней, однако Мира видела перед собой лишь глухую стену, преодолеть которую была не в состоянии…

Вздохнув, девушка убрала пряди волос, которые трепал ветер, за уши и, оторвав взгляд от ряби на темной воде Влтавы, подняла глаза к холму, возвышающемуся вдали, пестреющему разноцветьем осенних красок.

— Привет! — вдруг услышала рядом. И, уверенная, что обращаются, конечно, не к ней, все же обернулась, привлеченная русской речью и нежным веселым голоском, коим приветствие было произнесено.

Туристы проходили мимо, не задерживая на ней взгляд, не оглядываясь, как будто она была невидимкой.

В трех шагах от себя Мирослава увидела девушку. Опершись о каменный парапет, сощурив синие, как гиацинты, глаза, она смотрела на Миру в упор и улыбалась.

Глядя на незнакомку в немом изумлении, Мира не смогла что-то сказать в ответ. Даже кивнуть не смогла. За весь месяц своего бесцельного хождения по городу никто ни разу не заговорил с ней, даже не улыбнулся. Официанты в кафе молча протягивали ей меню, записывали заказ, приносили счет, полицейские на перекрестках лишь что-то указывали, когда она неправильно переходила улицу. Мира понимала, что дело не в них и, в общем-то, не обижалась. Дело было в ней, и она могла только представить, каким замкнутым и отчужденным казалось окружающим ее лицо, каким арктическим холодом веяло от ее глаз. Всем своим видом она как будто безмолвно предупреждала окружающих: «Не подходите ко мне, не трогайте меня, не приближайтесь, не заговаривайте».

А эта девушка, яркая и пестрая, как птичка колибри, отчего-то не заметила угрюмости Мирославы. Она смотрела на нее с доброжелательной улыбкой и для пущей убедительности махала рукой.

— Извини, ты не говоришь по-русски! — девушка легонько ударила себя ладонью по лбу и сморщила свой хорошенький вздернутый носик, который удивительно гармонично смотрелся на ее широкоскулом лице. Она шагнула в сторону Мирославы, сокращая расстояние между ними. — Наверное, ты англичанка. Ну да, типаж подходящий. Извини, я ни фига не смыслю в английском, но мне вдруг почудилась такая тоска во всем твоем облике, тоска по Родине, естественно, на которую способны только русские! — незнакомка снова улыбнулась и собралась уйти.

— Я не англичанка! — вдруг, сама не зная зачем, заговорила Мира. Она не искала случайных уличных знакомств, общества мужа ей вполне хватало, но что-то в незнакомке привлекло, заставив откликнуться.