Охотники до чужих денежек Романова Галина

Глава 21

Вера Васильевна вялыми движениями вытирала поверхность стола в кухне и насупленно молчала. Тревожно было у нее на душе сегодняшним утром, очень тревожно. Она и сама бы затруднилась определить первопричину своего беспокойства. Просто глодало что-то нехорошее изнутри, изводило до боли сердечной, не давало отдохновения душе. А тут еще Данила куда-то запропастился, стервец. Только-только хотела было поговорить с ним серьезно, а он словно сквозь землю провалился. Не звонит и глаз домой не кажет второй день. Что ему до материнской тревоги? Он свое дело сделал и отчалил...

Вспомнив о скандале, учиненном ей Зинкой с первого этажа два дня назад, Вера Васильевна тяжело опустилась на табуретку и всхлипнула.

– Всех вас засажу за решетку, сволочи!!! – брызгала слюной Зинка, потрясая перед ее носом сухонькими кулачками. – Так над девкой измываться! Сначала ты, паскудина, ее на весь подъезд хулила, а затем сынок твой, чтоб ему ни дна ни покрышки! Ну да он за это ответит! Я первая свидетельницей пойду и упрячу твое чадо за решетку на десять лет! Непременно упрячу!!! Только бы девочку разыскать. Только бы с ней ничего не случилось...

Зинка, конечно же, гадкая баба. Склочная и сварливая, но не признать правоты ее обвинений не могла даже она, Вера Васильевна, хотя речь и шла о ее сыне.

– Наворотил дел, стервец, – продолжала всхлипывать Вера Васильевна, вытирая уголком кухонного полотенца слезы, обильно заструившиеся по ее лицу. – А что же теперь?..

Во входную дверь вдруг ударило чем-то тяжелым, затем последовала пауза и снова частая дробь ударов. Вера Васильевна настороженно прислушалась, не решаясь подниматься со своего места. Кому понадобилось барабанить в ее дверь, было для нее загадкой. Данила всегда открывал дверь своим ключом. Если же был не в состоянии этого сделать самостоятельно, то, ткнув палец в звонок, не отнимал его до тех пор, пока мать не втаскивала его бесчувственное тело в квартиру...

Дверь продолжала содрогаться от ударов, и хозяйке все же пришлось сползти с табуретки.

Вера Васильевна втиснула глаз в дверной глазок и в следующее мгновение уже поворачивала ключ подрагивающими пальцами.

– Что это?.. – просипела она сдавленно, прижимая к пышной груди полотенце. – Что вы с ним сделали?!

Парни, поддерживающие под руки обвисшего Данилу, переглянулись и лишь недоуменно пожали плечами. Были они почти одного роста, с бритыми наголо черепами и со смазанными, какими-то безликими физиономиями.

Вера Васильевна по-настоящему перепугалась. И не столько состояние горячо любимого сына вызвало в ней этот испуг, сколько мрачноватый настрой сопровождавших его детин.

– Он, он жив? – заикаясь, выдавила она через силу, все еще находясь в ступоре.

– Да жив он, мать, – произнес один из них и даже сделал попытку улыбнуться ей бескровными губами. – Пьяный он. Валялся на аллее, тут, неподалеку.

– А мы его знаем, Данилу твоего, вот и решили дотащить до дома. Хотя и весна на улице, но холодно, – подхватил второй, после чего они решительно потеснили хозяйку с порога, вволакивая почти бездыханное тело Данилы в квартиру. – Его бы переодеть, одежда мокрая вся.

Вера Васильевна, сжавшись в углу прихожей, подавленно молчала.

Это за что же ей такое наказание-то, господи?! Чем она так бога прогневала?! Только-только порадовалась за ребенка: обрел себя наконец, пить бросил, делом занялся. Правда, она не знала точно, что за дело у сына, но раз в белых рубашках ходит да при галстуках, значит, не дорожный рабочий он, а приличную должность занимает. А тут вдруг новый поворот судьбы. Мало того что беды с девкой наворотил, того и гляди милиция домой нагрянет, так он опять за старое принялся...

Она не помнила, как метнулась к сумке, висевшей тут же на вешалке, и принялась трясущимися руками искать в ней кошелек. Как потом, выудив две измятые десятирублевки, принялась совать их ребятам в знак благодарности. Парни денег не взяли, даже вроде оскорбились. Ушли, громко хлопнув дверью напоследок...

Все это проскочило как-то мимо нее. Глаза все смотрели и смотрели на распростертое на полу тело ее ребенка. Он же ведь все равно ребенок для нее, хотя годами давно бы пора мужчиной ему стать. А он, видно, мужиком себя только без штанов чувствовать способен.

Злоба вдруг накатила на нее с такой бешеной силой, что Вера Васильевна, с силой выдернув из его брюк ремень, принялась охаживать его по бокам, приговаривая:

– Ах ты, паразит такой! Ах ты, засранец! Это сколько же можно надо мной измываться?! Сколь же можно кровь из меня пить?! Мало того что над девкой зло сотворил, так теперь пить в темную голову опять принялся?! Я тебя же своими руками задушу!..

Силы оставили ее как-то вдруг и сразу. Она обмякла, осела прямо на пол рядом с сонно сопящим Данилой и разразилась рыданиями, не забывая между делом причитать.

Данила вскоре заворочался, приподнял всклокоченную голову и, пьяно заморгав, воскликнул:

– О! Мать! А ты здесь зачем?!

– Живу я здесь вообще-то, – злобно фыркнула она и с непривычной для нее брезгливостью обвела расхристанного сына взглядом. – Ботинки новые испортил. Костюм ни на что не похож. А куртка? Она же немалых денег стоит, а ты в ней в луже валяешься. Как не стыдно, прости, господи?!

Несколько раз сильно зажмурившись и помотав головой, Данила вдруг резко сел. Качнулся. Подержался грязной рукой об пол, словно это был и не пол вовсе, а корабельная палуба. Затем отполз немного и, опершись для надежности о стену, обхватил голову обеими руками.

– Все знаешь? – услышала Вера Васильевна минуты три спустя.

– Знаю, а то как же! Тут все об этом знают!

– И что?!

– А ничего! Зинка говорит, что посадит тебя. В свидетели идти собирается.

– Пускай идет. – Он фыркнул, все еще находясь под воздействием винных паров, и с бесшабашностью пьяного человека рассмеялся: – А мне какая разница, где жизнь коротать: здесь или на зоне? И какая, собственно, разница – за что. На мне и так пробу уже негде ставить, мать, потому как сын твой – убийца. Поняла?!

Мысленно ахнув, она опасливо покосилась на входную дверь и тут же прикрыла его жесткие губы ладонью. – Чего плетешь-то, дурила?! Напился, так и сиди молчи! Убийца он!.. Похлеще тебя убийцы на свободе гуляют, и ничего. А ты кого убил? На войне все убивали. Вот и ты убивал. Идем-ка лучше в постель. – Вера Васильевна, кряхтя, поднялась и, подхватив сына под мышки, волоком потащила его в комнату.

Данила ей не помогал, но и не сопротивлялся. Позволил снять с себя грязную одежду и с горем пополам вскарабкался на диван.

– Ты подреми пока, – засуетилась мать, сворачивая его грязную одежду в большой комок. – А я пойду замочу все...

Она ушла, оставив его одного, и до Данилы донесся звук открываемой в ванной воды и грохот тазов о ванну. Искренне надеясь на то, что мать там провозится достаточно продолжительное время, он просчитался. Потому как возникла она перед ним через считанные минуты. Молча села у него в ногах. Подперла пухлый подбородок ладонью и уставилась на него взглядом прокурора.

– Ну что ты на меня так смотришь?! – взорвался он совсем скоро. – Чего ты хочешь?! Каких слов покаянных ждешь от меня?! Раскаяния?! Его не будет! Потому как не виноват я ни в чем, поняла?! Не виноват!

– Не ори, поняла. – Вера Васильевна скорбно поджала губы и принялась теребить край передника. – Только скажи-ка мне, сынок мой дорогой, как ты со всем этим жить собираешься дальше?

– С чем с этим? – нервно вскинулся Данила и в ярости шарахнул кулаком о бетонную стену. – С чем с этим, мать?! Те, кого я отправил раньше времени на тот свет, сами туда усиленно просились, понимаешь? Им ни милиция, ни совесть, ни прокурор были не указ. С ними только так можно и возможно было поступать.

– Это кто же тебя так надоумил? Кто же стал для тебя дланью господней, указующей, что и как нужно делать с людьми?! Уж не сам ли всевышний? Чего молчишь, паразит?! Отвечай матери: по какому такому праву кто-то поступил так с моим ребенком? Кто послал его убивать в мирное время? Кто позволил этому судье-невидимке использовать моего сына, для которого я от себя куски отрывала, в таких гнусных целях?!

Вот уж чего не ожидал от матери Данила, так это подобной пламенной речи. Простая русская женщина, всю свою жизнь протащившая на своем горбу воз неисчерпаемых жизненных проблем, не видевшая ничего дальше своего носа, узнающая о смене погоды, денег и правительства лишь в очередях, и вдруг такое...

– Так получилось, мать, – просто ответил Данила.

Он не нашелся, что еще ей ответить. Все слова были сейчас никчемны перед материнским горем за несостоявшуюся жизнь сына. Она, против обыкновения, даже плакать не могла. Глаза оставались сухими, выражение их скорбным, а взгляд их опалял его похлеще огня...

– Прости меня, мать. Прости за все. – Данила протянул руку и, взяв ее ладонь в свою, слегка сжал. – Сейчас уже поздно. Слишком поздно. Я через все переступил, через все и через всех. И через тебя. И... даже через нее...

Выдержка ему изменила, и Данила уткнулся лицом в подушку. Плечи его завздрагивали, и мать услышала его сдавленные, по-мужски скупые стоны.

– Чего же теперь орать? Слезами горю еще никто помочь не смог, – без былой жалости и с удивительной для самой себя твердостью произнесла Вера Васильевна. – Слышь, Даня, что я тебе скажу...

Данила мгновенно затих, поразившись тому, каким тоном произнесла мать последние слова.

– Я тут думала на досуге и немного поняла, во что ты вляпался, – медленно начала мать, уставясь невидящим взглядом в стену напротив. – Что-то у тебя вокруг Элки этой закручено, ведь так?

Он промолчал, но то, что не стал ничего отрицать, ее вдохновило.

– Спасать тебе ее надо, шалаву эту.

– Кого? – Не сразу понял он хмельным своим разумом, развернувшись к матери и уставившись на нее, насупив брови.

– Кого, кого, – ворчливо пробубнила она. – Элку, кого же еще! Думаю, что влипла она в историю похлеще, чем ты.

Данила понимающе хмыкнул и с одобрением пробормотал:

– А ты, мать, не так проста, как я думал раньше. С чего же, интересно, ты такой вывод сделала?

– С того! – огрызнулась та, узрев в его словах насмешку. – Пропала она, зазноба твоя!

– Как пропала?

– А так! Исчезла, и нету. Вот уже два дня, как нету. Прямо в тот день и пропала, как ты ее... – Она шлепнула его ладонью по заросшей щетиной щеке. – Кобель бесстыжий! Я уж было подумала, что она руки на себя наложила из-за тебя, мерзавца.

– Ладно, хорош! – грубо оборвал ее сын, увернувшись от очередной пощечины, которой она хотела было его наградить. – Рассказывай лучше побыстрее!

– Ну, узнала я, значит, обо всем и душой заболела. Не приведи господи тебе от своих детей такого дождаться... коли они у тебя когда-нибудь будут. – Вера Васильевна укоризненно погрозила ему кулаком. – Мучилась я, мучилась, да давай к ней в дверь звонить. Только она и раньше мне не открывала, хотя и дома была, а тут разве откроет. А на другой день смотрю, дверь-то и приоткрыта. Я ее толкнула и зову девку по имени. А в ответ тишина. Я прошла в прихожку, там ничего не видно, темно. А сердце словно сбесилось, стучит. Страшно мне было, Даня. Жутко было. Думаю, сейчас зайду, а она, не приведи господи, в петле мотается. Только не было ее дома.

– А с чего же дверь открыта?

Удивительной особенностью обладал организм Данилы. Стоило только ситуации измениться и принять очертания надвигающейся беды, как он мгновенно группировался и хмель из его головы выветривался, не оставляя никаких следов.

Вот и сейчас Вера Васильевна не без удивления взирала на собственное чадо, с самым серьезным и трезвым видом внимавшее ее рассказу, будто бы и не его полчаса назад притащили на ее порог едва ли не бездыханного.

– Ты не перебивай, а слушай. Я почти все комнаты обошла: нигде и никого. Потом слышу шорох какой-то. Дверь в ванную открыла, а он, голубчик, стоит и морда вся в мыльной пене.

– Чего?!

– Вроде бриться собрался, говорю! В руке станок бритвенный, морду намыливает и весело так мне подмигивает. Говорит, ты чего, мать? Я про Элку спросила, а он мне говорит, что она в магазин ушла. Только врал он, Даня, точно врал. Он и сам туда попал непонятно как и непонятно зачем. А Элка пропала, поверь мне. Спасать ее надо!

– Придумываешь ты все, мать, – сник мгновенно Данила, стоило матери упомянуть о незнакомце в ванной комнате Эльмиры, застигнутом за столь интимным занятием. – Может, и ушла она, а дверь не заперла, потому как гость у нее был. Он пошел бриться. Дверь сквозняком приоткрыло, он и не слышал. Все сходится.

– Ничего не сходится, сынок! Ничего! – Вера Васильевна гневно задышала, негодуя на непонятливость сына, не желающего замечать ничего странного в том, что ее поразило до глубины души. – Кто, скажи мне, будет бриться в уличных ботинках у себя в ванной? Молчишь? То-то же! А куртку на крючочек повесил, вроде я совсем дура безмозглая!

– Какую куртку?

– В какой пришел, в какой потом и ушел. Кожаная зеленоватая такая. Висит под полотенцем. А на ногах ботинки сырые. Что скажешь?

– Да-а, тут есть над чем подумать, – вновь оживился Данила. – В куртке да в ботинках бриться мало кто в ванную ходит.

– Так он и не побрился вовсе. Я же за ним проследила. Морду вытер и ушел. А я за ним в глазок наблюдала. И знаешь куда пошел?

– Куда?

– В дом напротив. В средний подъезд вошел...

– Какой он из себя? Такой высокий приторный красавчик?

– Нет. Обычный совсем, среднего роста и с залысинами большими. Так что делать будем, Даня? Что с девкой-то? Пропадет ведь, шалашовка.

– Что делать, что делать? – Данила принялся потирать пощипывающие глаза. – Искать будем, что же еще! А там что хочет, то пусть и делает со мной. Хочет, в тюрьму отправляет. Хочет, еще что. Теперь это в ее воле: казнить меня или миловать.

Глава 22

– Ты хотел заняться любовью с родной сестрой?! – Драматизм в голосе Анны вывел его из оцепенения.

– Да, наверное... – Вениамин повернулся к ней и оценивающе смерил ее взглядом. – Тебя это шокирует?

– Гм... Вообще-то меня достаточно сложно чем-либо удивить, но... – Она заученно переплела длинные стройные ноги и слегка откинулась от него, выставляя на обозрение красивое тело. – Все это не совсем обычно. К тому же...

– К тому же?

– Ты мне что-то недоговариваешь. Что-то такое, в чем тебе, возможно, стыдно признаться даже самому себе. Я не права? – Заметив, что выражение глаз Вениамина несколько сменилось, перестав быть холодным и отстраненным, она соскользнула с тахты и медленно двинулась по комнате, подбирая с пола разбросанные вещи. – У меня так вообще сложилось впечатление, что к этой девушке ты испытываешь чувство, сильно отдающее ревностной какой-то завистью. Опять оговорюсь – мне сложно судить, не зная всей подоплеки этой трагедии.

– Трагедии?

– Именно! – Анна вышла из комнаты, неся перед собой одежду, и тут же вернулась, быстренько развесив ее в прихожей на вешалке. – В этом твоя трагедия, Алик. Хотя думается мне, что это не твое.

– Вениамин... Меня зовут Вениамин, – пробормотал он с некоторой долей замешательства и, уловив ее недоверчивую усмешку, поспешил уверить: – Честно! Аликом звали его... моего отца.

– А... понятно... Он не жил с тобой?

– Нет.

– Вся его любовь, нежность и забота были направлены на эту красивую, избалованную сучку? Все его подарки, а самое главное, он сам присутствовал в ее жизни, а не в твоей, не так ли?

– Приблизительно так. – Он согласно кивнул, незаметно для самого себя вновь приходя в возбуждение от близкого присутствия красивой женщины, которая к тому же интриговала его своей проницательностью. – За исключением того, что она не была избалованной. Понимаешь, в чем дело... Она вполне нормальная девчонка. Без всяческих вывертов капризного ребенка, к тому же единственного в зажиточной семье.

– Что тебя и бесило больше всего, так? – Анна понимающе хмыкнула, вновь усаживаясь рядом с ним. – Тебе хотелось, чтобы она была гадкой, капризной, сволочной и так далее и тому подобное, а она как раз полная противоположность тому, какой ты себе нарисовал ее в своем воображении. Да, Веня, вляпался ты, спору нет. А ты никогда не хотел поговорить с ней откровенно? Ты вообще-то знаком с ней?

Он кивнул утвердительно и обессиленно рухнул на подушку. Анна тихо прилегла рядом, но, уперев локоть в подушку, продолжала внимательно рассматривать его лицо.

Парень ей нравился. Пусть поначалу она и была разочарована его неожиданным признанием и желанием использовать ее в роли живой резиновой куклы, но это опять же был не самый худший вариант. Куда пакостнее быть объектом выплеска чьих-то извращенных фантазий, после которых так и хочется сунуть свое тело в хороший отбеливатель и продержать его в нем часа два. В случае с ним все было иначе, необычно как-то и чем-то даже роднило его с ней. Непонятное ощущение близости она испытала еще тогда, когда он с силой тискал ее тело и едва ли не со слезами выкрикивал имя той девушки. Да, ее окатило в самый первый момент волной разочарования, но это только поначалу. Затем же ей стало жаль его. Потому как с ней все последние годы происходило нечто похожее. Она так же, как и он, шла по жизни, слепо ведомая своей страстью, которая, будь ее воля, была бы направлена лишь на одного человека. На человека, любить которого у нее не было права.

– Хочешь послушать историю моей жизни? – подал вдруг голос Вениамин.

– Хочу. – Анна пристроила свою головку на его плече, по которому он гостеприимно похлопал ладонью. – У нас ведь есть время, ты не торопишься?

– Не знаю. Я уже ничего о себе не знаю. Даже затрудняюсь ответить, куда я пойду, покинув твою квартиру. Ладно, слушай...

Анна оказалась очень дисциплинированной слушательницей. Она ни разу не перебила его. Ни разу не задала ни одного встречного вопроса. Единственное, на что она осмеливалась, так это вскидывать голову в моменты, особенно сильно взволновавшие ее, и внимательно вглядываться в выражение его лица.

– Тебе не надоело меня слушать? – закончил он час спустя. – Я тебя не утомил?

– Нет, – совершенно искренне ответила Анна и, сладко зевнув, потянулась. – Может, поспим немного?

– Устала?

– Есть немного. Целую смену откардебалетить на сцене, это похлеще, чем у станка постоять. К тому же с полуночи до двух народу было – не продохнуть. Мужики слетелись, словно мухи на мед, и липли без конца...

Девушка свернулась калачиком рядом с Вениамином и почти сразу отключилась. Он заботливо накинул на нее край одеяла и прижал к себе. Сказать кому, что ему тепло и покойно рядом с этой проституткой, не поверили бы. Вениамин слыл среди друзей эстетом в вопросе выбора партнерш для секса. Другое дело, когда работал в модельном бизнесе. Там музыку заказывали те, кто платил. Потом же, когда обрел стабильное и независимое материальное положение, он никогда не опускался до второсортных дамочек или, упаси господи, до танцовщиц из стриптиз-баров третьего разряда. Если уж это была проститутка, то непременно элитная. С образованием, со знанием языка, умеющая поддержать интересную беседу и сведущая в вопросах культуры, искусства, возможно, даже и математики. С такими женщинами Вениамин встречался лишь единожды и выжимал из них все, за что были заплачены деньги (причем немалые). Образованным жрицам любви он устраивал экзамен в разных отраслях знаний – от живописи и кино до теории относительности. Секс был апогеем после столь изысканной муштрующей прелюдии. Ему отводилось несоразмерно короткое время, и спустя полчаса, самое большое – час, он выставлял даму за дверь. Вениамину хотелось поскорее избавиться от посягательства на святая святых – на его территорию, которую он пометил и делить которую ни с кем не собирался. И уж тем более никогда не приходила ему в голову мысль пускаться в подобных случаях в откровения. Откуда вдруг сегодня возникла в нем такая потребность – вспороть все самые грязные и потаенные швы своей изрубцованной души, – Вениамин и сам затруднялся ответить.

Может быть, виной тому была Эльмира, оставленная им на окраине города в домике-развалюхе, обессиленно упавшая на кровать, сделавшись при этом до отвращения слабой и соблазнительной.

Да, ему удалось в тот момент подавить в себе гнусное желание растоптать ее, отомстить за свое ущемленное детство. За то, что, приблизив его к себе, отец так и не попытался стать для него настоящим отцом, называя при всех только лишь партнером. А ведь он даже во сне видел выражение ее глаз в тот момент, когда он признается ей после дьявольской вакханалии, что он ее родной брат. Видел вспыхнувший ужас, затопивший их чистейшую синеву. Видел отвращение, которое (чего греха таить) и сам к себе испытывал в моменты подобной мерзкой слабости...

С чего-то же он разговорился, черти бы их всех побрали!!! Что-то же его сподвигло выплеснуть все из себя?! Неужели эта бесхитростная девчонка возымела на него такое влияние?! Эта дешевая девка, готовая за лишнюю сотню долларов пахать в три смены на постыдном ложе продажной любви!

Вениамин скосил глаза вниз и чуть в сторону, но рассмотреть ее лица не сумел. Волосы плотным облаком накрыли его, лишая его такой возможности. Он попытался было смести их в сторону, но Анна обеспокоенно заворочалась во сне, и парень оставил свои попытки. Пусть спит. Пусть отдыхает после трудов неправедных и даст отдохнуть ему от необходимости выслушивать ее инквизиторские выводы, переворачивающие все с ног на голову...

– Который час? – пробормотала она вдруг еле слышно. – Почему ты не спишь?

– Не знаю. – Он вдруг наклонился и поцеловал ее в макушку, чем удивил и ее, и себя в не меньшей степени. – Не спится что-то.

– Ты так вздыхаешь... – Анна потянулась, прижимаясь к нему плотнее, и сладко зевнула. – Спокойно как, Венечка! Почему мне так спокойно? Я даже проснулась от непонятного чувства какого-то. Проснулась, а в ухо мне сердце твое стучит. Тук-тук, тук-тук, славно так, надежно. Идиотизм, да?

– Да... нет, вообще-то. – Он недоуменно дернул плечами. – Мне тоже спокойно отчего-то, хотя земля должна в настоящий момент гореть у меня под ногами. Странная ты, Анька. Ты прости, но на шлюху ты мало похожа...

– Хотя и шлюха, – обреченно закончила она за него. – Договаривай, договаривай, я не обижусь. Я пойму.

– Все-то ты понимаешь. – Вениамин подтянул ее повыше и, затащив на себя, жарко задышал ей в ухо. – Тогда ответь мне, прорицательница, почему мне хочется тебя целовать, хотя я ни разу не целовал проститутку?!

– Ну... наверное, потому что я хорошая. – Она слабо улыбнулась, глядя на него излишне серьезными глазами. – И я не похожа на других представительниц моей профессии. И еще, мне кажется, мы с тобой в чем-то похожи.

– Да? И в чем же?

Она действительно занимала его все больше и больше. Анна не казалась чересчур мудреной, когда женщина из желания набить себе цену накручивает вокруг своего откровенного примитивизма этакий кокон таинственности и неприступности. Она была проста, без затей, и в то же время от нее трудно было оторваться. Может, глаза ее были тому виной? Умный прямой взгляд. Все схватывающий на лету, все понимающий и все умеющий простить...

– Веня, а ты способен совершить безрассудство? – вместо того чтобы ответить на его вопрос, поинтересовалась она вдруг со шкодливой улыбкой.

– Не знаю, – честно ответил он. – Смотря какое. Может быть, и способен, а может, и нет. Все зависит от обстоятельств. Бывает, что они крепко хватают за горло и спасти ситуацию может, только безрассудство.

– А разве сейчас обстоятельства складываются в твою пользу? – загадочно заблестела она глазами и поцеловала его в щеку.

– Нет, сейчас тупик. Выражусь грубее и точнее – я в дерьме по уши.

– Коли так, значит, обстоятельства способствуют тому, чтобы подвигнуть тебя на безрассудство, правильно?

– Ну... так, или почти так, – все еще не понимая, куда она клонит, ответил Вениамин, не забывая поглаживать ее по спине и ягодицам. – А чего ты хотела?

И тут Анна, смущенно заморгав большими зелеными глазищами, еле слышно его попросила:

– Возьми меня замуж... пожалуйста!

Глава 23

Потехин Альберт появился в его жизни года три назад, и его появление сразу ознаменовалось целой сетью трагических событий. Он, подобно зловещей комете, расчертил безоблачный небосклон его существования на две половины. Он мгновенно уничтожил все хорошее и щедро засеял ниву его славной и честной жизни сплошными несчастьями. Но ему и этого было мало, он даже из могилы продолжает гадить ему, словно сгоревшая небесная пришелица до сих пор продолжает чадить своим мерзким хвостом.

Гончаров Виталий Эдуардович плакал, не пряча слез от домработницы, облокотившейся о притолоку и глазами, полными сострадания, взиравшей сейчас на своего Виталика. Спина его ссутулилась, локти распластались на рабочем столе его домашнего кабинета. Седая голова упала на сцепленные кисти рук, а плечи судорожно вздрагивали.

– Я не могу больше, баба Таня! Я больше не могу! Все ушли!!! Я совсем один! Почему они, а не я?! Мне больно!!! Теперь еще и Валя...

Он глухо бормотал что-то в стол, но она не слышала. Она просто стояла, тихонько вторила его плачу и жалела всем сердцем этого такого сильного на вид мужчину.

Произошло что-то страшное, что-то такое, что заставило его примчаться раньше времени с работы, запереться в своем кабинете и бесноваться там в течение часа. Лишь когда он затих, она осмелилась открыть дверь своим ключом. Вид разбитого горем Виталика больно ударил ей в сердце, но она была мудрой и старой, поэтому тихонько встала и принялась терпеливо ждать, когда он выльет из себя горечь и злость вместе со слезами. Потом он будет молчать. Долго молчать. После смерти Леночки он молчал месяц, после смерти Софьи Егоровны – недели две. А потом кому-то будет плохо. Так же плохо, как и ему сейчас, или много хуже. Нужно только дать ему время вновь обрести себя. Вновь стать сильным, чтобы наказать своих обидчиков, которых с каждым днем становилось все больше и больше...

– Этот мерзавец! – Гончаров поднял голову от стола и затряс кулаками, угрожая невидимому противнику. – Он до сих пор жив!!! Я не могу поверить, что его больше нет! Он жив в своих детях! Понимаешь, баба Таня, он оставил свою подлость им в наследство, и зло продолжает плодиться! И сколько бы ни прошло лет, оно не закончится, пока... Точно! Нужно испепелить это дьявольское семя! Нужно их всех уничтожить. Иначе не будет мне покоя за моих неотмщенных родных людей...

Он снова заплакал, прикрывшись ладонями, показавшись ей вдруг старым и немощным. Разве сумеет он в одиночку одолеть вражью силу, что погубила всю его жизнь?! Разве это ему по силам?!

– Я справлюсь, будь уверена! – Виталий Эдуардович будто прочел ее мысли. Спина его резко выпрямилась, кулаки вновь сжались, и он принялся барабанить ими по столу, чеканя каждое слово: – Я найду их всех: и девку, и парня! Я заставлю их рыдать кровавыми слезами! Я заставлю их молить о пощаде, но пощады не будет. Как не было пощады никому из моих близких... Эх, Валечка, Валечка! Зачем ты пошел туда, зачем?..

Сообщение о взрыве на квартире Потехиных и гибели Валентина застигло его сегодня в полдень. Почему-то именно это время судьба выбирала для того, чтобы нанести ему очередной сокрушительный удар. Именно это полуденное безмятежное для многих людей время стало для Гончарова тем страшным временным рубежом, что расчерчивает жизнь на две половины: «до» и «после».

Не помня себя, он прервал совещание и, сказавшись больным, помчался домой, словно в родных стенах мог найти утешение. Но дома стало еще хуже. Со снимков на стенах на него смотрели улыбающиеся лица покойной жены и дочери, словно укоряя в том, что он еще жив. Словно обвиняя его в том, что возмездие, истинное возмездие, так и не свершилось. Сердце его кровоточило. Он чувствовал себя иудой, предавшим ради высоких идеалов то, что должен был беречь в первую очередь...

Попробуй сейчас доказать самому себе, что близкие твои погибли не из-за того, что ты вовремя не смог перешагнуть через пресловутое понятие порядочности, а из-за чего-то другого. Из-за того, например, что многие называют судьбой, или, скажем, стечением обстоятельств.

Нет, он знал, что это не так. Как был уверен в том, что истинным виновников всех его бед был один-единственный человек – Потехин Альберт. И даже не столько он сам, сколько его неуемная алчность, диктовавшая ему свою волю и заставляющая творить зло во имя денег.

К тому времени, когда Гончаров познакомился с этим дьяволом в обличье человека, за Потехиным уже тянулась недобрая слава. Некоторые его побаивались, другие старательно избегали, а кому этого сделать вовремя не удавалось, подпадали под его влияние, мощное, как пресс, вырваться из-под которого не мог никто.

Гончарова Потехин подмять под себя не мог, слишком уж влиятельной была та структура, где служил Виталий Эдуардович. И однажды, явившись к нему в кабинет с сально-приторной улыбочкой, Алик попросил помочь ему, ни больше ни меньше.

– Этот Генка Симаков... – Потехин вожделенно потирал руки. – Это же какой куш можно иметь, Виталий Эдуардович, коли войти с ним в долю.

– А кто мешает? – не сразу понял его Гончаров.

– Так не подпускает он никого к себе. Окопался, ювелир проклятый, словно жук навозный, и лишь ухмыляется в ответ на мои деловые предложения. Я уж к нему и так и эдак, а он ни в какую!

– Ну, а я-то здесь при чем? – попытался изобразить недоумение Виталий Эдуардович, хотя проблема гостя становилась ему более-менее понятной. – Вы – деловые люди и всегда между собой сумеете договориться.

– Не получается! – обрадовался непонятно чему тогда Потехин и ударил рукой об руку. – И ведь что придумал, стервец!..

– Что же? – прикрылся Гончаров непроницаемым взглядом.

– «Крыша» у меня, говорит, настолько надежная, что никому ее не перепрыгнуть. И перстом в вашу сторону указывает. Я-то было ему не поверил, думал – блефует. Но из надежных источников вдруг узнаю, что это правда! И что мощный покровитель нашего ювелира – это не кто иной, как всеми уважаемый...

– И что дальше? – неприветливо перебил его хозяин кабинета и выразительно посмотрел на стенные часы, мерно размахивающие маятником. – Ваша осведомленность, конечно же, вызывает невольное восхищение, но ничего не меняет. Ситуация останется прежней, дорогой вы наш Альберт, не знаю, как вас по отчеству. Если это все, о чем вы хотели поговорить со мной, то, думаю, вам пора.

Потехин несколько минут молчал, криво ухмыляясь. Затем, когда нетерпение Гончарова стало более чем очевидным, встал со стула. Стер с лица недобрый оскал и, протянув руку, принялся прощаться:

– Всего доброго, Виталий Эдуардович, всего доброго. Извините, что отнял у вас время. Думал, что достигнем понимания, но коли не судьба, так тому и быть...

Гончаров пожал протянутую руку, поражаясь про себя силе длинных, можно сказать, даже изящных пальцев, и почти приветливо попросил:

– Не тронь его больше, Альберт. Не нужно. С тебя и так достаточно. Не бедствуешь.

– Понял, конечно же! – Потехин примирительным жестом выставил обе ладони вперед. – Попытка не пытка, спрос не беда, так ведь? Ну, будем здоровы...

Он ушел, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и неприятное, непроходящее чувство недовольства собой. Гончаров, как мог, пытался заглушить его, на все лады успокаивая себя тем, что не так страшен черт, как его малюют. Что не такой величины этот «дон Корлеоне», каковым хочет казаться. Что никогда не посмеет он поднять руку на него и на все то, что находится под его защитой.

Но Гончаров просчитался...

Беда нагрянула неожиданно и совсем не с той стороны, откуда, казалось бы, должна была нагрянуть. Те дни были заполнены предвыборной гонкой. Виталий Эдуардович редко бывал дома, мало общался с семьей. Но, как ему тогда казалось, телефонных разговоров вполне достаточно для того, чтобы быть в курсе происходящего. Он сильно ошибался. Он недооценил силы своего противника, как недооценил и всей мощи его коварства.

– Эти снимки должны будут тебя утешить...

Потехин швырнул ему на стол толстый пакет с фотографиями. Как он нашел ту квартиру, где они работали, готовясь к выборам, оставалось загадкой. Но когда явился туда без предупреждения и без должной вежливой улыбки на красивой холеной физиономии, Гончаров разволновался. Когда же ему на стол лег этот толстый пакет, волнение достигло апогея. Трясущимися пальцами он надорвал плотную бумагу, и на стол веером посыпались непристойные снимки, главным персонажем которых была его дочь. Его маленькая белокурая Ленка, которую он боготворил с рождения и за которую был готов кровь отдать по капле. Первым желанием было порвать все это, не смотреть, чтобы не утонуть в волнах брезгливости, что принялись захлестывать его с головой. Но потом, подстегиваемый непонятно каким дьявольским наваждением, он посмотрел все до единого.

Надо было отдать должное этому Князю Тьмы, он постарался на славу. Мало того что превратил его невинное дитя в распутную шлюху (Гончаров насчитал пятерых партнеров, пользующих ее в различных комбинациях). Так он еще и приучил ее к наркотикам. С десяток снимков свидетельствовали об этом: жгут, шприц, вздувшиеся венки, поплывший взгляд, с трудом фокусирующийся на объективе. Это был его и не его ребенок. Он не узнавал ее, он смотрел на ее распятое под «жеребцами» тельце и не мог подавить гадливости.

– Что тебе нужно, чудовище?! – только и смог он выдавить полчаса спустя.

– Отдай мне Симакова, – просто, без лишней суеты потребовал Потехин и, кивнув на фото, разбросанные на столе, посетовал: – Каково будет твоим избирателям... А они ведь тебя боготворят. Да, думаю, и работы лишишься, а что уж говорить об уважении...

– Ты убил ее! – простонал тогда Виталий Эдуардович, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться Потехину в горло. – Она потеряна для самой себя, для общества...

– Не нужно так драматизировать, – цинично заметил Потехин. – Укололась она всего лишь пару-тройку раз, это не страшно. Привыкнуть не успела. Ну а что касается секса с этими парнями... Извини, брат, но она так просила еще и еще... И к тому же в этом ее вины нет, это ты предал ее, Виталя. Ты! Ты не согласился на мои условия. Ты пожалел своего друга-приятеля и пожертвовал дочерью...

Гончаров был сломлен. Он был растоптан. Он ненавидел всех в тот самый момент: Потехина, себя, Лену, жену, которая не смогла усмотреть за дочерью, предостеречь. Он не хотел больше жить, и лишь самодовольство на физиономии врага удержало его в тот момент от самоубийства. Но Лена...

Девочка не выдержала. Когда он швырнул ей в лицо обвинения вместе с фотографиями, она побледнела и молча ушла к себе в комнату. Битых два часа жена пыталась уговорить ее открыть дверь, на коленях умоляя его простить неразумную девочку и выломать дверь наконец. Он был неумолим и все, на что оказался способен в тот момент, – это громко хлопнуть дверью и уйти из дома.

Он бродил сонными улицами до утра, подолгу останавливаясь у сверкающей витрины ювелирного магазина, принадлежащего Симакову. Мужик хотел работать честно. Не хотел идти на поводу у криминала и вершить темные дела. Что же... придется ювелиру расстаться со своей розовой мечтой, потому как он отрекся и от него тоже. Хотя спасать теперь уже было нечего.

Леночка покончила с собой через неделю после выборов. Все это время она не выходила из своей комнаты. Тарелки с обедами и завтраками оставались нетронутыми. А в один из светлых весенних дней она повесилась, перекинув веревку через трубу центрального отопления.

Жена пережила ее ровно на один месяц. Умерла от инфаркта. Причину смерти констатировал патолого-анатом. Раньше она никогда не жаловалась на сердце.

Гончаров остался в своей большой квартире наедине со своим непомерным горем. Верная баба Таня не покидала его все это время, боясь, что он, по примеру дочери, покончит с собой. Но он остался жить.