Между волком и собакой. Последнее дело Петрусенко Глебова Ирина

Глава 19

Стрельба за посёлком Рогань началась и завершилась на самом восходе солнца, в пятом часу утра. Два милиционера получили ранения, хорошо не тяжёлые. Диверсантов было четверо. Они приехали ещё затемно на грузовике, остановились в холмах недалеко от моста через маленькую речку, пошли на разведку. Засада уже была на месте, но они её не обнаружили. И как только утренняя заря окрасила небо и стало светлеть, начали выгружать ящики с тротилом и тащить их под мост. Хотя место казалось отдалённым и безлюдным, действовали тихо, почти не нарушая звенящую рассветную тишь.

Конечно, их хотели взять живыми, особенно немецкого шпиона. А он возглавлял лично группу – настолько важным для него было это задание. Не удалось. Бандиты отстреливались отчаянно, а Хартман, понимая, что это – провал, и терять ему нечего, запрыгнул в кабину грузовика, погнал прочь. Кандауров понял: уйдёт, ищи потом! Можно и не найти, наверняка есть где затаиться. Потому и выстрелил по кабине. Попал: разлетелось стекло, машина вильнула, пропахала капотом землю и стала. Так надеялся Дмитрий, что Хартман только ранен. Но нет – тот был мёртв. Пуля попала в голову…

Двое бандитов тоже были убиты. Но одного взяли живым, хотя и раненным, без сознания. В больнице сказали: «Не смертельно». Через сутки бандит пришёл в себя, и сразу же стал отвечать на все вопросы, рассказывая всё, выдавая всех. Но прошедшие сутки, как и опасались оперативники, дали Брысю фору. Один частный дом на посёлке Павловка оказался пуст. Исчез и хозяин его, одинокий пожилой мужчина. По словам раненного бандита, был этот человек и сам уголовником, а дом его – главным «сходом». Это было удобно, потому что посёлок был местом тихим, уединённым, и, в то же время, – совсем рядом с центром города.

Раненого звали Валентин Рияка, кличка – Пискун. Если бы его увидел Володя Кандауров, сразу бы узнал своего знакомого, прозванного Сявкой. Впрочем, Дмитрий, допрашивая раненого, скоро и сам догадался – именно о нём рассказывал сын. И порадовался: похоже, этот бандит был связным между Хартманом и Брысём. Значит, мог знать какие-то другие контакты шпиона…

Назвал Сявка и ещё одно место, где бандиты собирались, более отдалённое, на посёлке Залютино. Там, в старом деревянном доме, среди двора, заваленного хламом со свалок, приехавшие милиционеры нашли хозяина. Пожилой мужчина был глух и, как говорят в народе, «придурковат». От него мало чего добились. Бандиты приходили в этот дом по два-три человека, иногда оставались ночевать, иногда что-то обсуждали, кого-то поджидали. Бывало, приносили что-то в больших сумках, чемоданах – ненадолго. Хозяину давали продукты, он и был рад…

Своих подельников Сявка знал по кличкам. Уверял, что всех никогда не видел – лишь нескольких. Оказалось, члены банды в быту друг с другом не общались, собирались только для дела. Как? Есть у Брыся некий Витька-шнырь, вот его главарь посылал, когда надо было сход объявить. Сколько всего человек в банде, и кто где обитает, знали лишь Брысь да этот Витёк.

Кандауров и Зарудный допрашивали Рияку уже в тюремном лазарете. Это был допрос под протокол: Дмитрий задавал вопросы, Зарудный, приставив стул к тумбочке, вёл запись. Но вот Кандауров тронул Григория за плечо, тот положил ручку, и они оба подвинули стулья ближе к кровати.

– А теперь давай поговорим о немецком шпионе.

Кандауров спокойно, не отрывая взгляда, смотрел на бандита. Тот заёрзал на койке, тяжело задышал и замотал головой:

– Я не знаю… Брысь сказал ехать с тем человеком… Разве он был шпионом?

Там, у речки Роганка, у моста, ещё отстреливаясь, Сявка видел, как из кабины вытаскивали тело Хартмана. Знал, что убит. Но Дмитрий, усмехнувшись, сказал:

– Понимаешь, что бандитизм, да ещё измена Родине – расстрельные статьи. И не сомневайся, мы знаем о твоей связи с ним. А вот если сумеешь дать какие-то его связи, а значит – помочь, может и учтётся…

Весной, в конце апреля, Брысь познакомил Рияку с немцем. Высокий, самоуверенный молодой мужчина хорошо говорил по-русски, но Сявка сразу понял – иностранец. Главарь сказал: «Будешь у Блондина на подхвате». Сказал и усмехнулся, и потом так называл этого человека. Тому отрекомендовал Сявку, как шустрого, сообразительного: «Повсюду без мыла влезет». «Блондин» тогда сразу же и дал задание. Ему нужно было знать, что за люди обитают в одном подъезде дома на Сумской, около виллы Юзефовича. Сявка потёрся там во дворе, свёл дружбу за бутылкой самогона с неким Степаном. Тот жил, правда, в другом подъезде, но всё обо всех знал. У него на дому была мастерская – лудил, паял, чинил всякую домашнюю утварь. «Куда они без меня», – приговаривал он, рассказывая о своих соседях. Сявка все сведения выложил «Блондину».

Тогда же немец дал ему ключи. В подвале имелась дверь, один ключ был от неё. Но оттуда начинался подземный коридор, в конце которого тоже была дверь, к которой подходил второй ключ. «Блондин» наказал сходить туда, незаметно, конечно. «Это хорошо, что ты в том дворе примелькался, – сказал. – На тебя внимания не обратят». За второй дверью должен быть подземный зал, объяснил. Надо будет там оглядеться, потом рассказать обо всём, что Сявка увидит.

Рияка описал подземный зал, который Дмитрий и Зарудный сами видели, рассказал, как нашёл накрытые брезентом ящики. Был этот брезент так сильно засыпан мусором, пылью, землёй, что бандит понял: к нему давно не притрагивались, очень давно. Когда всё стряхнул и откинул, увидел ящики… «Блондин» явно оказался доволен его отчётом. Больше в этот двор он его не посылал, только совсем недавно снова дал ключи, наказал проверить – всё ли на месте.

При необходимости немец вызывал своего «курьера» очень просто – по почте. Рияка получал обычные почтовые открытки, где ему назначала свидание какая-нибудь «Галя» или «Клава». Никто бы такому не удивился: в своём доме он имел репутацию гуляки и бабника. В основном Сявка носил записки от «Блондина» Брысю, никого другого не знал. Кроме одного случая. Вспомнив его, Рияка обрадовался, заговорил лихорадочно:

– К старику одному, фотографу, он меня брал! А старичок не простой, сам на немецком языке шпарил, я слыхал! В Шляпном переулке!

– Об этом надо вспомнить подробно, – кивнул Кандауров. – Рассказывай с самого начала: когда это было, как встретились с немцем, зачем пошли к фотографу…

Брысь дал своему курьеру запечатанное послание. Сказал: «Как только Блондин объявится, передашь». Не сразу, недели через две пришло почтой послание от «Гали» – приглашение на свидание. У «Блондина» тоже было послание для главаря банды. Когда Сявка протянул ему писульку Брыся, тот явно удивился – не ждал. Сразу прочитал, усмехнулся криво, ненадолго задумался. Потом кивнул, сказал непонятно: «Согласен, теперь можно». Он наказал Сявке идти с ним, и тот сразу сообразил: будет послание для Брыся. Встречи «Блондин» назначал ему в центре города, потому они вскоре вышли к Шляпному переулку. Там, в одном из старых двухэтажных домов, на первом этаже, располагалось фотографическое ателье. Сявка зашёл было следом за немцем, но тот махнул рукой: «Подожди». Но Рияка успел увидеть, как выглянувший из зала для съёмок старик в светлом старомодном костюме кивнул «Блондину».

Чтоб не торчать на улице, Сявка вошёл в маленький пустой дворик, закурил, остановившись у окна. Оказалось, очень удачно остановился. Похоже, это была лаборатория, где проявляли плёнки. Плотная чёрная штора закрывала окно, но была открыта форточка. Сявка услышал, как хлопнула дверь, а потом знакомый голос «Блондина» произнёс: «И где вы их хранили все эти годы?» Бодренький голос охотно объяснил: «Так здесь же очень много фотографических отходов, невостребованных снимков, или неудавшихся. Среди них кто бы на эти обратил внимание?» «Умно, – похвалил немец. – Вы полюбопытствовали, что там?» «Почему же нет! – захихикал старичок. – Пакетик ведь не запечатан». «Это всё равно, – спокойно произнёс «Блондин». – Надо знать место». «А вы не знаете?» – тут же спросил старик. В ответ прозвучало: «Знает тот, кому предназначено». Тут старик что-то сказал на иностранном языке и засмеялся.

– На немецком, – уверенно заявил Сявка. – И тот ему ответил, тоже по-немецки.

– А что, ты немецкий понимаешь? – насмешливо хмыкнул Зарудный.

Бандит помотал забинтованной головой, выдавил подобострастную улыбку:

– Та не-е… В кино слыхал, да по радио. Так они и булькотели, похоже…

Да, подумал Дмитрий, в радиопередачах, в документальной кинохронике сейчас часто можно услышать немецкую речь, когда идут записи с гитлеровских сборищ, парадов, речей. Да и в некоторых художественных фильмах… Гриша Зарудный вспомнил, видимо, о том же, потому что спросил с иронией:

– Кино, значит, любишь? «Границу на замке» смотрел? «Партийный билет»? Интересно было? Особенно когда таким, как ты, руки заламывали! И шпионов ловили. Думал, небось, что только в кино так бывает…

Сявка молчал, съёжившись на койке – жалкий, несчастный. Ловил взгляд оперативников: порадовал ли их рассказом о старике-фотографе? И быстро-быстро заморгал, когда оба встали.

– На сегодня всё, – сказал Кандауров. – Но вопросы ещё будут.

Старика-фотографа взяли в тот же день. Примаков Константин Калистратович не испугался и не удивился. Объяснил:

– Это было неизбежно.

– Пришли бы сами, – сказал Гриша Зарудный.

– А вдруг бы пронесло, – пожал плечами старик.

Он рассказал много интересного. И первое – то, что подтвердило интуитивное, практически бездоказательное предположение Петрусенко. Архитектор Фарнезе был агентом Германской империи в годы Первой мировой войны. А Примаков уже тогда владел известным в городе фотоателье, сам был отличным мастером, или, как его называли, – фотохудожником. Его принимали повсюду: и власти, и аристократия, и купцы-миллионщики, и военное руководство, и творческое общество города. Всем хотелось иметь фотографии, сделанные лично Константином Примаковым – и в самом деле отличные произведения. Он был «своим» повсюду, потому и разговоры при нём велись откровенные. А Фарнезе хорошо платил за выплывшие из таких разговоров интересные сведения.

Постаревший Примаков рассказывал обо всём с ностальгической оживлённостью:

– Я же видел, что всё вокруг прогнило, всё летит в тартарары. Можно сказать, я способствовал падению царского режима, согласитесь! Приближал вашу революционную победу!

Спешно уезжая в семнадцатом году, Фарнезе сказал своему агенту: «Может быть я и сам вернусь, а нет – вас найдут. Ждите». Чтобы ждать было нескучно, уверил, что в Германии, в одном из банков, ему будет положена хорошая сумма под хорошие проценты. И оставил плотный конверт, правда не запечатанный. В конверте – хорошего качества два фотографических снимка. На первом общий вид помещения, явно нежилого, подсобного. На втором – крупным планом один из углов этой комнаты, кирпичная стена… Итальянец сказал только, что конверт заберёт тот, кому Примаков станет служить, как служил ему. Когда появился Хартман, фотограф спросил: «Снимки заберёте?» «Позже, – ответил тот. – Я сам скажу».

От раненого бандита уже было известно, что за снимками Хартман пришёл за два дня до ограбления дома на улице Коцарской. Того самого дома, который до революции принадлежал архитектору Фарнезе, и в котором Брысь нашёл некую шкатулку. А так как фотографии немецкий агент передал через Сявку именно Брысю, вывод напрашивался сам собой. На снимках изображался особняк Фарнезе и стена в подвале, которую взломали при ограблении. Значит Дементий Барысьев и был тот, «кому предназначено» было знать. Что? Да место, где хранились – по всей видимости, – драгоценности.

В тот же день, обсуждая произошедшие события уже всей группой, вместе с Троянцем и Петрусенко, оперативники выстроили наиболее вероятную схему. Германский разведчик Фарнезе, покидая в 17-м бурном году Харьков, оставил некие драгоценности – в камнях или золоте, – в тайнике своего особняка. Скорее всего, часть драгоценностей, предназначенных своему камердинеру и агенту Барысьеву. Не сыну, конечно – отцу. Но где – точно не сказал. Узнать об этом Барысьев-старший должен был из фотографий: уж он-то хорошо знал особняк, не ошибся бы. И понятно: Барысьев должен был поступить в распоряжение другого агента, ведь именно от него ему попадут снимки.

– Думаю, – сказал Троянец, – этот Фарнезе и его хозяева планировали заслать шпиона гораздо раньше. Но возможности не представлялось. И у нас обстановка им не способствовала, да и Германию колобродило. Но вот Гитлер утвердился, пошёл захватывать земли, нацелился сюда…

– Разведка при нём сильно окрепла, – кивнул Викентий Павлович.

– А тут ещё стало известно, что танк в Харькове разрабатывают новейший. Небось вспомнили, что есть здесь агентура.

– Да, Виктор, – поддержал Качуру Дмитрий. – Только Барысьева в живых уже не было. Но, похоже, он всё успел рассказать сыну. Не потому ли тот вернулся в родные места? И как они с Хартманом нашли друг друга?

– Об этом нам может рассказать теперь только Брысь. – Викентий Павлович прошёлся по комнате и после паузы произнёс спокойно, но совершенно уверенно. – Я сам его об этом расспрошу. По-дружески. – Обвёл всех взглядом, улыбнулся в усы. – Что, ребята? Пришло время Шуре Величко возвращаться в город, а мне перебираться в домик у плотины, на Журавлёвке. Говорите, всё готово, лаборатория оборудована? Значит, Борису Аристарховичу Копылову там самое место.

– И всё-таки, Викентий Павлович! Сомневаюсь я, сомневаюсь! И боюсь за вас…

– Не надо, Андрюша, – сказал мягко Петрусенко. – Всё уже обговорили, решили. И потом, не забывай: у моста в машине было всего четыре ящика тротила. А два, значит, остались у Брыся. И когда он говорил там, на Коцарской, что «бабахнет», ох не думаю, что имел в виду наш танк. Что-то своё планирует.

– Да помню я, помню! – Троянец с досадой махнул рукой. – А если всё-таки не придут бандиты к парню? К Александру Величко?

– Явятся! Как только он окажется дома, тут же узнают об этом. Сколько у моста в перестрелке убито? Двое? И Рияка взят. Такие потери в банде надо непременно восполнить. Нет, они Шуру Величко не упустят из виду. Молодой, сильный, спортсмен, и, по их мнению, уже повязан с ними.

– Ну а парень не подведёт? – всё же уточнил Троянец. – Я знаю, вы с ним хорошо поработали, но всё же… Дело сложное, Брысь, похоже, не дурак.

– Риск есть, – вздохнул Петрусенко. – Если бы можно было без Величко обойтись… Но варианта другого нет. А в Шуре я уверен. У него не только мускулатура хорошая, но и голова работает. Вообще он парень толковый.

Викентий Павлович улыбнулся, вспомнив разговор с женой о фильме «Если завтра война», о молодых ребятах. И добавил:

– Наш парень, советский.

Константин Калистратович Примаков хоть и пытался представить себя идейным борцом с царским режимом, на вопрос «Почему продолжал помогать теперь уже врагам советской страны?» – толково ответить не смог. Сказал, что почти за двадцать лет уверился, что о нём забыли. Не ждал уже никого. Но тут же и проговорился: конечно же понимал – у нынешней Германии к Советскому Союзу особый интерес. И когда агент всё же появился, сразу понял – немец. Нет, он не знал ни имени Хартмана, ни профессии. Но при первой же встрече спросил: «Похоже, вы не итальянец?» Спросил по-немецки. И не только потому, что распознал акцент.

– Конечно, у нас тут проходили процессы над разными шпионами – английскими, японскими. Но я понимал, кому мог понадобиться. Он мне тогда по-русски ответил: «Какая вам разница…» – понял мой вопрос.

В общем, жил старый фотограф тихо, незаметно, казался доброжелательным, всем довольным. Но это было не так. Новая страна не стала ему родной, не любил он её. До двадцать восьмого года фотоателье всё ещё принадлежало ему, но потом отошло государству. Правда, он остался при нём и директором, и фотомастером, но воспринимал такое, как насмешку. Разные люди приходили делать снимки, были среди них и руководящие работники, и военные, и ответственные чиновники. Примаков умел располагать к себе, заводить дружбу. И подталкивать разговоры к нужному повороту. Особенно с жёнами своих клиентов, ведь те приходили к нему уже как к старому знакомому, приводили фотографировать детей, соседей, подруг… Всё интересное записывал старый шпион и жалел, что многие сведения пропадают зря. Когда появился немец, многое уже устарело, но кое-что представляло интерес. А Константин Калистратович с воспрянувшим энтузиазмом принялся за сбор информации.

Примаков не знал, что Хартман убит, думал – арестован. Хотя старик казался спокойным, но жить хотел. Потому всё так откровенно и подробно рассказывал. И неожиданно для оперативников открыл им «тайну тротиловых ящиков». Оказывается, именно он, Константин Калистратович, указал немецкому агенту подземное хранилище-склад взрывчатки. А задолго до этого именно он помог спрятать эти ящики в подземелье. В декабре девятнадцатого года.

Где-то в году 1914-м, на пике своей славы фотохудожника, Константин Примаков подружился с издателем Иозефовичем. Не раз делал фотоснимки для его газеты «Южный край», снимал все семейные события и, конечно, прекрасный дом, который все называли «вилла», построенный всего лишь за год до этого. Много раз там бывал. Однажды он разговорился с издателем за рюмочкой коньяка, вспомнил, что осенью минувшего года делал снимки «щеклеевских подземных ходов» – подземной галереи, обнаруженной тогда под домом и магазином господина Щеклеева. Предложил эти снимки для газеты. «Конечно, конечно, – воскликнул Иозефович. – Это очень интересно». А потом вдруг спросил: «Не хотите ли взглянуть на ещё одно подземелье? Никому неизвестное?» И рассказал, что, во время строительства виллы, рабочие наткнулись на подземные ходы прямо здесь. Но он запретил им распространяться – захотел, чтоб у его дома была своя «тайна». И показал другу Константину подземный коридор, большую комнату-зал. Сказал, что планирует устроить здесь нечто грандиозное и поразить городское общество…

В первых числах декабря 19-го года Харьков оставляли последние отряды Добровольческой армии. Через центр города отступал с боями Корниловский ударный полк. Буквально на полчаса, передохнуть, остановились на вилле Иозефовича – здесь ведь был их штаб, а сам хозяин давно покинул эти места. Примаков тоже оказался там. Как истинный фотограф, он делал снимки в это трагическое, поворотное время.

– Для истории, старался для истории! – воскликнул, рассказывая.

И Кандауров невольно тоже вспомнил… Он в те дни был здесь, в Харькове, офицером штаба командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского. Город был охвачен паникой, хаосом: не работал городской транспорт, не функционировал телефонный узел и от этого связи с частями, которые ещё как-то держали оборону, не было. Красные войска кое-где уже вошли на окраины города, отпор настоящий им не оказывался. Да, только марковцы в северной части, и корниловцы в центре города ещё отчаянно сопротивлялись…

А Примаков продолжал говорить о том, что капитан корниловцев, с которым он был знаком, которого снимал в лучшие дни при полном параде, с барышнями под руку, этот капитан, усталый, пропахший порохом, пожаловался ему: «Отстреливаемся, отступаем, всё на себе тащим, никакого транспорта нет. Ящики с тротилом тяжёлые, но ведь не оставлять красной рвани!» «Спрячьте здесь», – предложил Примаков. «Найдут». И тут фотограф вспомнил, воскликнул: «Нет, не найдут! Берите ящики, я покажу кое-что». И повёл капитана и солдат с ящиками тротила в подземелье. На двери в подземный зал выбили замок, спрятали ящики в тёмной нише, накрыли принесённым брезентом. Примаков пообещал капитану, что наладит замок, закроет и замаскирует двери. «Вернёмся – заберём», – сказал корниловец, но в его уставшем голосе не было уверенности. Примаков обещание выполнил: дня через три сам лично врезал новый замок, а двери изнутри и снаружи зашпаклевал штукатуркой, почти не отличимой от цвета стен. Больше туда он никогда не ходил. Из виллы Иозефовича сделать это стало невозможно. Там сразу же обосновалось отделение ЧК, а через несколько лет здание передали Обществу старых большевиков, и оно охранялось. Но Примаков знал и другой ход в подземелье. Когда Иозефович водил его туда на экскурсию, он указал на ответвление подземного коридора: «Здесь можно выйти в крайний подъезд соседнего дома. Но даже жильцы не знают, что из их подвала есть сюда проход».

Ключ от двери в подземный зал Примаков сохранил. И когда появился Хартман, желая выслужиться, рассказал тому о ящиках с тротилом. Тогда немец и забрал у него ключ, подробно выпытав всё о подземелье и ходах в него.

В самом деле, кое-что прояснил фотограф и, по совместительству, приспешник немецких агентов. Вот только нового ничего Примаков не знал. Не было у него и выхода на банду Брыся. А значит, как сказал Викентий Павлович, пора настала Шуре Величко возвращаться в город.

Глава 20

Витёк держал руки в карманах, и Шурка знал точно: у него там нож. Когда шли через пыльное поле, разбитое под огороды, Шурик сказал своему провожатому:

– Не убегу, не бойся.

– Бегаешь ты ловко, – оскалился тот. – Только я метну тебе в спину, не промахнусь.

И показал нож. Шурик насупился, опустил голову, показывая, что его задел намёк на бегство с Коцарской улицы. Дальше шли молча, пока не очутились на склоне оврага. Это был не крутой склон, покрытый густым кустарником и деревьями, пересечённый тропинками. По одной, немного в стороне, поднимались люди, тащили бидоны и бутыли с водой – наверное, к своим огородам.

– О, – воскликнул весело Шурик, – Саржин Яр! Сейчас водички попьём, а то жара, сил нет.

– Попьёшь. – Витёк кивнул на тропинку. – Давай, спускайся.

Саржин Яр был хорошо известен горожанам. Этот длинный овраг тянулся бесконечно долго, был глубок, зарос лесом, в котором можно было и заблудиться. Он отделял центр города от того пустынного района, по которому парни сюда пришли – Павлово поля. А внизу Саржина Яра бил родник, вода которого славилась как минеральная и целебная.

В самый низ, к источнику, как и предполагал Шурик, они не спустились. Тропинка вскоре свернула налево, потом снова разветвилась, и в какой-то момент вывела на уютную, зажатую зарослями поляну. Там, культурно постелив на траве одеяло, сидели два человека. Отдыхали. Сердце у Шурика быстро заколотилось: он узнал цыганистые, тёмными кольцами волосы Брыся. Витёк толкнул в спину – мол, иди, тебя ждут. Шурка подошёл, низко склонив голову.

– А вот и наш спортсмен! – воскликнул Брысь, радушно разводя руки. – Как там у вас девиз есть? Быстрее, выше, сильнее? Да, бегаешь ты, конечно, очень быстро!

– Смандражировал, фраерок, – со злой весёлостью просипел второй человек. – Слинял со стрёмы. Поганое дело.

– Он не понимает тебя, Гроб, – хохотнул Витёк.

– Понял, чего непонятного, – тихо сказал Шурка, поднимая голову. – Ну да, мужик вышел и фонарём на меня…

– У нас это называется западло, – оборвал его Брысь. – За такое юшку пускают.

– Кранты тебе, значит, – вновь просипел второй.

И в тот же момент Шурик непроизвольно всхлипнул: под левую лопатку больно кольнуло остриё. Это Витёк, отступив шаг назад, ткнул в него ножом. В секунду парень представил этот нож – длинное тонкое лезвие… сейчас надавит и достанет до самого сердца… Лоб мгновенно покрылся испариной, но тело сработало автоматически – недаром последние две недели в спортлагере он ходил на занятия самообороны без оружия. Мгновенно присел, одновременно развернувшись и ударяя по руке с ножом. Витёк охнул, так сильно качнулся в сторону, что упал. «Бежать!» – мелькнула мысль. Но Шурка и сам ещё не осознал, что будет делать, как другой нож, в твёрдой руке сипатого бандита, упёрся ему уже в грудь, в солнечное сплетение.

Теперь лицо этого человека оказалось так близко… Сморщенное, старое, со сплющенным носом, покорёженное какой-то кожной болезнью, оно было страшно само по себе. Но этот старик ещё смотрел бешенными, залитыми злостью глазами, рот кривился, обнажая редко торчащие зубы. Как загипнотизированный, парень замер, и только теперь его затрясло от ужаса. Чиркнула, как молния, мысль: «А говорил – не убьют…» Но тут же его рывком к себе развернул Брысь и сказал, явно довольный:

– А ты и правда ловкий! Спортсмен… Во, так и будешь называться «Спортсмен».

Умом Шурка ещё не осознал сказанного, но сердце уже трепыхнулось, успокаиваясь. Крупные капли пота стекали по лбу. И голос его дрожал неподдельно, когда он, затравленно глядя на главаря, быстро заговорил:

– Не убивайте! Я больше никогда… Вот увидите… Я расскажу, мне дядя Лёня говорил, он хотел деньги фальшивые делать. Один старик умеет, он меня водил, я покажу…

Шурка громко всхлипнул и замолчал, преданно глядя на Брыся. Тот из его сумбурной речи мгновенно выделил главное:

– Ну-ка, ну-ка! Иди сюда. Да не трясись, на вот, выпей и успокойся.

Шурик сел на траву рядом с расстеленным одеялом, взял стакан, в который Брысь плеснул из бутылки. «Самогон», понял парень по резкому запаху. Пить не хотелось, да и нельзя было, потому он хлебнул глоток и сильно закашлялся, задыхаясь. Ему даже притворяться не пришлось. Старый бандит, усевшись рядом и опрокинув следом свой стакан, просипел:

– И вмазать не умеет. Давай, допивай!

Но Брысь не обратил внимание на отставленный стакан, смотрел внимательно на Шурку.

– Значит, так я понял. Кролик задумал какое-то дельце без нас провернуть?

Шурик быстро кивнул.

– На это он был мастак, за то и перо получил… Что ты про деньги вякал? – И, прежде чем Шурик начал говорить, кликнул Витька. – Пойди по тропе ниже, посторожи, чтоб какой дурак не завернул сюда.

Рассказ Шуры слушали только двое: Брысь и бандит по кличке Гроб. А парень, сначала робко начал рассказывать, как дядя, во время одной их встреч, расчувствовался, обнял его за плечи: «Шурка, малец! Мы с тобой скоро разбогатеем. Я тут на одного старика надыбал, почти случайно. Вот масть привалила! Я тебя в долю возьму, ты же мой единый племяш. Мы вдвоём да этот старикан всё и сварганим, а всем этим слепим горбатого. Сами такие бабки залепим…»

Шурка уже вошёл в раж, глаза горели. Хрипатый старик цыкнул:

– Слышь, Брысь, картину гонит сопляк.

Но главарь покачал головой:

– Зачем ему выдумывать. Проверить можем. Говоришь, Кролик тебя к этому старику водил? И что о нём рассказывал?

Шурка опять «испугался», втянул голову в плечи. Но на вопрос быстро, с готовностью, закивал:

– Лёня называл его Борисом… Архистаховичем, кажется. Древнее какое-то отчество. И сам старик как из прошлого века. Очки круглые, бородка, говорит культурно. Лёня… дядя Лёня договорился с ним. Говорил – наладим выпуск фальшивых рублей. А этот Борис… ну, старик, сказал: «Да хоть фунтов английских или марок немецких. Только хороший гравер нужен».

– Так что, Кролик точно был уверен: старик сможет?

Уже совсем взбодрившийся Шурка снова заговорил с энтузиазмом.

– Да, точно! Он мне рассказывал, что этот Борис… ещё до революции входил в банду, которую вся царская полиция поймать не могла. Они делали фальшивые деньги разных стран. А старик наукой занимался, чтобы деньги эти не отличить от настоящих. Поймали их аж в Германии. Всех посадили.

– Значит, – протянул Брысь, – отсидел и давно вышел. И что, согласен был снова делом заняться?

– Да, Лёня с ним ещё раньше договорился. А когда мы вместе пришли, то они уже о деле говорили. Какую-то бумагу чтоб достать, и про гравёра.

– А как Кролик его нашёл, Бориса этого?

– Не знаю, – пожал плечами Шурка. – Он мне не рассказывал. А в доме том ну прямо лаборатория. Почище, чем у нас в училище в кабинете химии. Куда там! Столько разных бутылок, банок, аппарат стеклянный, и станок какой-то в углу стоял.

– Может он самогон гонит? – засмеялся Гроб.

Но вдруг выругался с удивлением в голосе и сказал Брысю:

– Так я же эту историю помню! Мне Краб рассказывал о мужике, который деньги фальшивые делал. Он с ним, кажись, в тринадцатом году сидел во Владимирском централе. Точно, и про банду эту говорил – большие дела проворачивали, долго не попадались. А мужик этот такой тихий был, очкарик. Но его не трогали, уважали. Краб гуторил – он мертвяков из земли выкапывал, резал их, кишки доставал.

– Так может, это не тот? – усомнился Брысь. – Причём тут мертвяки? Деньги же фальшивые делал.

– Тот самый, – кивнул Гроб. – Он у них, как пацан говорит, наукой заведовал. Деньги навроде как совершенно натуральные были, такой умелец.

– А сам ты его что, не знал?

– Так я ж во Владимирском не сидел. А с Крабом стыкнулся в Ярославском централе. Его туда перевели. Очень, говорил, умный тот мужик был, про отравы рассказывал. Как в разных странах людей травили, всё больше бабы своих полюбовников.

Брысь помолчал, обдумывая. Налил в свой стакан самогона, выпил. Шурик напряжённо смотрел на главаря. Викентий Павлович был совершенно убеждён, что рассказ заинтересует бандита. Похоже, так и было: то по скулам у него пробегали желваки, то губы кривились, то задумчиво приподнималась бровь. Сипатый бандит за это время дважды выпил, причём наливал в Шуркин стакан, даже не выплеснув то, что там осталось. Но вот Брысь решительно повернулся к парню.

– Где живёт этот Борис?

– На Журавлёвке, у плотины, – с готовностью ответил Шурик. – Я хорошо запомнил.

Брысь негромко свистнул, и почти сразу появился Витёк.

– Как побыстрее дойти до Журавлёвки, к плотине у реки?

– По яру выйдем в городской парк, а там – через кладбище. Но это далеко топать.

Витёк, наверное, был знатоком городских районов, дорог, переулков. Шурка подумал, что, небось, ловко бегает от милиции, знает, куда свернуть, где спрятаться…

– Ничего, – весело ответил главарь. – Мы все молодые, погода хорошая. Прогуляемся.

– А Гроб тоже молодой? – хмыкнул Витёк.

– Ты, баклан, за мной не угонишься, – просипел Гроб. – Давай, фраерок, вставай, покажешь хавиру очкарика.

– Прямо сейчас?

Шурик и вправду немного растерялся, не ожидал такого быстрого действия.

– Вставай, – жёстко сказал Брысь, – чего тянуть.

К первым домам посёлка, который назывался Журавлёвка, компания подошла, когда жара немного спала. Всю дорогу шли по солнцепёку, Витёк бурчал недовольно о том, что устал, Брысь вытирал лоб платком, только Шурик да худой, невысокий, как подросток, Гроб не потеряли бодрости. Кончились мощёные улицы с крепкими, за высокими заборами, домами. Узкая земляная улочка нырнула ближе к реки, от воды потянуло прохладой. Домишки тут были победнее, а то и совсем хлипкие. Почти в самом конце, где уже был слышен гул плотины, на отшибе стоял деревянный дом в два окна. Дощатый забор, местами поваленный, болтающаяся калитка.

– Здесь, – указал Шурик.

Он стукнул в дверь, а потом в окно. Выцветшая занавеска дрогнула, сквозь мутное окно на них внимательно посмотрели. Парня видимо узнали, потому что скоро щёлкнул запор. Хозяин ждал в комнате, стоял у стола, склонив набок голову, рассматривая гостей сквозь круглые стёкла очков. Только теперь, увидав Викентия Павловича, Шурик вздохнул с облегчением – незаметно, конечно, для бандитов. Ему стало легко и радостно. Всю дорогу он был в напряжении: вдруг что-то пойдёт не так, сорвётся, не сложится. Как же тогда быть, что предпринять?.. Но сейчас, сейчас он не сомневался – всё будет отлично!

Шура Величко не знал, конечно же, кто такой Викентий Павлович. Никогда не слышал он о знаменитом в прошлом сыщике Петрусенко, о его интуиции, блестяще раскрытых преступлениях. Не знал, что это дед Володьки Кандаурова – приятеля-соперника по футбольным баталиям. Но с первой же минуты знакомства в кабинете УГРО, парнишка почувствовал необъяснимое доверия и восхищение к этому пожилому человеку. И как только Викентий Павлович оказался рядом, прошли и неуверенность, и внутренняя дрожь, и загнанный вглубь страх перед бандитами.

А ещё Шурка восхитился. Как же преобразился Викентий Павлович! Он вроде и не загримировался, как артист, только очки надел да волосы по-другому зачёсаны. А как будто совсем другой человек! Если бы парень не был готов к тому, что увидит именно его, сам бы не узнал. Чистая, но помятая рубаха, не заправленная в брюки, тапочки на босу ногу. Движения медленные, как сонные. И взгляд равнодушный, ускользающий.

Брысь с любопытством оглядывал комнату, стол, заполненный колбами, пузырьками, банками с различной жидкостью. В одной банке пузырилась, словно кипела, жидкость, тянулись стеклянные трубки.

– Это что? – ткнул пальцем главарь.

– Вы разбираетесь в химических процессах?

Голос хозяина звучал равнодушно – ни удивления, ни насмешки, и даже почти не вопрос.

– Совершенно не разбираюсь, – усмехнулся Брысь.

– Тогда вы не поймёте.

– Ну, ты!.. – шагнул вперёд Витёк, однако Брысь слегка оттолкнул его.

– Вы что, нас не боитесь?

– А чего мне опасаться? – Викентий Павлович пожал плечами. – Вижу, вы не представители карательных органов.

– Точно! – радостно просипел над ухом у главаря Гроб. – Мне Краб гуторил, что этот лепит, как по книге! Вроде профессор какой. Совсем по блатному не говорит. – И, повернувшись к хозяину дома, спросил. – Краба знаешь? Давай, срисуй его.

Петрусенко с трудом сдержал улыбку. В его картотеке были сведения, с подробным описанием, обо всех преступниках, кто имел хоть малейшее отношение к Харькову. А убийца по кличке Краб одно время содержался в Харьковской пересыльной тюрьме. У него не только кличка начиналась на букву «к», но и фамилия – Кравчук. Когда Викентий Павлович искал карточку своего прототипа – Бориса Аристарховича Копылова, – он попутно просматривал, вспоминая, и другие, хранившиеся рядом.

– Хороший человек был, – ответил спокойно. – Мастеровой. Помню, у меня нары сломались, так он починил.

Кравчук до ареста занимался столярным делом. Бандит, задавший вопрос, мог этого и не знать. Но, похоже, знал – покивал головой. А вот он сам был неизвестен Петрусенко, наверное появился в городе недавно. Продолжал смотреть пытливо и недоверчиво, потому Викентий Павлович добавил:

– Очень ловко со столярным инструментом управлялся, хотя рука у него была… – Тут он задумался, словно припоминая. – Да, левая. Всего два пальца на ней осталось.

– Во, как клешня! – подхватил бандит. – Потому и Краб.

Теперь он совсем успокоился. Главарь это тоже увидел, и тоже повеселел. Викентий Павлович понял: сейчас поведёт речь о деле.

– Отчего не спрашиваете, зачем мы пришли?

Викентий Павлович чуть приподнял бровь:

– Так молодого человека я узнал. – Кивнул на Шурика. – Он приходил ко мне с другим молодым человеком. Не знаю, куда тот подевался, не моё дело. Но, думаю, вас интересует то же самое.

– Догадливый. – Брысь кивнул и добавил повелительно. – Витёк, и ты, Спортсмен, давайте на улицу. Посторожите там.

Шурке так хотелось поймать хотя бы один взгляд Викентия Павловича, увидеть, что тот им доволен. Изо всех сил сдерживаясь, низко опустив голову, он направился к двери за Витьком. Так и вышел, не оглянувшись.

Петрусенко с самого начала, готовясь изображать Копылова, убеждал и своих родных, и руководство УГРО, что не найдётся в окружении современной банды человека, знавшего лично старого химика. Он и правда так думал. Тем не менее, был уверен: чем достовернее он будет похож на Бориса Аристарховича во всём: манере поведения, говоре, внешности, – тем больше поверят в него бандиты.

– Это психология, – объяснял он товарищам. – Я должен сам себя ощущать Копыловым, тогда и они не усомнятся.

И вот он оказался прав, причём даже не в психологии, а в реальности. Этот бандит, старый, но ловкий, как обезьяна, с сиплым голосом и испещрённым пороками лицом… Он, оказывается, слышал о Копылове от Краба, запомнил, что тот разговаривал интеллигентно, по-книжному. Потому и поверил…

– Как вас называли на зоне? – спросил Брысь.

– Аптекарь.

Брысь оглянулся на заставленный стеклянной и металлической утварью стол, на продолжающую булькать без всякого подогрева воду в банке, усмехнулся.

– У нас вы будете Химиком.

Викентий Павлович невозмутимо кивнул:

– Приемлю. Значит, хотите заняться изготовлением фальшивых денег? Задача непростая. Сам процесс изготовления мне хорошо знаком. Но это ведь не всё. Наладить надёжную сеть сбыта труднее. Впрочем, – развёл руками, – я в этом ничего не понимаю, эта не было моим делом…

– Разберусь, – заверил Брысь.

И Химик согласно кивнул:

– Да, я понимаю, что вы человек серьёзный. Тот, что приходил до вас, с молодым человеком, был так себе… шнурок. Мне он не нравился, не внушал доверия. Думаю, с вами дело получится.

Они ещё долго разговаривали. А на следующий день, уже под вечер, на этой отдалённой улице, к дому «Копылова» протарахтел грузовик. Брысь с порога сказал хозяину:

– Собирайтесь. Я вас забираю к себе. Пацан, который сюда привёл, уехал на какие-то соревнования. Мало ли, вдруг проговорится. А знает он только ваш адрес. У меня будет надёжно. Вот только выходить никуда вы не будете – такое условие.

Викентий Павлович позволил себе слегка улыбнуться.

– Да мне и не надо никуда ходить. Знаете, приходилось жить в очень уединённых местах. В Польше, помню, на пустынном хуторе, а в Германии – вообще в замке, в горах. Так что мне не привыкать. Главное, чтоб нужные ингридиенты были под рукой.

Брысь мудрёного слова не знал, но приблизительно понял.

– Всё будет, что нужно, – пообещал. – И пожрать вдоволь. Вот эти вам сейчас помогут.

Он указал на зашедших следом двух мужчин. Викентий Павлович замотал головой:

– Нет, нет, свои препараты и колбы я соберу сам. Они пусть выносят стол, табуретку, книги. Ну и станок, поосторожнее… А больше ничего и нет.

Глава 21

Брысь и сам удивлялся тому, что называл Химика на «вы». Причём, с первого момента знакомства. Как-то язык не поворачивался «тыкать», глядя в спокойное, отрешенное лицо. И плавные жесты, и выразительный голос, и построение фраз Бориса Аристарховича завораживали Брыся. Никогда раньше Дементий Барысьев такого человека не встречал, хотя было время, когда он общался не с ворами да убийцами, а и с купцами, и с военным людом. Но вот с учёными – нет, такого не было. Наверное, думал Брысь, от этого у него такое уважение и почтение к Химику. Ловил себя на том, что тянет называть того по имени отчеству.

Не знал, и знать не мог бандит, что не Бориса Аристарховича, а необыкновенное личное обаяние Викентий Павловича Петрусенко так на него действует. И сила духа, и тонкое понимание человеческой натуры, и огромный опыт общения с обитателями криминального мира.

В свои неполные сорок лет Дементий Барысьев знал и вольную, обеспеченную жизнь, и скромную, как говорили новые власти – трудовую, и унижение подконвойным этапом, и снова вольную, разгульную круговерть среди уголовников всех мастей. Он сумел стать тузом в этой колоде благодаря своей жестокости. Но на эту жестокость он имел право. Она родилась тогда, когда отбирали ферму, уводили голодранцы в свою «коммуну» его любимых, им выращенных коней. Копилась по пути от родного хутора до болот и топей Вычегодского поселения близ Котласа. Отец доехал туда уже очень больной, натужно, изнурительно кашляющий. Их поселили в бараках, сколоченных по типу шалашей – по двести человек в бараке. Дали крупы, хлеба, кипятка… Отец умер на третий день. Вот как раз перед смертью он и рассказал сыну то, о чём Дементий и не догадывался. О том, что был агентом у шпиона, работающего в годы войны на немцев. А шпионом тем был архитектор, его хозяин.

Итальянского архитектора Дементий знал – видел несколько раз, когда приезжал с хутора к отцу в Харьков. Чернявый, говорливый, вальяжный, итальянец ему нравился. Особенно ещё и потому, что платил отцу за работу большие деньги. Только теперь он понял, какая «работа» отца так высоко ценилась.

В первую же ночь в том бараке, где их разместили с другими переселенцами, отец говорил ему:

– Ты, Дёмка, обязательно вернись в Харьков. Мне уже этого клада не видать, так ты получишь.

Дементий решил, что батя бредит, но тот рассказал… Фарнезе, спешно уезжая в семнадцатом году за границу, сказал своему камердинеру и агенту, чтобы тот ждал. «Может быть и сам вернусь. А если нет – кто-то мне на смену явится непременно. Найдёт тебя, будешь дальше работать».

– А чтобы я ждал и оставался верным, Луиджи Петрович оставил для меня шкатулку с драгоценностями… Не дёргайся, у меня её нет. Он её спрятал. Сказал: тот, на кого я стану работать, отдаст мне в награду. Знаю только, что где-то в доме. Ну, в его доме.

– Так что же, батя, ты ж этот дом вдоль и поперёк знаешь! Сообразил бы…

Отец долго кашлял, потом, обессиленный, шевельнул губами. Сын набросил на него ещё одно одеяло, наклонился к самому лицу.

– Как сообразить, – прошептал старик, – дом огромный. Надо ждать посланца. Чую я, будет скоро. Из Германии. Там сейчас шустрый парень, Гитлер называется, всех к рукам прибирает. И приберёт, попомни моё слово. А он чего говорит? Читал я в наших газетах: с коммунистами бороться станет. Но сначала зашлёт своих шпионов… Ты, Дёмка, следи за обстановкой. Как Гитлер силу наберёт – жди…

– Да как же я найду этого шпиона?

Старик отдышался, ответил:

– Сам тебя найдёт. Ты только в городе будь да газеты просматривай. Объявление будет: «Куплю собаку породы левретка, кобелька двух лет». Ты тогда в ту же газету тоже дай объяву: есть, мол, такая собака, откликается на кличку Брысь. – Старый Барысьев засмеялся еле слышно. – Это Луиджи Петрович так меня называл. Ну и укажи там, где тебя найти. Найдут.

На второй день после похорон отца Дементий подался в бега. Не один год промышлял он по таёжным лесам и заболоченным местам Северного края, на Двине-реке, на Вычегде, Онеге. Поначалу пристал к охотничьей артели, научился метко стрелять – малого зверька сбивал с верхушек сосен. Но потом сколотил свой отряд из таких же, беглых – арестантов да выселенцев. Заглядывали на хутора, большие деревни, брали, что хотели, жили по нескольку дней. Их боялись, и понятно: были на счету убитые и жестоко избитые. Да, народ в отряде злой подобрался, только его, Дёмку, и слушали. Вот тогда и почуял он свою силу – и главаря, и распорядителя судеб людских. Напоследок осели в городе Каргополе – полгода там разбойничали. В городе Дементий пристрастился читать газеты. Вот тогда и узнал, что «шустрый парень Гитлер» теперь называется фюрером и рейхсканцлером Германии, что запретил партию коммунистов, вооружает армию, не скрывает подготовку к войне-реваншу. Пора возвращаться в Харьков, понял Барысьев. И ждать того, кто отдаст ему сокровища, предназначенные отцу. Для себя он уже решил: будет требовать переправки за границу. Отработает, конечно, как положено, но только при таком условии. Что ему делать в этой стране с богатством? А там, в Германии или ещё дальше, в Америке, заведёт он ферму, коней породистых станет разводить…

В Харьков приехал не один – двоих дружков, самых отчаянных, привёз с собой. Они уже называли его Брысём – так решил. А вскоре банда пополнилась местными «ребятами». Дальше всё сложилось, как по писанному, словно батя провидцем был. «Блондин» сказал: несколько заданий сложных выполнишь, и получишь приз от итальянца Фарнезе. И в Германию попадёшь.

Как всё хорошо складывалось! Документы из почтового вагона взяли, немца на станции Борки прибрали, ловко подмен организовали. И ящики с взрывчаткой вывезли из тайника. Вот тогда Брысь и потребовал свой приз от итальянца. «Блондин» не стал упрямиться, дал наводку. Не был Дементий доверчивым человеком, ой, нет! Но немцу поверил. Тому, что переправит тот его в Германию. Потому что «Блондин» откровенно сказал: «Можешь там, конечно, жить на свои деньги. Но даже если быстро их не прогуляешь, сумеешь выгодно в дело вложить, характер у тебя не для спокойной жизни. У нас там отличные школы, где готовят разведчиков, агентов – ты очень для этого подходишь…» Договорились, что ещё одну, главную диверсию поможет Брысь провести, – и они оба тогда уйдут заграницу. Большой им будет там почёт…

А дело сорвалось! И немца убили! Всё, накрылась заграница. Конечно, можно предположить, что через время появится здесь новый шпион, да только станет ли он с ним, Брысём, связываться? Вполне может считать, что посодействовал провалу агента. Да и нужно ли ему самому так рисковать? Шкатулочка с побрякушками – очень дорогими, – вот же, уже у него. И потом: все кругом говорят одно – будет война. Значит, немцы сами сюда придут. Вот тогда он и вернёт свои земли, коней породистых разводить станет. Да только не завтра это будет, не через год. Дожить надо.

После гибели «Блондина» Брысь стал бояться, что есть у милиции к нему ниточка. Попрятал концы, как мог затаился. Стал подумывать, чтоб распустить банду. Ну, не то, чтоб совсем – двух-трёх верных людишек оставить, но на дела пока не ходить. А как жить? Камушки и золото из шкатулки он трогать не собирался, не для того они, чтоб на жратву и пойло спустить. То, что взяли в ювелирном магазине тоже рано трогать – по всем скупкам эти цацки ждут-высматривают. И вот тут мальчишка этот, родич покойного Кролика, о фальшивых деньгах заговорил. И теперь, когда Брысь узнал старика-химика, этого Бориса Аристарховича, он уже не сомневался – удача сама в руки идёт!

Фальшивые деньги – стоящее дельце! Вот ведь, ему и самому такая мысль приходила в голову, но Брысь понимал: без хороших мастеров такой понт не сладить. Как же подфартило с Химиком, так неожиданно и так кстати! Теперь есть самый главный специалист, а гравёра он найдёт. На примете имеется один умелец – печати подделывает…

Химик был весь в нетерпении – истосковался, видно, по любимому промыслу. Наказал принести ему «разные образцы» бумаги. Покупать понемногу в разных писчебумажных магазинах и лавках. Сказал: «Сам отберу подходящую. А пока займусь составлением раствора». Объяснил: это для того, чтоб и на вид, и на ощупь бумага на их купюрах не отличалась от настоящих денег. И на радостях показал даже Брысю фокус – он его назвал «химической реакцией». Взял прозрачный раствор, добавил по виду такой же, и они вместе стали сначала жёлтыми, потом фиолетовыми, потом ярко-красными, плеснул из другой бутылочки – изумрудными. Ну просто какая-то радуга! Брысю очень понравилось. Почему-то после этого он окончательно поверил, что башли фальшивые непременно Химик сделает.

Бумагу только раздобывали, но старик, чтоб не терять времени, написал список разных химических веществ, он их назвал «реактивами».

– Кое-что можно купить в аптеках. Но там надо покупать понемногу, чтоб никто ничего не заподозрил. Да и не всё есть. Сделаем по-другому…