Ночные тени (сборник) Глебова Ирина

Серёжа

Луна стояла высоко, была яркой и… тревожной. Быстро бегущие низкие облака делали серебряный её свет рванным, мерцающим. В провалах подъездов то ли тускло мигали лампочки, то ли бродили лунные тени. Улица, зажатая высотными домами, где окна давным-давно покрылись мутной амальгамой мрака, казалась же, чем была. С каждым шагом тревога всё больше оборачивалась страхом, хотелось побежать. Но было стыдно, и Серёжа сдерживался, как мог. Зачем и куда он шёл ночью, на серебряный лунный свет, он не помнил. Знал только, что нужно идти.

Впереди, ещё далеко, показалась фигура человека. Сначала Серёжа обрадовался: безлюдность особенно пугала. Но человек шёл странно, медленно, словно задерживал, пружинил шаги перед броском. Лица не было видно. Да и сама фигура казалась нечёткой тенью: непропорционально длинные руки, ноги… Бежать! Налево тёмной щелью уходил переулок, и мальчик скользнул туда, и сразу же, больше не сдерживаясь, припустил со всех ног. Переулок под прямым углом повернул и сразу же окончился тесным двориком: ряд ветхих гаражей-сараев, каменная будка для мусорных бачков, вырытый котлован, куча земли рядом и горка битых кирпичей. Мальчик стал в растерянности, но сзади уже чудилось движение, и он, не успев подумать, почти интуитивно вжался в расщелину между двух гаражей, замер…

Силуэт, наводящий ужас, дважды медленно проплывал мимо укрытия мальчика. Сердце замирало, и дыхание останавливалось от страха, но всё равно Серёже хотелось разглядеть лицо своего преследователя. Очень хотелось. Но он видел лишь гибкую лёгкую тень. И вруг человек заговорил. От его скрипуче-шипящего, тягучего змеиного голоса и без того перепуганного мальчика заколотила дрожь.

–Уш-ш-шёл… Ч-ч-через-з-з сквоз-з-зной подъез-з-зд… Ж-ж-жаль…

Последний раз, застыв во входном проёме двора, страшный незнакомец исчез. А мальчик всё стоял, вжимаясь в гаражи, чутко прислушиваясь, не веря… Однако тишина как будто не обманывала, и наконец ликование горячими волнами хлынуло в кровь, согрело, взбодрило.

«Обманул! Обманул!» – Серёжа даже засмеялся тихонько. И легко шагнул во двор, и побежал к выходу в переулок. – «Скорее прочь отсюда! А то вдруг…»

Вдруг дорогу ему преградил силуэт. Он возник, казалось, из ниоткуда.

– Попался! – прошипел змеиный голос. – Здесь нет проходных подъездов. Обманул!..

Страх вернулся мгновенно. Серёжа знал, что нужно бежать, но не мог и шевельнуться. И смотрел прямо в лицо незнакомцу. А оно было странным, расплывающимся, только глаза светились красными огоньками. Шаг, ещё шаг, и вот к нему уже потянулись руки с растопыренными пальцами, Но нет, это не пальцы – когти, и не руки, а на глазах покрывающиеся шерстью лапы. И лицо наконец-то стало четким, но лишь на неуловимый миг. Тут же деформировалось, вытягиваясь вперёд. Вот уже оскаленная волчья пасть и смрадное дыхание лишают мальчика последних крох мужества. И он наконец-то делает движение, пытаясь вырваться, и кричит…

Серёжа рывком сел в постели, сбросив простыню. Он сразу понял, что – дома, что – в своей комнате, спал и ему приснился сон. Страшный и ужасно интересный. Обычно, когда так внезапно просыпаешься, сон как языком слизывает, и уже ничего не вспомнить, как ни старайся. Но сейчас он помнил всё, до подробностей. И не только памятью, но и чувствами помнил. «Как будто видушку посмотрел, про оборотней! Здорово!»

Мальчик улыбнулся. У него у самого не было видеомагнитофона, но у друга Пашки Бурсова был. И они вдвоём больше всего и любили как раз фильмы-ужастики.

Из кухни пробивался свет и доносились тихие голоса – отцовский и ещё какой-то, незнакомый.

«Опять папа кого-то привёл», – подумал Серёжа привычно. Это было в порядке вещей. Отец частенько надолго задерживался в редакции – дежурил, или дописывал срочный материал в номер. А иногда и на задание выезжал поздно – любил разные неожиданные ситуации, часто даже криминалы. Возвращаясь, звал коллег зайти, посидеть, продолжить споры-разговоры за чашкой кофе. Серёжу поздние тихие визиты не тревожили, если он и просыпался на миг, то вновь тут же засыпал здоровым молодецким сном.

А отцом своим он гордился. Ещё бы! Игоря Лунёва, ведущего журналиста молодёжной газеты, знал весь город. У них хоть и не столица, но город один из самых крупных в стране. И газета мало в чём уступает той же «Комсомольской правде». Да и в «Комсомолку» материалы Лунёва брали охотно и часто: умел он и тему выбрать, и подать её, и заглянуть вглубь проблемы.

Серёжа встал, потихоньку вышел в коридор, к туалету. Возвращаясь, остановился у неплотно прикрытой двери кухни, заглянул. Отец разливал чай в две чашки, говорил:

– Сейчас нарежу сыру, бисквит есть вкусный, попьёте чайку. И – спать. Поздно уже. У меня в комнате есть кресло раздвижное, там вам будет удобно. А в другой комнате спит сынишка. Хороший мальчик, ему двенадцать лет, завтра познакомитесь.

Человек, сидящий на краешке стула, лицом к двери, робко усмехнулся.

– Двенадцать лет… нежный возраст…

У него был мягкий, слегка дребезжащий голос. Блеклые голубенькие глаза и неопрятная русая бородёшка. Ладони, сложенные лодочкой, зажаты между коленями. И голова втянута в плечи. Словно он мёрз… Или был растерян… Или боялся. На нём обвисал дырявый свитер выцветшего кирпичного цвета, похожий на женский, обтрёпанные, замусоленные брюки пузырились на коленях, шлёпанцы-вьетнамки надеты на босые грязные ноги.

«На бомжа какого-то похож, – подумал Серёжа и хмыкнул весело. – Вот папка! И откопал же такого! Наверное, писать о нём будет…»

Мальчик зевнул, отступил потихоньку и пошёл к себе в комнату, слыша из кухни дребезжащий голос:

– Мальчик… Сын… Послушный, наверное…

Игорь

Игорь Лунёв очень осторожно, легонько тронул ногой деревянную ступеньку: не заскрипит ли она предательски? Заскрипит, конечно. Уж так обветшало это крыльцо! Впрочем, шесть ступенек можно перемахнуть в два шага, сильно толкнуть дверь – она тоже, небось, еле держится на петлях. Главное, застать того, кто внутри, врасплох.

А там, в комнате, был кто-то, это точно! Игорь слышал приглушённые звуки: тихие шаги, звяканье, то ли всхлипы, то ли чих… Уже сгустились сумерки, но огня внутри не зажигали. Оно и понятно. После позавчерашней облавы тот, кто обитает за этой дверью, испугался, притаился. И если почует его, Игоря присутствие, уйдёт через вторую дверь – она там есть, прямо на сцену. А там, через уже тёмный, густо заросший парк – только ищи!

Этот парк Лунёв знал с детства. Тогда он был совсем не таким: красивым, ухоженным, многолюдным. Особенно в воскресные дни, праздники. На «малой сцене» шла лекция, в «зелёном театре» – шумная викторина с призами, на «детской площадке» фокусник или клоун развлекали ребятню, танцплощадка, само собой, никогда не пустовала. А здесь, на «большой сцене», особенно интересные встречи проходили: с артистами, писателями, и городскими, и столичными приезжими. Концерты такие давались!.. А потом обязательно поднимался занавес, открывая экран, и шёл фильм – самый новый, впервые в городе!

Когда-то и он, шестиклассник Игорёк, выступал здесь со школьным духовым оркестром – дудел на трубе. И хорошо помнил с того первого раза, что если зайти за занавес, с левой стороны будет дверь в комнату, где готовились к выходу на сцену. Позже, уже начинающим журналистом, брал в этой комнате интервью у приезжих знаменитостей.

Но всё это было давно. Теперь парк хирел. Подсократали штаты, убрав всяких садовников, массовиков-затейников, культурных организаторов. Тем, кто остался, месяцами не платили зарплату. В тёплые выходные дни слегка оживлялся лишь уголок аттракционов: медленно крутилось «чёртово колесо», скрипуче подвывала, набирая обороты, цепная карусель, да из зала игровых автоматов доносились хлопки-выстрелы. Но и о лекциях, и о концертах вот уже сколько лет люди просто забыли. Танцплощадка сгорела, да так и осталась обугленная, зарастающая бурьяном. Слегка прихватил огонь и большую сцену, но тут его быстро потушили. А сама сцена, и длинные ряды скамеек, и высокий забор вокруг них постепенно заваливались, прогнивали, никому не нужные…

Вновь порыв ветра прошумел по верхушкам деревьев. Наверное, он нёс какую-то прохладу, но здесь, внизу, этого не ощущалось. Необычно знойный июнь изнурил город. Бесконечная сиеста! Днём на раскалённом асфальте, пыльных скверах, люди, казалось, еле передвигают ноги. Даже скоростные иномарки ездят, вроде бы, в замедленном темпе. Но вот последние несколько дней вечерами начинал дуть ветер и как будто даже нагонял тучки. Но, увы, по утрам от них не оставалось и следа. И всё же горожане взбодрились, ждали – вот-вот прольёт дождь, или даже ударит гроза. Пусть хоть ураган, лишь бы ушла жара!

Вот и теперь порывы ветра радовали Игоря. Но радовали ещё и потому, что заглушали звуки его движения. Он сосредоточился: и… раз!

Дверь, конечно, была закрыта. Но и правда оказалась хлипкой. Человек там, в комнате, как загипнотизированный кролик, перепугано застыл в углу. Его стоящая на коленях фигурка, спиной к Игорю, лишь с повёрнутым белым лицом, выглядела так жалко, что журналисту на миг стало стыдно и неловко. Но вот человек вскочил, и Игорь рванулся к нему, стараясь не выпустить того из угла к какой-нибудь из двух дверей. Он понимал, что может напороться на нож. Надеялся лишь, что люди этого круга не агрессивны, а скорее безобидны и беззащитны. В большинстве. По крайней мере, стоящий перед ним человек выглядел именно таким.

– Не бойтесь меня! – крикнул Игорь, стараясь изо всех сил, чтобы голос его был не резким, смягчённым. – Я не из милиции! Не убегайте, прошу вас! Мне нужна ваша помощь…

В этой подсобной комнатке было лишь маленькое окошко, скорее вентиляция, высоко под потолком. На улице быстро темнело, а здесь света хватало лишь разглядеть вжавшийся в угол жалкий силуэт. Стараясь успокоить собеседника, Игорь быстро рассказывал:

– Я журналист. В местной молодёжной газете я дал резкую статью против недавней облавы на бомжей. Так что, вам не нужно меня бояться, я на вашей стороне. Хочу написать большой очерк. И даже не один, а несколько, о таких людях, как вы. Помогите мне! Поживите у меня дома – неделю, месяц, сколько захотите…

Два дня тому по городу, как смерч, прошла облава. От самого этого слова – «облава» – веяло далёким, до и послевоенным временем. Несколько поколений людей выросло, зная его лишь по книгам и фильмам. А тут утром город проснулся от сирен, криков, топота, свистков… Толпы милиционеров, курсантов, национальных гвардейцев ныряли в подворотни, подвалы, грохотали сапогами по лестницам, взбегая на чердаки. Отовсюду тащили встрёпанных грязных людей – в основном, не старых мужчин, хотя попадались и женщины. Убегавших догоняли, выкручивали руки или стукали дубинками, упиравшихся валили на землю. Откуда только набралось столько машин и фургонов с зарешётчатыми окнами! В них заталкивали схваченных. Лишь через два часа по местному радио и телевидению выступили высокие милицейские чины, разъяснив, что идёт облава на бродяг и лиц без определённого места жительства, которые в последнее время просто заполонили город. «Назрела необходимость… Сложилась угрожающая ситуация… Это в ваших интересах, дорогие горожане… Просим сохранять спокойствие…» И всё же в этот день школы практически не работали – многие родители не выпускали ребят из дому. Два дня город лихорадило. Кто кричал о нарушении прав человека, кто – о том, что всё правильно, куда дальше терпеть, от этих попрошаек проходу нет… У газет было своё мнение. Статья Игоря Лунёва, как всегда, оказалась острой, проблемной. Он писал, что, да! – город и вправду кишит толпами нищих, бродяг, бомжей, никогда такого нашествия не бывало раньше. Но так ли с ними должно бороться? Почему огромный городской вокзал отдан на откуп таксистам, носильщикам, сборщикам тары – они там главная власть? Почему улицы города превращаются в сплошной грязный и неуправляемый рынок? Почему жилищным конторам уже давно нет никакого дела до разрушающихся детских площадок во дворах, грязных облупленных подъездов, сорванных дверей подвалов? А как проводилась сама облава, сколько женщин, детей и даже мужчин были шокированы увиденной жестокостью, видом сбитых с ног, окровавленных людей! Один мальчуган даже попал в больницу: упал без сознания, когда мимо него, как мешок, протащили по тротуару человека. А что теперь с арестованными, схваченными, задержанными – как их назвать? Ими забиты следственные изоляторы, камеры в районных отделениях милиции. А ведь многие из этих людей больны, истощены, нуждаются в медицинской помощи… Статья вышла буквально на следующий день после облавы. А ещё на другой день Лунёву в редакцию позвонили из «Комсомольской правды». Коллега из столичной газеты предложил: «Мы перепечатаем твою статью, а в конце, от редакции, дадим сноску: мол, Игорь Лунев готовит серию очерков о бомжах. Ты согласен?»

Игорь был согласен. Ему и самому эта идея пришла в голову: копнуть поглубже, в корень, в суть явления. И он решил: для начала нужно подружиться с каким-нибудь бродягой, подольше пообщаться с ним. Пусть поживёт у него в доме, раскрепоститься, поверит ему, Игорю, откроет душу… А там, кто знает, может и он сам уйдёт со своим новым другом «по Руси». Серёжку отправит в летний молодёжный лагерь, а сам на месяц-два – в «творческую командировку». Неплохая, между прочим, идея!

Найти подходящего «клиента» нетрудно – в любом отделении милиции. Правда, сейчас уже кое-кого попереводили в больницы и диспансеры – после его статьи. Но, честно говоря, Игорю не хотелось обращаться к милицейскому начальству. Нет, конфликтов он не боялся: его журналистское амплуа возмутителя спокойствия уже не раз их провоцировало. Просто прекрасно представлял: УВД не преминет с радостью прогнать его по всем бюрократическим ухабам – так сказать, в отместку. А время уйдёт. Да и люди там уже запуганные, зажатые. Вот если бы найти вольного, не выловленного бомжа… Да где же?

И тут Игорь вспомнил. Неделю тому он поздно возвращался через парк. Вот так же грустил о его запущенности, вспоминал детство. Проходил по задворкам сцены. И увидал, как из маленького высокого окошка боковой пристройки струится дымок и мерцает отблеск света. Подумал мимоходом: «Ну вот, хоть для бомжей приют, и то польза». И тут же забыл.

Предчувствие удачи, знакомое азартное ощущение, шепнуло ему: «Вряд ли менты об этом месте знали. Проверю, сегодня же!»

Теперь же невысокая фигура испуганно жалась в углу. Лунёв достал карманный фонарик, посветил на себя.

– Смотрите, я не милиционер! И я, если не хотите, не буду светить на вас. Если вы откажитесь, просто уйду, даже лица вашего знать не буду. Но… только мне кажется, моё предложение для вас выгодно. У меня вам будет спокойнее, чем здесь, особенно в эти дни, после облавы. А уйдёте, когда сами захотите. Но я думаю, мы подружимся. Меня зовут Игорь. А вас?

Наступила долгая пауза. Он продолжал светить на себя, ожидал. И вот человек в углу пошевелился, вздохнул глубоко. И тихо, тоненько, словно ребёнок, произнёс:

– Гриня…

Они вышли на крыльцо, и, прежде чем плотно прикрыть дверь, Игорь быстро обвёл фонариком пустую комнату. У стенки лежала грязная дерюга – спальное место, стоял ржавый чайник, сковорода без ручки. Посередине – выжженный в деревянном полу круг и грубое подобие вертела, что ли? «Здесь же и готовил себе, что-то жарил, варил…» – с жалостью подумал Игорь. Его новый знакомый шёл рядом, настороженно втянув голову в плечи. Игорь побаивался, что тот в любой момент рванёт в сторону, убежит. И чтобы не спугнуть, не прикасался к нему, не разглядывал, а только рассказывал весёлую историю о том, как в прошлом году работал уборщиком на ипподромовских конюшнях, вникал исподтишка в тонкости жокейского бизнеса.

Своего молчаливого собеседника Игорь разглядел только у себя дома, на кухне, отпаивая его чаем. И порадовался: классический тип боязливого и безобидного бродяжки. Да и вид ребёнка-переростка: худенький, невысокий, волосы хоть и грязны, но видно, что вьются белокурыми колечками, глаза светлы до прозрачности. Но взгляд не поймаешь – ускользает. Понятно, боится ещё.

Игорь прикинул: хоть и молодо выглядит Гриня, но по возрасту он всё же, скорее, ровесник ему. Похож на деревенского жителя. Должно быть, приехал когда-то в большой город из села – работать, мир посмотреть. Да по наивности попал в какую-то передрягу, растерялся, потерялся, опустился… Впрочем, сам всё расскажет, Игорь надеялся на это. А пока отправил гостя в ванную, мыться. Выдал ему полотенце, мочалку, мыло, шампунь, свои трусы, майку, спортивный костюм и шлёпанцы. Минут сорок в ванной лилась вода. Игорь даже удивился: «Однако у парня есть вкус к водным процедурам! Откуда бы?» И когда Гриня появился на пороге, розовый, с гладко причёсанными волосами, благоухающий лосьоном – «Сам нашёл на полке!» – он уже не показался хозяину дремучей деревенщиной. Взгляд его был всё так же застенчив и ускользающ, но фигура в блестящем «Адидасе» – гибкой и даже грациозной.

«Э-э, нет, – подкорректировал сам себя Игорь. – Он отнюдь не деревенщина. Ну что ж, это даже интереснее…»

– Ложитесь спать, – сказал он гостю, – отдыхайте. А завтра… или в другие дни расскажите мне о себе, что захотите. И если захотите.

В комнате он уже раздвинул кресло, накрыл простынёю, положил подушку. Протянул гостю плед. И когда выходил из комнаты, Гриня в след ему своим детским голоском произнёс:

– Спасибочки вам… Я ведь к семейному дому не привычный. С раннего детства сирота…

Гриня

Гриня не солгал. Он и вправду был сиротою с пяти лет. Его родители сгорели при пожаре. После бабушка много раз рассказывала ему об этом, но Гриня кое-что и сам помнил. Огромный красивый дом у реки, лодку с парусом, беседку в саду, гамак между деревьями… И женщину – босая загорелая нога, свисающая через плетеный край гамака, обнажённое плечо. Грудь, весёлый смех: «Иди сюда, малыш!..»

Отец его, если говорить по-современному, был большим профсоюзным боссом. То есть, заправлял организацией, куда входили профсоюзы всех крупных и мелких предприятий столицы союзной республики, некоторых научных институтов. Считался одним из «отцов» города. Мафия того времени, семидесятых годов. Он был высок, мощен, хотя и слегка грузноват. И не стар, но всё же мать Грини была значительно моложе мужа.

Бабушка часто, сердясь, говорила Грине:

– И в кого ты такой шибздик мелкорослый удался? Что отец, что мать твои были – загляденье, порода! Ох, небось Людка подгуляла с кем-то мимоходом? Точно, подгуляла! С неё сталось бы – такая шлёндра была…

И смеялась, довольная. Бабушка не приходилась Грине настоящей родственницей. В доме у его родителей она занимала особое положение – вроде распорядительницы хозяйством, да за ним, малышом, присматривала. Когда случилось несчастье, забрала Гриню себе, оформила опекунство.

В то роковое лето семья жила на ведомственной даче, в закрытом посёлке для таких же шикарных дач большого начальства. Отдыхали, как говорил отец, «по-простому». Он ездил на рыбалку, несколько раз брал с собой сынишку. Правда, ездили рыбачить на своей яхте – при ветре под парусом, в безветрие на моторе. Зато с мамой и в самом деле просто ходили в лес – по грибы, а на склонах холмов собирали ягоды. Гриня помнит, как он ложился в густую траву на живот, поднимал руками спутанные пучки, а там, как под ковром, россыпью краснели крупные ягодки… Они ложились с мамой в эту жаркую траву и смотрели на облака, похожие то на зверей, то на корабли… Он так любил лежать, прижимаясь к маминому телу. Ей это тоже нравилось, наверное, потому она и позвала его тогда…

Гриня бегал по детской площадке в саду, запуская и догоняя свой красивый заводной самолетик. И не заметил, как забрался в дальний конец двора, к беседке. Там, привязанный к стволам вязов, раскачивался гамак, а в нём барахтались, словно боролись, мать и отец – загорелые и голые. Гриня сразу понял, что они не ссорятся, потому что они смеялись. Мама дрыгала в воздухе ногами, весело вскрикивала, била пятками отца по спине и по незагорелым ягодицам. Он тоже похохатывал и как-то смешно подпрыгивал. Гриня не удержался, хихикнул. Мать и отец одновременно повернули головы. Отец как будто испугался, но мама ещё сильнее засмеялась, замахала руками:

– Гришутка, малыш, иди сюда! Вот потеха!..

Но у отца напряглись плечи, он стал медленно приподниматься, и мальчика охватил страх: вот сейчас этот голый большой мужчина встанет, повернётся к нему… Стало жутко и стыдно, Гриня всхлипнул и побежал прочь. Но успел услышать мамин голос:

– Ну вот, испугал мальчишку! А так забавно было бы…

…Всё это Гриня помнил сам. Бабушка не могла ему этого рассказать, она и знать не знала ничего.

А дня через два, когда он раскачивался на качелях, прямо перед его глазами из окон дома полыхнуло пламя, загудело, он закричал, спрыгнул на взлёте, упал лицом в землю, а по затылку ему стукнула налетающая доска…

Дом горел, как картонный: полированное дерево, бархатные портьеры, ковры… Испачканный, ушибленный, испуганный до смерти мальчик забился в собачью будку. И пёс, лучший приятель его игр, такой же жутко испуганный, цапнул Гриню за ухо. Но потом узнал, заскулил, прижался… Когда пожарные вытащили мальчика из будки, он был в полуобморочном состоянии: с закатившимися глазами, окровавленный, в мокрых и перепачканных штанишках. Дом потушили, верхний этаж даже удалось спасти. Но вот отец и мать Грини оба оказались в подвале. Сгорели.

Потом кое-что удалось выяснить. У отца в подвале была оборудована мастерская. Он, даже став большим начальником, любил работать руками. В тот день он ремонтировал там забарахливший лодочный мотор. Мать, видимо, спустилась к нему, принесла поесть или выпить. Возможно, искра от сварочного аппарата отлетела далеко и попала на стоящие там банки с краскою. Они вспыхнули мгновенно. А входной люк, почему-то, заклинило…

– Знаю я, зачем твоя мамаша-шлёндра покойница спустилась в подвал и чем там занимались! Это самое она готова была вытворять сколько угодно и где угодно! Так и сгорела в грехе. И мужика за собой потянула…

А ухо у Грини загноилось. Сразу никто не обратил внимание, не до него было. Малыш плакал от боли, а все думали – от горя и тоски по родителям. Когда же бабушка дней через пять потащила его к врачу – пылающего от жара, – уже началась гангрена. Ухо пришлось ампутировать.

Когда рана перестала болеть, мальчик быстро забыл о своём недостающем ухе. Даже к изображению в зеркале привык и научился непроизвольно становиться так, чтобы собеседник оказывался справа – лучше было слышно. Но в школе, уже в первом классе, ему жестоко напомнили о потере.

Это сейчас в школу можно ходить в ковбойской, хоть в рокерской амуниции, и волосы отпускать до плеч. Тогда же, в Гринины школьные времена, всех мальчишек стригли «под одну гребёнку» – почти налысо, только чубчик надо лбом. И бегали пацаны вплоть до восьмого класса лопоухие. Вот Гриня и стал со своей ассиметричной головой и рубцом шрама предметом для насмешек. Кто-то из старшеклассников спросил:

– Тебя не Петькой зовут? Жаль… Был бы Пьером Безуховым.

Однако литературная кличка не прижилась. А вот «урод ушастый» – прилипла. Мальчик чувствовал себя изгоем, жался по углам, вслух отмалчивался, а про себя, молча, грязно ругался. Заимел привычку скрежетать зубами, когда никто не слышит, и прозрачные глаза его при этом темнели от злобы.

А ещё он возненавидел собак. Уж очень часто бабушка повторяла:

– Это псина проклятая тебя изуродовала. Ты её ласкал, кормил с руки, а она хвать, и нет уха! Сколько волка не корми…

Гриня шарахался от всех собак, даже если пёс трусил мимо, не обращая на него внимания. Ему казалось, что в округе уйма бродячих собак и все готовы вцепиться в него. Но особенно мальчик стал ненавидеть хозяйских псов. Он смотрел на них – ухоженных, полных достоинства, с красивыми ошейниками, – и чувствовал, как подступает к горлу тошнота, полная желчи и чёрной крови. Хотелось вцепиться зубами в ухо, бок или даже морду, чтоб собака облилась кровью и завизжала от боли, как когда-то он, маленький!..

Но страх оставался ещё сильнее злости. Грине было десять лет, когда он понял, как можно преодолеть этот страх. Первый убитый им кот был котом самой бабушки. Мальчик задушил его дома, когда был один, унёс в сумке на задворки, где между гаражей заросла высоким бурьяном и полынью любимая им полянка. Там он перочинным ножом несколько раз ткнул мёртвого зверька в живот и бок. Да, для того, чтобы сделать то же с собакой, ему ещё не хватало смелости и сил. Но ощущая под рукой шерсть и податливое тело, вдыхая смрадный звериный запах, он представлял, что перед ним псина. И знал, что скоро отомстит за себя…

Даша

В редакцию Игорю нужно было к девяти. Опаздывать он не любил, да и перед традиционной пятиминуткой хотел ещё забежать в фотолабораторию. Потому встал рано, в полседьмого, без будильника – привык. Сразу же у стены, в раскладном кресле, зашевелился его необычный гость. «Может, во сне?» – подумал хозяин, потихоньку сгрёб свою одежду, сумку и вышел на кухню. Но минуты через три туда же просунулась всколоченная голова Грини. Он застенчиво щурил глаза, был в том же спортивном костюме – наверное, в нём и спал.

– Доброе утро, – продребезжал его голосок.

– Доброе! Вы бы спали ещё, куда спешить. Я сейчас убегу, а вы потом, с Серёжей моим, позавтракаете.

– Да я тоже ранняя птичка.

Гриня вошёл, присел на краешек стула.

– Ну что ж, как хотите. Только я так рано не ем, кофе пью. Составите компанию?

– Если хотите, да, спасибо.

Игорь засыпал в турку молотых зёрен на две порции, залил водой. Когда пена с шипением стала подниматься, убрал турку с огня, разлил чёрный напиток по чашкам.

– Хороший кофий, – Гриня отхлебнул глоток. – Давно не пил такой крепкий.

«Ого! – Игорь вскинул на него глаза. – Речь, можно сказать, изысканная».

Гриня улыбнулся, словно прочитал его мысли. Сказал:

– Мне всегда хотелось стать образованным человеком. Книжек много читал. Да только в приютах наших, что интернатами зовутся, не слишком много возможностей.

– Я сегодня вернусь пораньше, и мы поговорим. – Игорь уже отодвинул чашку, укладывал в сумку блокноты. – А вы, если хотите, отдыхайте, читайте: книги и журналы там, в комнате, в шкафу. Если надо куда пойти, запомните адрес и обязательно возвращайтесь. Пожалуйста! Пользуйтесь моей одеждой. И вообще, по всем вопросам – к Сергею. Он во всём поможет.

– Спасибо вам. – Гриня смотрел на него, не вставая, снизу вверх. – Здесь, у вас, меня никто не найдёт. И, дай Бог, потеряют след, жив останусь.

– О чём вы?

– Убить меня хотят… Преследуют… Но это долго рассказывать.

– Хорошо, я вернусь как можно скорее!

Игорь зашёл в комнату сына, сел на постель, стал тормошить мальчишку.

– Серёжа, проснись! Я ухожу, а у нас гость.

– Да видел я, ночью, в туалет ходил. Брось щекотать, я уже проснулся!

Серёжа сел, потянулся, улыбнулся во весь рот.

– Привет, папка! Где ты его откопал? Он что, бомж?

– Да, точно, бомж. Только ты его так не называй.

– Что ж я не, понимаю! А как называть?

– Гриня… Впрочем, спроси отчество. И вообще, шефствуй над ним, но не надоедай. Я постараюсь вернуться рано.

Парень у Игоря был самостоятельный, надёжный, он за него не беспокоился. Сбегая вниз по лестнице, достал сигареты, выходя из подъезда, закурил. Похоже, всё складывалось даже удачнее, чем он предполагал. Этот Гриня – интересный тип! И какая-то загадочная криминальная история вдобавок. Здорово!

Радостное, лихорадочное и чуть-чуть тревожное предчувствие будоражило Лунёва. Он вдохнул утренний, но уже слишком тёплый воздух, мимоходом подумал: «Нет, опять гроза прошла стороной». И пошёл вдоль дома, за угол, к трамвайной остановке.

Мимо легко, бесшумно скользнула красивая машина: плавные, как у ракеты, обтекаемые формы, матово-серебристый цвет, затемнённые окна. «Корветт» замедлил ход, и Игорь непроизвольно оглянулся: к кому же такой красавец? Но тут машина остановилась, распахнулась дверца, и девушка – узкие джинсы, длинные русые волосы на плечах – бросилась к нему:

– Игорь! Игорь!

Лёгкие руки обхватили его за шею, губы прижались к щеке, а глаза – счастливые, смеющиеся, блестящие, – оказались прямо напротив его глаз. Он растерялся, но она отстранилась, держа его за плечи, смотрела неотрывно, смеялась, теребила:

– Ну узнавай же, узнавай! Я ведь сразу тебя узнала!

И вдруг такой свежестью дохнуло на Игоря, словно хлынул долгожданный дождь.

– Даша! – воскликнул он. – Боже мой, Дашенька!

Она вновь на секунду прижалась к нему, вновь отстранилась и смотрела, смотрела… Словно вспоминала, или сравнивала. Краем глаза Игорь видел сквозь распахнутую дверцу машины, как крутоплечий парень за рулём, слегка повернув голову, глядит на них.

– Это сколько же мы не виделись, малышка? – Игорь провёл рукой по её пушистым волосам, и она вдруг таким забыто-знакомым движением потёрлась щекой о его ладонь.

– Одиннадцать, Игорь, одиннадцать лет.

– С ума сойти! И ты меня сразу узнала?

– А ты не изменился. Такой же – самый лучший и красивый!

Они оба рассмеялись. Это тоже была фраза из прошлого – игоревых девятнадцати и дашуткиных пяти лет. Игорь наконец опомнился.

– Какими судьбами ты здесь, Дашенька, и откуда?

– Да всё оттуда же, из заграничной глубинки. Из Женевы. А сюда – к бабушке на каникулы. Ты не забыл: у меня ведь здесь бабушка живёт!

Точно, в соседнем подъезде жила Мария Александровна. Первые года два после отъезда Дашиных родителей и самой девочки Игорь ещё забегал к ней. Но это было так давно! Теперь, встречая старушку, он просто здоровался с ней, как с другими соседями. Спрашивать у неё, как поживает её сын, не имело смысла: Глеб вёл одну из самых популярных телепередач из-за рубежа – «Европейский круиз», и видеть его можно было еженедельно.

– Пойдём со мной, Игорь, пойдём к бабушке!

– Я на работу, малышка. Я ведь, знаешь ли, работаю.

– Да, я знаю, где ты работаешь… И что делаешь… И как живёшь… Ладно, я тебя подвезу! Садись.

Девушка подтолкнула Игоря к машине, скользнула на заднее сидение, потянула его за собой. Мимоходом кивнула на водителя:

– Это Шурик, мой приятель, здесь по делам фирмы своего отца. Поехали… прямо, на проспект и за мост!

На полу стояла красивая спортивная сумка. Игорь удивлённо вскинул брови:

– Ты что, у бабушки ещё не была?

– Нет, только приехала. А-а, ерунда, успею!

Она взяла Игоря за руку, и от прикосновения её тёплой ладошки он вздрогнул. И вдруг ясно ощутил, как не хочется девушке расставаться с ним. В тот же миг она произнесла:

– Я ведь всё так же тебя люблю, Игорь.

«Я тоже тебя люблю, детка», – хотел ответить он и уже повернулся к ней. Девушка смотрела на него серьёзно и счастливо, не отрывая взгляд, подняла его руку, вновь прижалась щекой. И Игорь наконец-то по-настоящему понял, что Дашеньке не пять и даже не девять лет. Двадцать…

Игорю было девятнадцать, когда он познакомился с Дашиным отцом Глебом Елисеевым. Давно знал, что в соседнем подъезде живёт самый известный в городе тележурналист, ведущий отличной публицистической программы «Двенадцать без пяти». Но ведь не подойдёшь, не скажешь: «Здравствуйте, я ваш будущий коллега…» Можно было бы и так, но Игорь стеснялся. Боялся холодно-вежливой улыбки. И вообще, быть навязчивым унизительно. Но на третьем курсе практика у Игоря оказалась на телестудии, и он попал в редакцию Глеба Елисеева.

– Ну что, практикант, поехали? – сразу же предложил Глеб Алексеевич. – Сюжет печальный, но интересный.

Они снимали на кладбище, сначала официальные братские могилы – заботливо ухоженный показательный мемориал. А потом – в другом конце – заброшенные и заросшие могилы, где с трудом на деревянных досках или остатках памятников можно было прочесть фамилии и надписи: «фронтовик», «участник войны», «офицер запаса»… Когда съёмки закончились, Игорь отозвал Елисеева в сторону и показал живописную картинку: четверо молодых ребят-могильщиков у вырытой ямы ожидали, видимо опаздывающую похоронную процессию. Двое курили, что-то обсуждали, похохатывая, один лежал на чёрной свежевырытой земле, смотрел в небо, а четвёртый сидел на краю развёрстой могилы, свесив ноги и сосредоточенно глядя туда, в глубину… Эту великолепную сцену быстро сняли и потом она стала началом другого сюжета. А Игорь и Глеб Алексеевич с этого первого совместного выезда хорошо подружились, хотя, конечно, со стороны Игоря дружба была почтительной, а со стороны Елисеева – покровительственной. Но лишь через две недели, после поздних съёмок, телевизионный автобус развозил бригаду по домам. В родном дворе затормозил. Елисеев махнул рукой: «Пока, ребята!», и спрыгнул с подножки. Игорь – следом. Тот удивился:

– Ты что, где-то рядом живёшь?

Игорь указал на свой подъезд, и Елисеев недоумённо пожал плечами:

– Что же ты молчал?.. А-а, боялся показаться навязчивым! Значит, в наказание, прямо сейчас идёшь ко мне в гости! Или дома кто ждёт?

– Нет, я живу один.

Родители Игоря, уже пенсионеры, недавно уехали к его старшей сестре. Та жила с мужем-офицером в закрытом военном городке на севере. После трудных родов тяжело и надолго заболела. Вот мать с отцом и переселились туда, помогать дочери и новорожденной внучке.

Первый приход к Елисеевым Игорь хорошо помнил. Едва только они распахнули двери, как навстречу, протянув руки, помчалась чудная малышка. Словно эльф из сказки: огромные серые глаза под пушистыми ресницами, русые волосы, овальным венчиком облегающие лоб и щёки, звонкий смех. Она обхватила отца за шею, но из-за плеча лукаво поглядывала на него, незнакомца… Это была она, Даша. Скоро эта семья стала для Игоря родной. Его там любили, ему радовались. Особенно Даша. Никто никогда не смотрел на него такими счастливыми глазами. Наверно поэтому он охотно заходил за ней в садик, в выходные дни брал на долгие прогулки с обязательным заходом в зоопарк и детское кафе. На парковых лужайках они гонялись друг за другом. И катались на финских санях зимой. Шагая рядом, малышка держала Игоря за руку, и его ладонь приходилась на уровень её щеки. Первый раз она прижалась случайно, но ей понравилось, и она стала делать это часто. Прижмётся щекой к его ладони, смотрит снизу вверх весёлыми, радостными глазами…

Если Игорь засиживался у Елисеевых допоздна, а Даше время было спать, она звала его из соседней комнаты.

– Иди, – смеялся Глеб Алексеевич, – всё равно без тебя не заснёт.

Девчонка, уже в пёстренькой байковой пижаме, из постели тянула к нему руки. Он садился на край, и она тут же крепко обнимала его за шею. Начинала шептать какие-то свои секреты, смешные или обидные садиковские истории. Он тоже ей рассказывал: когда что-то из своего детства, когда придуманную фантастическую сказку. Так они потихоньку болтали, пока глаза у Даши не закрывались и она, незаметно для себя, засыпала.

Как хорошо было Игорю в этой семье и особенно рядом с этой девочкой! И однажды, когда он потихоньку вышел от спящей Даши, а Глеб Алексеевич смешливо протянул: «Однако… Малышка на тебя имеет виды…» – он ответил:

– А что? Смех смехом, а вот возьму и женюсь на Дарье. Лет через двенедцать-тринадцать.

– Ого! – Глеб Алексеевич кивнул жене. – Видишь, любовь у них взаимная!

И объяснил Игорю:

– Даша на днях меня спрашивает: «Папа, а когда мне уже можно будет выходить замуж?» Я отвечаю: «Лет в двадцать хотя бы». А она: «А сколько тогда будет Игорю?» «Тридцать четыре», – говорю. «А сколько это?» Я прикинул: «Да вот мне как раз столько». Она, знаешь ли, обрадовалась, головой закивала: «Так это ещё молодой! Вот я и выйду тогда замуж за Игоря».

Они все весело посмеялись – так живо Елисеев передал эту сценку. И закончил словами:

– Да только ты, Игорёк, к тому времени уже успеешь жениться. А может – и не один раз.

– Нет, убеждённо покачал головой Игорь. – Я дождусь Дашу, вот увидите!

Через год после этого разговора он женился. Ездил по молодёжной студенческой путёвке в Домбай и там познакомился со Светкой. Вместе учились кататься на горных лыжах, вместе пели у костра «Домбайский вальс», не отрывая глаз друг от друга, и однажды вместе ушли в его комнату, а двое его соседей, всё правильно поняв, не мешали им до утра… Разъехались, но через две недели Игорь помчался в город Курск и привёз Светлану уже своею невестою.

Свадьбу отгрохали весёлую, по-студенчески многолюдную, вскладчину. В какой-то момент Светлана сжала руку Игоря под столом:

– Гляди-ка, твоя невеста-первоклашка глаз от меня не отводит, не нравлюсь я ей!

Игорь был счастлив. Он чмокнул жену в щёчку, весело, через стол помахал рукой Дашеньке. Она засветилась улыбкой, махнула в ответ.

– Вот видишь, девчонка радуется за нас с тобой!

– Ох, Игорёк! Боюсь, отобьёт она тебя! Сразу видно, упрямая…

Светлана, конечно, шутила. Они пошли танцевать, но Игорь мимоходом всё же заметил, что Даша уже не смеётся, а смотрит на них, насупив брови. Правда, он тут же забыл об этом.

А потом Елисеевы уехали в Москву. Это произошло тогда, когда у Лунёвых только родился Серёжа. Глеб Алексеевич уже какое-то время жил в столице, работал на центральном телевидении. Но только получив свою программу, студию и съёмочную группу, поверил, что это надолго, приехал увезти с собой семью. Игорь провожал друзей, радовался успеху Глеба, печалился о расставании. Пусть даже Москва и недалеко и туда можно наезжать, всё же это не соседний подъезд, не заскочишь в любой момент – по поводу и просто так…

Даша, длинноногая вытянувшаяся девочка, на глазах превращающаяся в подростка, обняла его за шею и долго не отпускала. Игорь вспомнил их посиделки перед сном и растрогался: последнее время девочка была с ним сдержана. Но вот она отстранилась, посмотрела, как прежде, ему прямо в глаза, и прошептала:

– Я тебя всегда буду любить…

Так Игорь ни разу и не выбрался к Елисеевым в Москву. А потом Глеб Алексеевич обосновался в Женеве, стал вести свои программы из Швейцарии. Франции, Бельгии, Голландии…

И вот теперь девушка, такая красивая и родная, держит его за руку, смотрит в глаза и говорит, что любит его. Как когда-то, давно. Плечистый Шурик в зеркальце глянул на них и вновь невозмутимо уставился на дорогу. Но Игорь не увидел этого. Он смотрел на Дашу. И пока они ехали, ни разу не вспомнил о человеке, которого оставил дома наедине со своим сыном.

Серёжа

Странный гость в отцовском спортивном костюме стоял на кухне у окна, смотрел вниз. Этаж у них был хороший – шестой. Не высоко, но и не низко. Обернулся, приветливо улыбаясь. «А ничего мужик, – подумал Серёжа. – Молодой ещё, как папа».

Гриня выглядел иначе, чем ночью. Подбритые щёки, аккуратно выровненная светлая бородка, волосы длинные, но не сальные – чисто вымытые, зачёсанные на косой пробор.

– Привет. – Мальчик остановился в дверях. – Я Серёжа. А как ваше отчество?

– А не надо по отчеству. Все зовут Гриня, я уже так привык.

– Ну ладно… – Серёжа пожал плечами, ему было как-то всё равно. – Я тут до завтрака пробежечку делаю. А вы, я смотрю, уже в костюме? Побежали вместе?

Гриня тоненько засмеялся.

– Шутник ты… Нет, куда мне, силёнок маловато, дыхание слабое, быстро запыхаюсь. Ты беги, Серёженька, беги, делай что нужно, не обращай на меня внимание.

– Тогда не скучайте. Вернусь – позавтракаем.