Пожить в тени баобабов Прашкевич Геннадий

– Поломаемся?

Матрос расцвел:

– Чемпион!

И засмеялся:

– Здорово вы того хмыря!

– Я и не таких делал, – засмеялся и Валентин, срывая с лица маску. – Теперь-то пустишь? Говорю, у жены документы.

– Ладно, – улыбнулся матрос. – Проходите.

Валентин недоуменно пожал плечами.

Расскажи такое серьезным людям, посмеются, не поверят, а то и просто назовут лжецом. Граница на замке, всем известно.

Но что лучше, в конце концов? Вечное разгильдяйство или слепая вера в порядок?

Валентин молча всматривался в огни уходящего города.

Ладно.

Он на борту.

Это уже хорошо.

А что, впрочем, хорошего? Чего, собственно, он добился? Ну, проследил путь Николая Петровича. Ну, видел, что побывал Николай Петрович в серьезном банке. Ну, видел, что побывал Николай Петрович в похоронном бюро.

С другой стороны, а почему, собственно, за покойником поехал сам директор крематория, а не его сотрудники? Просто решил прошвырнуться за казенный счет?… Смешно. Не серьезно. Не получается. Не пахнет эта поездка никакими развлечениями. Проститутка на борту парома не в счет. Этого добра и дома хватает. Тоже мне развлечение – поездка в похоронное бюро и обратно. Вот, правда, банк… Как Ёха сказал, серьезный банк… И, опять же, спортивная сумка, сильно оттянувшая плечо Гены… А ведь Гена не слабак… Нес пустую сумку, а из банка вышел такой нагруженный, что ему плечо оттянуло… Потом этот мальчишка… Чем он провинился перед Геной?… Почему они так нагло собирались его повесить?… Может, увидел что-нибудь такое, чего никому не надо видеть?…

Сигарета погасла.

Валентин рассеянно похлопал по карманам.

– Зажигалочку?

Пожарник в черном клеенчатом дождевике после победы Валентина на судовых соревнованиях, был сама любезность.

– Так запрещено же на палубе… – со значением намекнул Валентин.

– Так я же обещал… – тоже со значением напомнил пожарник. – А раз обещал, ладно, курите. При мне можно.

– Спасибо, – рассмеялся Валентин. – Я докурю в баре.

– Это правильно, – одобрил пожарник.

Не оглядываясь, Валентин спустился в бар «Тропикана».

Как всегда, устроился на высоком табурете в самом конце изогнутой стойки, за металлической колонной, лицом ко входу.

Попросил пива.

Немцы, русские, поляки… Молодые и пожилые лица, но в основном молодые… Ни тени заботы на этих молодых и реже пожилых русских и нерусских лицах… Да и какие заботы у путешествующих?… Многие, скорее всего, ехали просто встряхнуться…

– Дамы и господа! Сегодня с нами в баре находится человек, известный каждому из присутствующих…

Валентин съежился. Отстанут от него эти дуры?

– …Александр Малинин!

Валентин негромко засмеялся.

Чемпионские замашки… Ну да, к хорошему быстро привыкают… К чемпионским замашкам тоже быстро привыкают… Вот и он, видите ли, решил, что сейчас объявят о его присутствии…

Вспомнив о шеф-поваре, Валентин заглянул в банкетный зал, но в зале там никого не было.

Ладно.

Шеф-повар занят.

Готовится, наверное, к вечернему банкету. Точнее, готовит вечерний банкет. Скорее всего, грузовая палуба сейчас пуста. Можно побродить по грузовой палубе, присмотреться. Ведь для чего-то же Николай Петрович гонял в Германию «мерседес»… Грузоподъемность нормальная, досмотру не подлежит… Действительно ли в микроавтобусе покойник? Действительно ли в гробу, полученном в похоронном бюро «Карл-Хайнц Хольман», находится покойник?

Впрочем, в гроб не заглянешь, рассудил Валентин.

Не торопясь, спустился на грузовую палубу.

«Икарусы», прижатые к бортам, микроавтобусы, легковые автомобили. Людей нет, пространства хватает. Хоть в футбол играй.

Валентин прошел до ближайшего «Икаруса», шагнул в проход между автобусом и новеньким, но уже несколько помятым «фольксвагеном», и отпрянул, услышав голоса.

Говорил Коляка.

– …ну я, понятно, нахрапом. Чего ты, дескать, козел? Ты, дескать, немецкий битый козел, вонючий хрен, какого тебе рожна? Ты не с кем-то, ты с победителем разговариваешь! Мало мы вас били? Прими, требую, хотя бы по тридцаточке, больше не требую! Шинелка-то, говорю, козел, еще неношеная, офицерская. На генерала, может, пошита, не тебе, козлу, такую таскать! А он, козел вонючий, толстыми пальцами шевелит, ни слова по-русски. Ни слова! – ужаснулся Коляка. – А на нашем, на русском языке, Дима, сам граф Толстой книги писал. И Пушкин. Я знаю. Ну, и там другие… Ты тоже знаешь… Вонючка ты, говорю, козел. Возьми хоть по тридцаточке! Ты же видишь, военная армейская шинелка, новенькая! А он опять пальчиками так слабо: яволь, яволь! Вот, дескать, девятнадцать марок и ни пфеннинга больше! Ну, скажи, не козел?

– Козел, конечно.

Валентин осторожно выглянул из-за «Икаруса».

Метрах в пятнадцати от большого «Икаруса» поблескивал в свете фонарей микроавтобус Коляки. Сам Коляка стоял перед распахнутой дверцей знакомой «семерки», водитель которой, так и не сняв тонких кожаных перчаток, вскрывал вынутую из бардачка бутылку. Вскрыв бутылку, он вскинул ее над собой, торжественно, как пионерский горн. Глаза водителя странно блестели. Как у температурящего больного.

– За сколько сдал-то?

– А-а-а… – отмахнулся Коляка. – Так себе… По двадцать пять… Считай, себе в убыток… А теперь еще сунули мне этот гроб в салон. Все не как у людей. Это ты у нас, Дима, катаешься, как сыр в масле.

Не выдержал:

– Дай хлебнуть! Чего ты задрал бутылку как телескоп?

Дима хохотнул, но бутылку Коляке не дал.

– Один хочешь вылакать? – обиделся Коляка.

– Может, и один, – медлительно ответил водитель Дима.

Вид у него, правда, был одновременно и заторможенный, и нервный. Он был как бы глубоко погружен сам в себя, но при этом, кажется, пока еще не терял контакта с окружающим.

– А шеф засечет? – постращал Коляка.

– Пошел ты!

– Не будь жлобом. Дай хлебнуть.

– Возьми в баре.

Коляка обиженно выпрямился.

Лязгнув тяжелой дверью, на палубе появился дежурный матрос. Придирчиво осмотрел крепежку машин, с неодобрением повел носом, увидев водителя Диму с бутылкой в руке.

Ткнул кулаком в «семерку»:

– Чья машина?

– Моя, – равнодушно ответил Дима.

Зато Коляка сразу задергался:

– Наша, братан! Наша машина! Чего в ней такого? Стоит себе и стоит. Пить, есть не просит.

– Почему не закреплена? Вы что, не слышали штормового предупреждения?

– Да слышали, братан, слышали, – задергался, заюлил Коляка. – Мы щас! Минута делов, братан!

– «Щас…» – передразнил матрос. – Через полчаса проверю.

– Мы щас!

– Крепь знаете где?

– Не впервой, найдем, – дергался, суетился Коляка. – Мы щас, братан. Мы все путем. Не волнуйся.

Матрос подозрительно потянул носом воздух:

– Проверю.

И вышел.

Валентин внимательно следил за Колякой.

Значит, в салоне «мерседеса» действительно находится гроб… Ну, это понятно… Для того и гоняли в Германию микроавтобус… Это и телеграммой подтверждается… Только не простой, наверное, гроб… Наверное, с каким-нибудь тайничком гроб… Поехал бы директор крематория за покойником в дальние страны, не угадывайся за этим гробом что-то особенные.

– Дима, – услышал Валентин обиженный голос Коляки. – Давай займись крепью. Что, не слышал? Тебя только что предупредили. Знаешь, как они штрафуют? Да еще в валюте!

– Пошел ты, – равнодушно ответил водитель «семерки», стянув, наконец, с рук перчатки. – Я на тормозах. У меня тормоза, как у трактора. Я могу стоять под пятьдесят градусов. Сам возился с тормозами.

– Совсем заболел?

– Пошел ты!

Коляка от возмущения потерял дар речи. Беспомощно покружился на месте, подергался, потом припугнул:

– Побьешь машину!

– Плевать! Возьму новую, – голос водителя как бы поровнял, но чувства в нем не прибавилось.

– Не жалко? – постучал по лбу Коляка.

– Пошел ты!

– И пойду! Я прямо к Николаю Петровичу пойду! – задергался Коляка. – Он тебя быстро приведет в чувство!

– Пошел ты!

Последнее было произнесено так равнодушно и таким странным мертвенным тоном, что Коляка, кажется, испугался всерьез.

Подергал носом, принюхиваясь:

– Когда успел? За старое взялся?

И исчез с палубы, будто сдуло его.

Валентин внимательно наблюдал за «семеркой».

В руке водителя оказался плоский пакетик.

О бутылке водитель забыл. Початая бутылка валялась на сиденье «семерки», Дима на бутылку больше ни разу не посмотрел.

Медленно, напряженно, как бы перебарывая самого себя, с какой-то нечеловеческой медлительностью Дима вскрыл плоский пакетик. Крылья его носа затрепетали. Осторожно ссыпав серебристый, невесомый на вид порошок на тыльную сторону ладони, водитель Дима так же осторожно поднес руку к носу и жадно вдохнул порошок.

Наклонив голову, Николай Петрович благостно прислушивался к милому женскому голоску, прорывающемуся сквозь шум воды в душевой. На Николае Петровиче был только халат, на столике – коньяк, виноград, минеральная вода, пирожные.

– «Без тебя, любимый мой… – доносилось сквозь шум воды, – …лететь с одним крылом…»

Чайка.

Однокрылая чайка.

Чайка до Киля и обратно. Ну, а в Санкт-Петербурге лети, моя чайка, куда захочешь. Здесь ты крылышками помахала славно. На недостающее крыло, усмехнулся он, считай, заработала.

Плеснул в рюмку коньяка – на один палец, не больше.

Чайка белокурая.

Сколько таких чаек вьется сейчас над просторами родины… Выпустили на волю птичек…

В иллюминатор, забрызганный снаружи дождем, негромко постучали.

Шутники, усмехнулся Николай Петрович. Идут навеселе из бара, видят свет в окне. Надо бы поплотней опустить шторку. Негоже показывать людям обнаженную чайку, когда она появится из душевой.

Он дотянулся левой рукой до шторки, чуть подобрал ее и увидел то, что и думал увидеть: толстое темное стекло, полное отражений, капли на стекле. В каплях таинственно преломлялся свет фонарей.

Николай Петрович задумчиво улыбнулся.

Ветер… Срывает с волн брызги… А может, и дождичек… Штормовое предупреждение вроде давали…

Все же странно.

С этим случайным стуком снова вернулась в сердце ноющая необъяснимая тревога.

Томящая, глубокая тревога.

И не в накладке с индусенком дело… Тут нет ничего серьезного… Индусенка, наверное, вообще можно было не трогать. Перестраховка, она ведь тоже не всегда к лучшему. От истории с индусенком и ждать нечего каких-то последствий. Госарбайтеров в Германии не любят. Господин Керим все уладит. Господин Керим умеет улаживать любые истории. Действия господина Керима выверены, как швейцарские часы. Господин Керим получает вполне достаточно, чтобы уметь улаживать такие истории.

«Мы, истинные германцы…»

Николай Петрович медленно успокаивался.

Все схвачено, все нормалёк, как говорит Коляка. Груз доставлен на борт, ни в одной таможне проблем не будет. Хисаича, конечно, жаль, вспомнил он, но это дело будничное, рабочее. Сегодня есть человек, завтра нет человека.

Он сделал еще глоток.

Это Коляка испортил мне настроение.

«Игорек заходил…»

Покойники не ходят.

Николай Петрович и допустить не мог, что Игорек действительно заходил перед его отъездом к Коляке. К тому времени, когда Коляка якобы увидел Игорька, этот хренов Игорек уже пару часов был покойником. По крайней мере, должен был быть. Ко времени отхода «Анны Карениной» Игорек уже пару часов был просто горсткой пепла. Больше того, к тому времени Виктор Сергеевич уже, наверное, ссыпал для смеху пепел Игорька в унитаз. Виктор Сергеевич и такое может. Виктор Сергеевич уверенный человек.

Он покачал головой.

Всех сменю!

Первого – Коляку.

Неладно с головой у Коляки. Путает время, видит покойников, валандается со своим шмотьем…

Не мог, не мог проклятый Коляка видеть Игорька в день отъезда!

В день отъезда Игорек, связанный по рукам и по ногам, валялся на стеллаже крематория, и пасть ему, чтобы не вопил, заклеили Игорьку липким пластырем. Не мог он ни встать, ни пискнуть. Так что, не смеши мышей, Коляка. Приснился тебе Игорек.

Всех сменю!

И Виктора Сергеевича…

Судно качнуло, в душевой испуганно вскрикнула Сонечка.

Как однокрылая чайка.

И тут же снова постучали в иллюминатор.

Николай Петрович приподнял шторку.

…Однажды служебная «Волга» на полном ходу вылетела с моста, перекинутого через реку Мцну.

«Волга» летела вниз долго. В полете она медленно переворачивалась. Потом так же медленно она вошла в темную воду, вскинув над собой медленный огромный фонтан брызг и пены. По шее Николая Петровича густо текла кровь и безумно хотелось рвануть дверцу, выбить ее, вырваться, наконец, из звенящего аквариума, оттолкнуть прильнувшего к его плечу потерявшего сознание водителя. Но, даже раздавленный ужасом, в темном салоне автомобиля, вдруг превратившемся в аквариум с грязной водой, резко отдающей запахом бензина и масла, оглушенный Николай Петрович сдерживал себя, отсчитывая бессознательно – двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять… Терпеливо вслушиваясь в звон врывающейся в салон воды, он помнил – открывать дверцу нельзя, сметет водой, потеряешь все силы… Пусть вода сама затопит весь салон, поднимется до глаз. Вот тогда давление уравновесится и можно будет смело толкать дверцу, если ее, конечно, не заклинило, и всплыть, спасая и себя, и водителя, если, конечно, разбившегося водителя можно еще спасти…

Холодная испарина пробила лоб Николая Петровича, но он не вздрогнул, не отдернул руку, не бросил край занавески, за которую держался.

Будто его жидким азотом облили, таков был мгновенный животный ужас. Но Николай Петрович не выдал себя ни одним движением.

Сквозь стекло иллюминатора на него смотрел Кудимов.

– Ты меня звал, зайчик? – выглянула из душевой Сонечка.

Значит, он все же вскрикнул.

– Да нет, тебе показалось, – сказал он намеренно негромко, надеясь, что его голос ничуть не дрогнул. – Ты купайся. Время у нас еще есть. Можешь не торопиться, детка.

В дверь постучали.

Николай Петрович вздрогнул.

Стук был условный, знакомый, и все-таки Николай Петрович вздрогнул.

– Ты, Гена?

– Я.

Николай Петрович облегченно вздохнул:

– Входи.

Всех сменю!

– Что у тебя?

– В баре Малинин поет. Я удобные места занял.

– Это ты молодец… – Николай Петрович неопределенно повел рукой: – А не душно там?

– В баре? – не понял Гена.

– Конечно. Где же еще?

Гена пожал сильными плечами:

– Терпимо. Там вентиляция.

– Ну, а чего ж… – вслух раздумывал Николай Петрович. – Какие наши проблемы?… Можно и в бар…

Но странная мысль мучила, не оставляла его:

– Машины хорошо закрепили?

– Коляка с Димой занимаются.

– Коляка ладно… А вот Дима… – Николай Петрович озабоченно нахмурил брови. – Ты, Гена, не заметил? Мне показалось, что Дима у нас сегодня какой-то не такой, а?

– Да ну, не заметил! Дурак не заметит. Я ведь предупреждал вас, Николай Петрович!

– Нюхает?

– Нюхает.

– Пьет?

– И это есть. Совсем дурак становится под этим делом.

– Зайчик, – снова выглянула из душевой Сонечка, в коротеньком халатике, ничего не скрывающем, порхнула к зеркалу: – Ты уходишь? Куда?

– Гляну на груз.

– Я скучаю, зайчик.

– Вернусь, поднимемся в «Тропикану».

– Я буду готова, зайчик.

– Спустимся на грузовую, – сказал Николай Петрович насторожившемуся Гене. – Что-то я не спокоен сегодня.

Коляку на грузовой они не нашли, но Дима сидел в «семерке».

Вид у Димы был отсутствующий.

Неизвестно, что он видел перед собой, но что-то такое видел – его зрачки то сужались, то расширялись, брови подрагивали, прыгала на щеке какая-то мышца. «Семерку», кстати, он так и не закрепил.

– Хорош, гусь! – покачал головой Николай Петрович. – Качнет судно сильней, так и поползет на «Икарус».

Гена хмуро кивнул.

Теперь-то уж точно сменю всех, окончательно решил Николай Петрович. Сплюснутое об стекло широкое лицо Валентина Кудимова, бывшего чемпиона, ныне покойника, все еще стояло перед ним.

Это Коляка, суетливый мудак, вызвал такие видения. Это Коляка, мудак поганый, накаркал. Какой-нибудь пьяный дурак притиснулся к стеклу, а я, конечно, увидел Кудимова. Нервы сдают. Отдохнуть надо. Вернусь, сдам начальству «мерседес» и улечу. Отдохнуть. Хорошенько отдохнуть. От души. И подальше куда-нибудь, где не наткнешься на знакомые рожи. Может, в Анталию. Или на Кипр. Или в Таиланд, пошляться по борделям. Куда угодно, только подальше от осточертевших поганых рож. Может, вообще умотаю куда-нибудь на Мальдивы или Багамы, чтобы никого вокруг не видеть, кроме дикарей и баб…

За «Икарусом», закрепленным у борта, что-то звякнуло.

– Там!..

– Что там, Николай Петрович? – удивился Гена.

– Вот я и хочу знать, что там? – прошипел Николай Петрович. – Не слышал разве?

– Ну?…

– Не нукай! – Николай Петрович в бешенстве дернул Гену за рукав. – Прячется там кто-то за «Икарусом». Как пить дать, прячется! Может, заглядывает в наш «мерседес».

– Да ну! – пренебрежительно отозвался Гена. – Если и заглядывает, то ничего не увидит? Стекла-то тонированные… И занавески…

– Заткнись! Всем головы поотрываю!

– Николай Петрович…

– Тише… Вот, слышал?… Он это!..

– Кто он, Николай Петрович?

– Бык!

– Бык? – тупо повторил Гена.

– Бык! Бык! – до Николая Петровича кое-что дошло. – Помнишь, в баре? Мужик, который опозорил тебя… Я все еще смотрел, что-то знакомое… Весь такой здоровый, в маске…

Как ни странно, Николаю Петровичу вдруг стало легче.

Он не верил в привидения и в призраки. Больше того, он хорошо знал, как следует бороться с привидениями и с призраками. А еще лучше он знал, как надо бороться с живыми людьми. Борьба с живыми людьми – это и было всю жизнь его основной профессией.

Вспомнил слова Коляки.

«Под самый вечер… Ну, в день отъезда… Игорек забежал, фонарь под глазом…»

Как могло случиться, что Игорек вырвался из преисподней Виктора Сергеевича? Как мог вырваться на волю бык? Их обоих должны были закатать в печь, а они, видите ли, каким-то чудесным образом выскочили.

Могли выскочить?

Да нет. В том-то и дело. Не могли…

Тогда почему – Игорек?