Пожить в тени баобабов Прашкевич Геннадий

– Так они же в масках.

– В масках могут быть и террористы. Любой человек может натянуть на голову маску. Хотя бы ради розыгрыша.

– Да ну! – не поверил высокий в шляпе. – Какие такие террористы? Что им делать на пароме? – и даже потянул за рукав приятеля. – Ну ее, Леха… Может, это и Уткова, все равно пошли к ментам…

– Сдаваться? – испугался Леха.

– С ума сошел! Может, пропустят. Домой хочу…

Татьяна спрятала микрофон.

– Давно бухаете? – спросила она совсем по-дружески.

– Да как вышли из Питера, так и начали, – вставил, наконец, свое слово неразговорчивый Леха. Чувствовалось, что он завидует своему говорливому приятелю. – А как вышли из Питера, как створные огни исчезли, так мы и сели… Вы только не подумайте, – перекрестился Леха для убедительности. – Мы ведь не просто так. Мы пульку расписывали. Даже Киль проспали. А, может, не доехали. Я не спрашивал. Точно не скажу.

И с надеждой спросил:

– Вы когда нас покажете по телику?

Татьяна засмеялась:

– Да, может, даже сегодня.

– А я… – начал было человек в берете, но приятель дернул его за рукав:

– Все! Хорэ! Двигаем, Леха!..

Игорек внимательно глянул в узкое высокое окно, удобно открывающееся вовнутрь.

Сходни, ведущие с парома на причал, были абсолютно пусты.

Пусты были и палубы «Анны Карениной». Спецназовцы, высадив пассажиров, всех загнали в каюты.

А на крышах снайперов насажали, как воронов, зло ощерившись, отметил про себя Игорек.

Они это любят.

Ишь, вороны в камуфляже!

Наверное никогда за всю историю «Анны Карениной» на нее не смотрело столько прицелов враз.

Игорек снова ощерился.

Он нашел и пристрелял это удобное местечко еще год назад, когда убирал прибывшего тем же паромом из Киля некоего «Венечку» Геворкяна, по специализации «рубщика». Чего-то там «Венечка» не дорубил, вот и пришлось сажать на прицел «Венечку».

Удачное местечко.

Окно узкое, высокое, пыльное. Легко теряется среди множества таких же, абсолютно идентичных ему пыльных окон. Технический этаж всегда практически пуст, причал внизу, как на ладони. На месте спецназовцев, подумал Игорек, я бы тут официально оборудовал долговременную огневую точку. На всякий случай. У меня бы здесь круглосуточно сидел специальный человек…

В прицеле снайперской винтовки, по частям извлеченной Игорьком из специального кейса и ловко в несколько секунд собранной, наконец, оказался грузовой трап.

Скоро пойдут, понял Игорек.

Не стаи.

Стая.

Но, в сущности, поэт прав.

Стай не может быть много.

Игорек, не торопясь, проверил винтовку.

Жалко, не взял приёмничек из машины. Что, интересно, объявляют сейчас по «Криминальной»? Позволили им снимать, как будут убирать террориста? Или наоборот, сразу напрочь заткнули все каналы?

И недоуменно ощерился.

Ну, бык!

Ну, тупой!

Решил поиграть в террориста!

Решил самого Николая Петровича сдать властям!

Просчитался, конечно, бык, пожалел Игорек. С Николаем Петровичем такие номера не проходят. С ним такое в принципе не может пройти. Николаю Петровичу нельзя говорить вслух в глаза: я, дескать, сейчас утоплю вас, Николай Петрович. Николая Петровича можно только именно утопить. Но молча и сразу. Ничего не объявляя заранее. Прежде, чем Николаю Петровичу что-то такое придет в голову. Правда, у Николая Петровича волчья интуиция. Николай Петрович все равно догадается.

Да, просчитался бык.

Так с Николаем Петровичем нельзя.

Придется ему, Игорьку, поправлять дело.

Тоска.

Тоска…

«Откуда же эта печаль, Диотима?.».

Не печаль, злобно ощерился Игорек. Не печаль, а тоска. Ужасная, сжимающая сердце тоска. Черная от ненависти и злобы.

Кыш, птицы!

Он, Игорек, дышит тоской. Он не знает, хорошо это или плохо. Может, это и правда еще не самое худшее. Вот Кумарин, например, всегда дышал смертью. Вокруг Кумарина все вяло и замирало. Дохнет в сторону человека и в пару дней скукожится человек. Находят такого человека с дыркой в голове или с ножом под сердцем. Кумарина Игорек хорошо запомнил. Он вообще хорошо запомнил каждого тамбовца. От их дыхания на десяток метров вокруг жухла зеленая трава…

Но куда им всем до Николая Петровича!

К черту!

Сквозь просветленную оптику Игорек, наконец, увидел появившихся на трапе людей.

Типичные придурки, отметил он.

Бык в нелепых коротких штанах, явно с чужой задницы, и в домашних разношенных тапочках, зато в черной кожаной куртке. А за ним Николай Петрович в вызывающе роскошном махровом халате. Отстали от отечественной моды придурки. Пока плавали в чужие края, в Питере уже не ходят по улицам в махровых халатах и в кожаных куртках на босы тапочки…

Не дал бык переодеться Николаю Петровичу. Схватил, наверное, сонного…

Это правильно, одобрил Игорек. Таких, как Николай Петрович, следует брать сонными, пока они еще не раскрыли глаз. Таких, как Николай Петрович, следует брать сонными под самое утро, когда спится слаще всего. Николай Петрович, он ведь одним взглядом может покалечить. Откроет глазища, как Медуза-Горгона, и все, ты окаменел!

Игорек внимательно смотрел, как бык спускается по трапу, любовно за пояс приобняв левой рукой Николая Петровича. Правая рука быка с пистолетом была приткнута к тяжелому подбородку Николая Петровича.

Опасное положение.

Нечаянно споткнешься бык и привет Николаю Петровичу! Долго жить приказали!

Но с другой стороны, этот бык не дурак. Понимает. Петрушит чего-то. Если стрельнут быка, он курок спустит автоматически.

Все равно придурки, устало подумал Игорек.

Один в махровом халате, другой в штанах с чужой задницы.

Цирк приехал.

Значит, Коляка не обманул. Значит, доставил быка на борт. Ну что ж, отдал свой должок Коляка. Если выживет, пусть живет. Теперь ему, Игорьку, плевать на Коляку. Теперь Коляку можно не трогать.

А вот бык…

Бык, скажем так, промахнулся. Придется ему, Игорьку, исправлять ошибку быка.

Ему бы, глупому быку, втихую пустить Николая Петровича за борт. Чтобы никто не увидел и не услышал. Пустил за борт и все. И концы в воду. Но туп же бык. Ему поиграться захотелось. Он, видите ли, решил вывести Николая Петровича на чистую воду. Чтобы все, значит, по закону.

Игорек зло ощерился.

По закону!

Какой закон в стране, где давно не работают никакие законы?…

Придурок!

Но машинку у Николая Петровича бык все-таки отобрал. Ясно, что у Николая Петровича отобрал. Ни у кого, кроме как у Николая Петровича, не мог глупый бык отобрать машинку.

Все равно зря.

Сейчас они сойдут по трапу и в самый момент торжества, как это уже не раз бывало, Николай Петрович укусит быка…

Игорек внимательно рассматривал сквозь прицел хмурое сосредоточенное лицо Валентина.

Дурак, конечно…

Думает, наверное: вот сдамся властям, они захват Николая Петровича мне в плюс засчитают. Вскрыл, дескать, язву. Крупная контрабанда, заказные убийства. Придумает еще что-нибудь. Решит, восстановил справедливость. А Николай Петрович после такого его заявления все равно отправится не куда-нибудь там, а прямо домой. У Николая Петровича нет комплексов. Он страдать не будет. Он отправится домой, примет ванну и ляжет спать. Известно, утро вечера мудренее. И проснется назавтра Николай Петрович гораздо более умудренным, чем прежде. И, проспавшись, плотно и вкусно позавтракает. А потом закурит хорошую сигарету и спокойно обдумает вчерашние хлопоты.

И задумается.

Как там, например, задумается, бык? Как там, например, милый Игорек, разлюбимчик? Как там исполнительный Виктор Сергеевич, и дерзкий Дима, и телохранитель Гена? Как там, наконец, все другие? И, наконец, как там все эти люди наверху, которым он служит?…

Николаю Петровичу знать нужно все.

Об одном только не станет задумываться Николай Петрович: как там с контрабандной валютой? Не будет Николай Петрович задумываться о валюте. Чего ему о ней задумываться? Валюта из Германии переправлена, валюта попала в руки нужных государственных людей, Дело продолжает делаться, а все остальное Николая Петровича не интересует.

А бык…

Бык получит по рогам.

Бык получит по рогам и на всю катушку.

А чего в самом деле? Не балуйся доморощенным терроризмом. Ишь, распустились! В чем, в чем, а в вопросе о терроризме мы глубоко солидарны со всем мировым сообществом.

Ладно, сказал себе Игорек. От быка Николай Петрович вполне может уйти и в этой ситуации, но от меня он не уйдет. У меня все платят по счетам. Неоплаченных счетов я не терплю. Николай Петрович решил, что меня просто так можно сжечь в печи крематория, но он не подумал, что я не могу уйти, не получив свое по счетам. А раз так, сегодня до ванны Николай Петрович не доберется. Хоть ты танки ставь вокруг морвокзала, хоть «Аврору» выводи в порт, все равно не доберется. У меня теперь Николай Петрович навсегда забудет о ванне. Не душистой пеной, кровью умоется. Это надежнее. Это правильнее. Смотришь, и не придется ему поутру задавать себе всякие такие вопросы.

И быку оставлю отметину, решил Игорек.

Убить не убью, но отметину оставлю.

Чтобы запомнил: нельзя сбивать Игорька какой-то там дверью, нельзя отнимать у Игорька пистолет с вызолоченным курком, нельзя, ну, никак нельзя унижать Игорька.

Никому!

Ни Николаю Петровичу.

Ни быку.

Ни даже жене цезаря.

Снайперы, засевшие на крыше морвокзала, прильнули к оптическим прицелам. Сквозь перекрестья прицелов, крепко обнявшись, как два старых друга, медленно спускались по трапу взятый в заложники директор крематория и захвативший его террорист.

В серой «Волге», бесшумно остановившейся под северной стеной морвокзала, опустилось стекло.

Спецназовец в камуфляже без всяких знаков различия мгновенно оказался рядом с серой «Волгой».

– Команду восемь отменить, – негромко приказал из машины хрипловатый мужской голос. – Снайперов с крыши снять. Людей развести. Идиоту, устроившему цирк на пароме, пообещайте все, что он только попросит. Как только он сдастся, «мерседес» отправить, куда надобно, а Николая Петровича – домой. Именно домой. Никаких допросов. Вопросы Николаю Петровичу мы будем задавать сами. Все записи у телевизионщиков просмотреть, пусть потерпят до утра. Лучше им сразу помочь, чем потом возиться с последствиями их глупостей. В прессу дать ряд коротких заметок. Ну, сами знаете, как это делается… Власть криминала… Беспредел… Кровавые разборки… А потом сразу забейте все эти заметки подробными репортажами с Прачешного… Как это о чем? Да о вчерашней ночной перестрелке. Там наши ребята здорово отличились, это надо подчеркнуть. Тайная жизнь города у нас под контролем, это тоже надо подчеркнуть. И вообще, людям полезно знать о своих героях, а не о своих подлецах… Все ясно?

Спецназовец козырнул.

Мотор «Волги» негромко заурчал.

– Простите, – опять козырнул спецназовец. – А как с этим?

– С террористом?

– Да, с террористом.

– Разве я не сказал?

Подумав, спецназовец понимающе кивнул:

– Разрешите выполнять?

– Разрешаю.

– Внимание, внимание!.. Команда восемь отменяется!..

Отдуваясь в усы, худощавый снайпер осторожно и недовольно обнял свою винтовку. Что это вдруг команда отменяется? Террорист решил сдаться? Или решили начать с ним долгие переговоры?

Снайпер не любил таких отмен.

– Не пойму я вас, Лыковых, – сплюнул он, пожав плечами. – Дунька говорит – хорошо, а Ванька говорит – плохо.

Чернильно черный «мерседес», блестя, как только что вымытый, осторожно скатился по трапу на причал. Обезумевшего Коляку рывком, как репу, выдернули из машины, скрутили, заткнули рот и в одно мгновение перебросили в грузовик спецназа.

Наступила тишина.

Теперь все настороженно смотрели на трап, на котором появились в обнимку Николай Петрович и Валентин.

– Ты в бога веришь? – осторожно ступая по трапу, спросил Валентин Николая Петровича.

– Умеренно. Так, на всякий случай, – хмыкнул тот. – Тебе сдаваться пора, а ты о боге. Неровен час, выстрелит кто-нибудь. А затянешь дело, тоже нехорошо. Спецназовцы рассердятся. Они ведь ребята строгие, занятые. Им торчать на причале на виду у толпы ох как неохота. Это на первый взгляд у них все больше развлечения, не работа…

– Заткнись.

Николай Петрович заткнулся.

– Кто тебя должен встретить, крыса?

– Меня все встречают… Видишь, народ… Это они меня встречают, переживают за меня…

– Ну? Так вот прямо все? – хмуро усмехнулся Валентин. – Огорчительно расстраивать сразу всех.

– Это почему же? – насторожился Николай Петрович, косясь на Валентина и осторожно ступая по трапу.

– Да потому, что я сам сейчас без всяких снайперов отстрелю тебе то, что ты называешь головой.

– Так нельзя! – рассудительно заметил Николай Петрович. – Ты ведь сам говорил, что отдашь меня в руки правосудия. А самосуд… Какое же это правосудие?…

– Заткнись.

– Но ты же сам говорил…

– Заткнись, – хмуро повторил Валентин. – Не сбивай меня с толку. Я сам уже ни хрена не понимаю… Но если это правда, что тебе сейчас домой, а мне на нары в СИЗО, тогда я уж лучше сам отстрелю тебе голову. Чтобы правосудие не мучилось. И считаю, учти, что это будет в высшей степени справедливо. Как только гроб раскроют, как только журналисты увидят, что там у тебя припрятано, так я тебе и отстрелю голову.

– Одумайся!.. Угрожаешь?…

Валентин кивнул.

– Послушай, Валентин Борисыч, – быстро заговорил Николай Петрович. Волна холодного унизительного страха вновь накатила на него. – Мне ты можешь верить. Если я обещаю, то делаю то, что обещаю. Оставь эти свои мысли. Неправильные они. Ты никогда не был силен думать. Сдайся властям, не глупи. Болтай с журналистами о чем угодно, делай, что хочешь, это твое дело, только сегодня же исчезни из Питера. Никто тебе в этом не будет мешать, это я тебе твердо обещаю. Живи как хочешь, живи, где хочешь, только не маячь перед глазами. Ты же должен понимать, у нас в стране каждый день что-нибудь особенное происходит. Ну, подумаешь, пристрелишь ты какого-то директора крематория, так завтра об этом никто и не вспомнит. Мне все равно, тебе все равно, а вот на Деле это отразится. Даже очень отразится. Ты пойми, я не просто какой-то там человечек, я – нужное звено в Деле. А Дело, оно для всех! И для тебя тоже, кстати. Не глупи, сдайся властям. Твердо обещаю тебе, из порта тебя незаметно, но сразу препроводят на самолет. Лети, куда тебе только вздумается. Лети любым рейсом. Если хочешь, для особой надежности я сам тебя провожу. И вообще никто никогда больше не вспомнит об этой истории.

– Заткнись, – повторил Валентин. – Как раз забывчивости я и не хочу. Да и журналисты нынче, ты знаешь, въедливые. Им бы только что-нибудь такое. Они нынче, если вцепятся, крупно потрепать могут.

– Это верно, – согласился Николай Петрович, все так же быстро выговаривая слова. – Это верно, журналисты нынче въедливые и крупно потрепать могут. Только ты одного никак не можешь понять. Существует просто память, и существует рабочая память. Слышал о таком? Если сказали журналисту с особой строгостью – забудь! – он забудет. Он ведь, журналист, он работает не просто так, не просто на себя или на обывателя, он, прежде всего, работает на страну, в не просто зарабатывает на кусок хлеба. Если ему очень убедительные люди строго скажут – забудь! – он сперва, быть может, взъерошится, а потом все равно забудет. Почему? Да потому, что сообщаемые им сведения могут нанести вред нашему государству, нашей стране. нашему народу. Журналисты, Валентин Борисыч, действительно нынче въедливые, только все равно понятливые. Они-то прекрасно знают, что такое рабочая память… А соответственно, Валентин Борисыч, ты сам получишь свое, только поступай здраво. Хорошая машина, хорошая квартира, хорошая дача, это само собой, это все мелочевка, это я тебе прямо сейчас гарантирую. Захочешь, получишь любую спортивную школу в Подмосковье, новых чемпионов вырастишь, тебе будет кем гордиться. И стране будет кем гордиться. А захочешь, так вообще отправим тебя куда-нибудь подальше, хоть в Эмираты, хоть в Индонезию. Выращивай чемпионов. Они ведь там тоже хотят выращивать чемпионов.

– Ну? Чего ты молчишь? – чуть не выкрикнул он. – Чего ты хочешь?

Валентин не ответил.

Он увидел внизу под трапом сгрудившихся журналистов с телекамерами и с микрофонами.

Он попытался разглядеть среди них Татьяну Уткову, но сильно мешали вспыхивающие блицы.

Где Татьяна?

Разве его условия не приняты?

Валентин облегченно вздохнул: в свете прожекторов вдруг высветилось в группе встречающих бледное встревоженное лицо Татьяны Утковой.

Крепко, как друга, обнимая левой рукой Николая Петровича, Валентин хмуро усмехнулся и хотел сказать: ну, кажется, все, приехали, но Николай Петрович вдруг странно дернулся и тяжело, как мясная туша, обвис на его руке.

– Ты чего?… – начал было Валентин и осекся.

Из крошечной ранки на лбу Николая Петровича, совсем на первый взгляд крошечной, негусто выступила кровь.

Прижав к себе мертвеца, Валентин остановился на трапе.

Выстрелив в Николая Петровича, Игорек, не торопясь, поймал в прицел неровно подбритый висок Валентина. Пора, наконец, и упрямому быку отдать свой должок.

Но в последний момент Игорек не нажал на курок.

Почему?

Он сам не понимал себя.

Как так? Ну, в самом деле. Этот бык унизил его, он отнял у него личное оружие, он чуть не пришиб его какой-то дурацкой дверью, сорванной им с петель. Этот тупой бык не был ему никем, ни другом, ни родственником. Просто быдло с улицы. Этот тупой бык не сумел даже отправить тихонечко за борт того же Николая Петровича…

И все же Игорек не нажал на курок. Хотя понимал: не выстрелить он уже не может. Для профессионала вернуть долги – это святое.

Сорванная дверь, разбившая ему лицо… Утеря пистолета с вызолоченным курком… Смерть Хисаича… Унижения в крематории… Есть, есть за что шлепнуть этого тупого быка…

Но, с другой стороны…

Разве не бык вытащил его, Игорька, из крематория?…

Игорек нажал на курок.

Он видел в прицел, как дернулась голова Валентина.

Вот так, сказал себе Игорек, злобно ощерясь. Они там внизу на причале еще ни хера не поняли. И не сразу поймут. Они начнут сейчас проверять винтовку каждого снайпера. Они там внизу сейчас поднимут большой хипеш. Они ведь считали, что это они ведут игру, а все остальные вокруг – пешки. Но только он, Игорек, не пешка. Когда Серега Кудимов вызолотил ему курок, это и было счастливым знаком: он, Игорек, больше уже не пешка.

Игорек усмехнулся.

Дело сделано.

Не придется Николаю Петровичу вспоминать поутру свои вчерашние хлопоты. Что ему теперь бык? Что ему теперь валюта? Что ему теперь страна? Что ему теперь даже Дело?…

А бык…

А бык что?

Бык пусть живет. Хрен с ним. Отметина на его виске останется на всю жизнь. Такой слабый шрамик. Такой узкий след пули, ударившей по касательной. Отметка профессионала. Его, Игорька, отметка. «Жить, говорит, будете, петь, говорит, никогда…» Пусть живет… Хрен с ним… Эта отметка – плата за его, Игорька, страх, за его, Игорька, унижение.

Щелкнул замок.

Удобная штука кейс.

Сплюнув для удачи, Игорек неторопливо вышел в коридор, пустой, как всегда, и запер за собой дверь.

По узкой казенной лестнице, замусоренной окурками, так же неторопливо он спустился во внутренний дворик.

Ни разу не оглянувшись в сторону морвокзала, подошел к старенькому пикапу, борт которого украшала выведенная синей краской незатейливая надпись – «БУТЕРБРОДЫ».

Сунул кейс за сиденье.

Включил зажигание.

Ну да, кругом одни чемпионы… Одни чемпионы и большие люди… Один только он, Игорек, дурак…

Он мелко и зло рассмеялся.

Ну да, кругом одни чемпионы и большие люди. У одних кулаки, у других деньги. У одних власть, у других оружие.

Черт побери, злобно ощерился он, если еще что-то уравновешивает этот идиотский мир, так это оружие. Хорошо, что еще не каждый понял это. Но многие уже поняли.

Оружие.

Прежде всего, оружие!

Игорек усмехнулся.

Можно представить, что делается сейчас на морвокзале.

Спецназовцы обалдели, журналисты в восторге, а начальство Николая Петровича, пользуясь возникшей суматохой, уже, небось, угнало микроавтобус с гробом, сославшись на известную обстановку.

Интересно, как высокое начальство объяснит случившееся журналистам? Проморгали чужого стрелка? Стреляли сами?… Но нельзя ведь сейчас просто промолчать или заявить о двух выстрелах подряд, что это, мол, чистая случайность… Два выстрела – это много для чистой случайности. Два метких выстрела – это даже слишком много для чистой случайности. Да и бык не будет молчать. Он упрямый. Не будет молчать этот глупый бык, его ведь потому и прозвали быком – за упрямство. И отметку он, Игорек, оставил ему легкую, не смертельную. Так, царапина на виске…

Не будет бык молчать.

А журналисты…

Вот пусть теперь журналисты круглосуточно дежурят вокруг госпиталя, куда упекут быка. Смотришь, бык и протянет еще какое-то время. Конечно, он протянет не долго. Ведь умереть в госпитале ничуть не сложнее, чем на улице или на причале у морвокзала.

Игорек зло ощерился.

Ну, все.

Лады.

Счета оплачены.

Тихо, прислушался он. Как тихо.

И дождь…

Мелкий, поганый, сосущий и растравливающий душу дождь.

Ну почему так муторно на душе?

Игорек разжег сигарету, глубоко затянулся, но не почувствовал никакого вкуса.

Черт!

Выжимая сцепление, Игорек сплюнул.

Он вдруг остро пожалел, что не добил Валентина.