Пожить в тени баобабов Прашкевич Геннадий
– Майн готт! – испуганно перекрестился Хунгер. – Но они клиенты серьезного банка!
– Они и меня пытались убить, Ёха.
– Майн готт! – потрясенно повторил Хунгер.
И спросил:
– Ты из милиции?
– Нет.
– Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему нам прямо сейчас не обратиться в полицию? Мы находимся в свободной стране.
– У меня нет никаких доказательств, Ёха.
– Доказательствами займется полиция. У нас хорошая полиция. На нашу полицию, валя, можно положиться.
Валентин покачал головой.
– Почему ты молчишь?
– Я не верю, Ёха, ни вашей полиции, ни нашей милиции, ни нашему КГБ.
– Майн готт! Почему так?
Валентин низко пригнул голову. Сделал вид, что прикуривает.
На хорошей скорости обойдя БМВ Хунгера, по шоссе пронесся сияющий чернильно черный микроавтобус счастливого Коляки. Пристроился в хвост к «семерке».
Нагнал!
Хунгер неожиданно свернул на обочину.
За узкими высокими ветлами, издали похожими на зеленый медленный взрыв, высоко взметнувший их длинные ветви, возникла серая бетонная стена. За нею виднелась плоская черепичная крыша длинного приземистого здания. Все это было увенчано двумя огромными кирпичными трубами, из которых не поднималось ни колечка дыма.
– Приехали, – удовлетворенно заметил Хунгер.
– Почему приехали? – удивился Валентин.
– Тупик. Дальше дороги нет. Если мы подъедем к воротам этого учреждения, нас увидят. Мы приехали, Валя. Дальше нельзя. Видишь указатель? Если наш указатель утверждает, что впереди тупик, значит, впереди действительно тупик. У нас всегда так.
– А что это за учреждение?
– «Карл-Хайнц Хольман».
– А понятнее?
– Похоронное бюро.
– Похоронное бюро!?
Хунгер недоуменно пожал толстыми плечами:
– Люди смертны, Валя. Это нужное заведение. Эти люди, за которыми мы увязались, въехали во двор похоронного бюро. Мы не можем поступить так же. Возникнут вопросы.
Похоронное бюро.
Валентин вспомнил: у него в кармане телеграмма, адресованная Николаю Петровичу. Его секретарша просила передать телеграмму из рук в руки. А он совершенно забыл о телеграмме.
Валентин вытащил бланк и попросил:
– Ёха, переведи.
– «Комбинат спецобслуживания. Господину Шадрину, – перевел Хунгер. – В соответствии с заключенным соглашением подтверждаем возможность принять представителей для перевозки в Санкт-Петербург тела скончавшегося в Германии гражданина России Уткина. Карл-Хайнц Хольман».
Точное попадание.
Уткин…
Сема Уткин, тот самый Сема, народный маршал, о котором не раз рассказывал Серега и с которым он собирался в командировку за кордон… Возможно, что и ключ к долголетию Серега подбирал вместе с народным маршалом. Возможно, что и пожить в тени баобабов они мечтали вместе… Вполне, вполне возможно, судя по их неожиданной и весьма преждевременной смерти… Она-то, смерть, наконец, и связала их окончательно…
Валентин поежился.
Серьезный банк… Большое Дело… Крематорий… Теперь похоронное бюро… Ему ли докапываться до скрытых связей?…
Он остро почувствовал свою беспомощность.
– Что теперь? – спросил Хунгер.
– Ёха, ты мне веришь?
Хунгер ухмыльнулся, утирая платком багровую шею:
– Ты чемпион.
– Тогда подожди. Подожди совсем немного. Это важно. Я уверен, что ждать нам придется совсем немного. Паром вечером уходит обратно в Питер, эти люди обязательно должны вернуться в Питер этим же паромом. Они не могут пробыть в похоронном бюро долго. Давай подождем. Похоронное бюро не ресторан. Очень скоро они отправятся обратно в порт.
Хунгер добродушно хохотнул:
– С тобой никогда не скушно, Валя.
И подтвердил:
– Я же сказал, что нам по дороге. У меня еще есть время. Раз это тебе нужно, мы подождем.
И похлопал Валентина по спине:
– Жаль, Валя, я тогда не добрался до тебя в Осло!..
«Карл-Хайнц Хольман»: Похоронное бюро
«Семерка» цвета мокрого асфальта тормознула за металлическими коваными воротами, за «семеркой» осторожно вкатился в просторный пустынный двор чернильно-черный микроавтобус Коляки.
– Поосторожнее, чурка!
Коляка нервничал.
На турка, подметающего двор аккуратной метлой, похожей больше на весло, чем на метлу, Коляка мог бы и не кричать. Обыкновенный спокойный турок-мусорщик с метлой в руках, украшенной номером. К тому же турок все равно не понимал ни слова по-русски, только улыбнулся искательно.
Это и нужно было Коляке.
Он хотел не просто оправдаться за опоздание, он хотел выказать Николаю Петровичу свою полную преданность.
– Видите, Николай Петрович? Чурка он и есть чурка. Совсем не понимает никаких человеческих слов.
Николай Петрович улыбнулся.
Таких, как его Коляка, тысячи. Таких, как его Коляка, сотни и сотни тысяч. Если быть точным, таких, как Коляка, в России миллионы. Что им прикажут, то они и сделают. Совсем как этот турок. Правда, в отличие от приученного к порядку турка, хорошо выпестованного немецкими хозяевами, такие работнички, как Коляка, а таких в России большинство, если их не проконтролировать, могут и оплошать. А турок…
Что турок?…
Турок, в отличие от Коляки, всегда аккуратен, он знает свое дело. Турку есть за что держаться. Хотя бы за ручку этой своей пронумерованной метлы, похожей больше на весло. В отличие от Коляки, родившегося в бардаке, живущему в бардаке и привыкшему к каждодневному бардаку, поскольку ничего другого он никогда не видел, этот турок отлично понимает, что может существовать только при немецком порядке.
Николай Петрович вдруг вспомнил известный стишок из школьной хрестоматии.
Юрий Владимирович, бывший шеф Николая Петровича, человек, которого за глаза так и звали – Большой Шеф, был человеком неординарным. Карая поэтов за их глупые диссидентские штучки, порой весьма жестоко карая, награждая их психушками и высылками, он, как бы по закону компенсации, любил поэзию. Искренне любил. Более того, сам писал стихи. В госбезопасности это хорошо знали. Считалось приличным и даже правомерным шикнуть к случаю в неофициальной обстановке, припомнить что-нибудь этакое. Глядя на других, не желая выделяться, выглядеть белой вороной, Николай Петрович тоже проштудировал хрестоматию для педвузов. Чем он хуже других?
- Да немцы тароваты,
- им ведом мрак и свет.
- Россия же богата,
- порядка только нет…
Глупо, но, в принципе, верно.
Даже ох как верно!
Порядок!
Вот чего не хватает России.
Именно большого порядка не хватает России. И всегда, видимо, не хватало.
Вот живем, подумал Николай Петрович, мучаемся, горбимся, потихонечку научаемся хорошему, доброму, наводим какой-то уют в общественной и в семейной жизни, и вдруг трах, как наводнение – все смыло! Вопли, сопли, какие-то баррикады, митинги!
Как в августе.
Он задумался.
Столько шуму, а какой толк?
Ну, подавили танками пацанов, ну, поорали, попрыгали, ну, послушали известного виолончелиста, ну, наконец, заселили «Матросскую тишину».
А дальше?…
Вон Коляку спроси, он прямо так и скажет, а идите вы все подальше со своими идеями! И найдет подходящую идиому. А идите вы, дескать, все подальше с вашими баррикадами и с вашими митингами! Дайте ему, простому хорошему человеку Коляке, пожить именно как простому хорошему человеку! Дайте ему хоть немного пожить спокойно, в свое удовольствие, без всяких этих шумных митингов и баррикад. Дайте ему хоть немного пожить с полным и ясным пониманием того, что день светел, погода устойчива, небо ясно, достаток в доме есть, и что ни с каких баррикад никто и ничто ему не грозит, и даже старость, как это и должно быть, вполне обеспечена.
Николай Петрович вздохнул.
Ох, вздохнул он. Ох, боюсь, не доживет Коляка до старости…
Даже Серега Кудимов не дожил, вздохнул Николай Петрович, а Серега, в отличие от Коляки, был не дурак. Серега Кудимов многое понимал, многое видел. Потому и не дожил до старости… А верный Хисаич не дожил до старости потому, что рано успокоился. Вдруг показалось, наверное, Хисаичу, что он не остановим, как танк, что он безгрешен, ну прямо как Громовержец. Так ему, наверное, показалось и он тут же сломал шею… Ну, а Игорек не дожил потому, что злоба его замучила. Злоба и ненависть. Отличный прицел, крепкая рука, такому Игорьку работать бы и работать на большое Дело… Игорек, собственно, и работал, если бы не этот, черт его знает откуда взявшийся бык…
Быка, впрочем, не жалко.
Игорек тоже заслужил свое.
А вот Хисаича жаль. Был он прост. Был он верен. Это в Игорьке всегда чувствовалась какая-то червоточинка. Похоже, Игорек с детства задумывался над чем-то таким. Папа виноват, конечно. Давал сынку не те книжки. Нет, чтобы ограничить мир Игорька волшебными строками Некрасова, Фета или Никитина… Нет, чтобы мальчишка вчитывался внимательно в «Историю Пугачева» и в «Капитанскую дочку»… Вывалил перед мальчишкой все мировое дерьмо, все грязные фантазии этих бесчисленных мировых извращенцев… Верлен, Бодлер, Рембо, Гумилев, Сологуб… Говоря, Верлен употреблял наркотики. Говорят, Рембо занимался работорговлей. Говорят, что всегда пьяный Бодлер выводил на прогулку вместо собаки морского омара на поводке.
Куда такое годится?
Вот и вырос Игорек крысенком. Щерит зубы на собственное отражение в зеркале.
Подумать только, ужаснулся Николай Петрович, Игорек огрызается даже на меня! Не на Коляку там, не на Гену, а на меня! На шефа!
Ладно, усмехнулся Николай Петрович, правильнее теперь сказать – огрызался. Теперь уж точно, так правильнее сказать – огрызался. Мир его праху. Пухом ему земля.
Твердо решил: вернусь, сменю всю команду.
Коляка ворует, Дима в наглую развязал, нюхает, Виктор Сергеевич стал медлителен, часто задумывается о собственном огородике. Дача, видите ли, у него в Бернгардовке… Нюх потеряли… Вкус к движению потеряли… У каждого появился какой-то собственный интерес…
Всех сменю.
Николай Петрович с удовольствием развел руками, вдохнул спокойный чистый воздух Германии. Подобрев, глянул на Коляку:
– Почему запоздал?
– Да, Николай Петрович, – задергался, заюлил Коляка. – Вы же знаете… Тут кого ни возьми, все только и думают о придирках… – Коляка обвел рукой горизонт, видимо, имея в виду всю Германию. – То на таможне придерутся, то на дороге… Ну все у них поперек, все не по-человечески… К заправке подъезжаю, ни одного человека. Вообще ни одного! Ну, думаю, наверное, не работают, наверное, бастуют против собственных капиталистов. Понятно, попер искать другую заправку. А у них, оказывается, везде пусто. У них бензина, оказывается, много, а очередей не существует. Хоть сам заправляйся…
Коляка осекся.
– И как? Заправился? – сухо спросил Николай Петрович.
– А как же, Николай Петрович! Не ехать же на соплях. Заправился. На свои. На кровные свои! – подчеркнул он. И даже как бы обиделся, представив, что якобы мог подумать о нем Николай Петрович: – Я ж в понятии! Я ж в чужой стране! У них тут свои законы…
Шмыгнул носом:
– Ну, и гвозди, значит…
– Какие еще гвозди?
Коляка опять шмыгнул носом:
– Да на дороге… Набросали гвоздей… Молодежь, наверное, балуется. С жиру… Богатая молодежь… А может, балуют турки… Их же здесь угнетают. Они здесь в нищете… Кто их всех разберет?…
– Еще раз опоздаешь – все! – сухо предупредил Николай Петрович. – Брошу в Германии вместе с турками. Простым гостарбайтером, без всяких документов. и рекомендаций.
Нахмурился:
– Торговал?
– Да что врать, Николай Петрович?… – как бы в полном раскаянии задергался, заюлил Коляка. – Так, по мелочи… Совсем по мелочи… У меня это, считай, и времени никакого не заняло… Время у меня заняли таможенники… Вот зануды, Николай Петрович! Не дай Бог…
На Колякино счастье с широкого мраморного крыльца, распахнув объятия, сбежал, сладко и широко улыбаясь, носатый турок, восторженно закатывая маслянистые черные глаза. Настоящий, круглый, как облако, турок. В красной феске, но в прекрасном европейском костюме, явно пошитом по заказу, а не приобретенном в магазине готового платья.
– Господин Шадрин! – по-русски турок говорил прекрасно. – Как я рад видеть вас, господин Шадрин! Вы всегда вовремя, вы всегда к месту!
И спохватился:
– Как добрались?
– Слава Богу, господин Керим, – широко перекрестился Николай Петрович.
И протянул руку:
– У вас все готово?
– Как всегда! Как всегда! – сладко и широко улыбаясь, затараторил господин Керим, чуть ли не с любовью оглядывая Николая Петровича с ног до головы.
– Лишних никого?
– Совсем никого! – еще больше обрадовался господин Керим. – Двое рабочих, вы их знаете, они глухонемые с детства. Ну, само собою, таможенник. Его вы тоже знаете. С ним мы работаем третий год. Он наш человек. Так что, совсем никого! Совсем никого нет лишних!
– А этот? – кивнул Николай Петрович в сторону турка-мусорщика.
– Это глухой, это совсем глухой человек, господин Шадрин. Он работает у нас уже три года. Вы просто раньше не обращали на него внимания. Он всегда занимается уборкой. Он всегда тих…
Господин Керим поискал нужное слово и нашел:
– …как инструмент.
– Есть еще, правда, индусенок, – вдруг вспомнил господин Керим, улыбаясь еще слаще, еще шире. – Простой глупый мальчишка, взят мною в ученики. Так что, видите, совсем никого лишних! Я твердо выполняю все наши договорные условия, господин Шадрин.
– Дима! Гена! – повелительно окликнул Николай Петрович помощников. – Идемте со мной! А ты, Коляка… – он смерил замершего Коляку сухим взглядом. – Ты, Коляка, внимательно осмотри микроавтобус. Чтобы работал, как… Ну не знаю, что!.. Чтобы все было на ходу. Чтобы не кончалось горючее. Чтобы не валялись на дороге гвозди… Все ясно?
– Да я ж, Николай Петрович! Да я ж! – задергался, обрадовался Коляка, готовившийся к гораздо худшему. – Да вы ж меня знаете! У меня всегда порядок! У меня порядок такой, что немцам не снится!
Пропустив вперед господина Керима, Николай Петрович и его помощники вошли в тихий сумеречный холл.
Лестница.
Длинный и широкий коридор.
Еще лестница.
Еще один коридор.
Наконец, они вошли в просторный, тоже сумеречный зал, посреди которого на бетонном подиуме стоял пустой гроб. У стены – каталка, покрытая белой простыней. Под простыней угадывались контуры грузного тела. К темной стене приткнулся деревянный ящик с цинковым вкладышем, на куске брезента лежали необходимые инструменты.
– Поставь сумку у гроба, Гена.
Николай Петрович помолчал.
Потом с непонятной усмешкой глянул на белую простыню, укрывающую грузное тело:
– Как это ты, Дима, не уберег Семена Михайловича?
Дима равнодушно пожал плечами:
– Это он сам не уберегся, Николай Петрович. Пороки. Большие пороки. Я всегда говорю, все плохое в мире оно от наших пороков. Я и Семе говорил. Только он не слушал, вот и не выдержало сердце.
– Нда… – все так же непонятно хмыкнул Николай Петрович. – Нервная работенка…
И повернулся к сладко улыбающемуся турку:
– Мы не хотели бы задерживаться, господин Керим.
– Разумеется, господин Шадрин, – сладко согласился турок. – Никто нам не помешает, господин Шадрин. Я удаляюсь.
– Спасибо.
Дождавшись, когда за турком закроется дверь, Николай Петрович негромко сказал:
– Гена, почему тут появился какой-то индусенок? Какой еще такой ученик? Сроду не бывало здесь никаких учеников. Что за мальчишка? Мальчишки, они ведь страсть какие любопытные. Этот индусенок из любопытства может дырку проковырять в стене…
– Да ну, – хмуро ответил телохранитель. – Здесь сплошной бетон. Да и что он может соображать, индусенок?
– На то и голова дана, даже индусенку, чтобы соображать. Давай-ка пройдись с Димой по коридорам. Присмотрись. Прислушайся. Мало ли… Береженого бог бережет… Заодно посмотрите, естественно, на индусенка… Индусята ведь тоже бывают разные… С чего он вдруг появился?
Оставшись один, Николай Петрович неторопливо расстегнул молнию спортивной сумки, тщательно покрыл дно гроба плотной прозрачной пленкой, и уже на эту пленку толстым слоем начал выкладывать пластиковые пакеты, набитые стодолларовыми купюрами.
Вздохнул.
Заниматься всем этим должен был Серега Кудимов… Но где сейчас Серега Кудимов? Нет на этой грешной земле никакого Сереги Кудимова. Не выдержал соблазнов Серега… Вот и Сеня Уткин, народный маршал, не выдержал… И не мудрено… Умничать стали… Умные теории стали строить… И вообще, слишком много разговаривать стали…
Тоже мне, народные маршалы!
Всех сменю, окончательно решил Николай Петрович. Великое дело, время от времени менять даже самую хорошую команду.
Всех сменю.
Так думая, он укладывал в гроб пластиковые пакеты.
Все шло как обычно, все шло как всегда, и все же что-то мучило Николая Петровича. Почти неприметно, но томило, саднило душу. Какое-то такое странное неясное беспокойство. Вроде и добрались нормально, и дело у господина Керима налажено нормально, и в Питере нормально разобрались со всеми любопытными. А вот томит что-то…
Может, индусенок?
Вряд ли…
Хотя тоже интересно…
Почему индусенок? Откуда? С какой стати?… Ни о каком индусенке у них с господином Керимом не было никакой речи.
Вот нервничаю, посетовал про себя Николай Петрович. А зря. Господин Керим человек известный и аккуратный, он рискует не меньше многих других людей, задействованных в Деле. Господин Керим проверенный человек. Не подумав, не предусмотрев всех возможностей, он никогда не допустит к Делу какого-то там постороннего индусенка…
Это беспокойство, решил Николай Петрович, оно, наверное, навеяно неожиданной встречей с Кудимовым в Питере. Этот бык разбередил мне всю душу, подумал он. И откуда только у нас в стране берутся такие тупые быки, как этот Кудимов? Ведь уговаривали его в свое время, всячески и по-человечески уговаривали. Он, Николай Петрович, по государственному, по-хозяйски пытался спасти Кудимова. Ведь талантливый человек! А Кудимов не захотел. У него, у быка сраного, видите ли, нашлись какие-то свои принципы!.. А какие там принципы? Одно упрямство. И вообще, если по честному разбираться, то разве дело в принципах? Просто на роду у таких упрямых и тупых быков, как Валентин Кудимов, при рождении написано на лбу умереть дураком.
Николай Петрович машинально глянул на часы.
Вот и нет уже тебя, бык… Вот и закатил уже тебя, упрямого дурака, в печь Виктор Сергеевич… Стоит на стеллаже новая урна…
И Игорька-дурачка уже нет…
Вот и лады.
Вот и хорошо.
Не жалею я тебя, бык… Не жалею я тебя, Игорек… Все равно всех не пережалеешь, да и вредно всех жалеть…
Николай Петрович улыбнулся и мельком глянул в сторону каталки.
Что, Сема, что, народный маршал, поиграл в самостоятельность? Что, Сема, обманул Николая Петровича Шадрина? Не следовало тебе, дураку, шептаться с Серегой. Истинное Дело не любит и не терпит шепотков. Истинное Дело требует ясности и порядка.
Он усмехнулся.
Нет у меня к тебе претензий, Сема.
Теперь нет.
Споткнулся, бывает. Я даже благодарен тебе, Сема. Ты вот мне служишь, Сема, даже после смерти.
Усмехнулся.
То-то вы пособачитесь с Серегой, когда встретитесь на том свете! Тут будет слышно.
Уложив последний пакет, Николай Петрович аккуратно застелил гроб темной непрозрачной пленкой.
И позвал:
– Дима!
– Ау? – моментально откликнулся Дима, заглядывая в дверь.
– Все спокойно?
– Гена индусенка поймал.
– Где? – встревожился Николай Петрович.
– Ну, нюх у вас, Николай Петрович! – восхитился Дима. – Как в воду глядели. Индусенок тут прятался в закутке. У него как бы логовище свое свито, прямо за стеной. Никаких дырок, правда, мы не нашли, и стена глухая, не подслушаешь, не подсмотришь, но Гена так, на всякий случай, прихватил индусенка… Известное дело, малец… Занятный…
– Занятный, говоришь, индусенок?
– Черный. Лыбится. Только худой, как наши псы.
– А что, Дима, – вкрадчиво спросил Николай Петрович. – Нравится тебе Германия?
– Мне пиво нравится.
– Гене тоже нравится пиво, – загадочно заметил Николай Петрович. – Но все хорошо в меру. Так ведь?
Дима кивнул.
– А то ведь как получается?… – Николай Петрович укоризненно покачал головой: – Вот на пароме, например, Гена не смог уложить на стойку руку одного чудака. Ну, знаешь, спорт такой… Армрестлинг… Мог Гена взять ящик пива, а он его отдал…
– Какое пиво-то?
– Баварское.
– И Гена сплоховал? – не поверил водитель.
– Сплоховал, – засмеялся Николай Петрович.
И разрешил:
– Ты Гене намекни как-нибудь. Чего, мол, Гена, даешь слабину? Ну, по-дружески. Подзадорь. Спортивный дух, дескать, превыше всего! Подразни, подразни его. Спорт форму любит.
– Подразню, – засмеялся Дима.
– Ну и лады. А теперь зови его.
Через минуту хмурый Гена стоял перед Николаем Петровичем.
– Что там за индусенок?
– Сморчок. Сидел в каморке с метлами. Пыль да тряпки.
– За стеной?
– Вот за этой самой.
– А ты?
– Я чё? – пожал плечами Гена. – Я индусенка впихнул в «семерку», пусть пока посидит.
Читать бесплатно другие книги:
