Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27-37 Соломатина Татьяна

Кадр тридцать третий

Изнасилование

Прошло несколько недель. Мальцева стала пропадать по субботам, что крайне беспокоило Панина. Что правда, исключительно в силу рабочих моментов. Семён Ильич вообще как-то вдруг просел. В его семейном гнезде творилась «настоящая трагедия!» – как прокомментировала происходящее Варя Панина, решившая непонятно с какого перепугу поделиться с Татьяной Георгиевной происходящим. А дело было в том, что Алексей Семёнович Панин, старший сын Семёна Ильича и Варвары Андреевны, врач-травматолог, молодой отец и вообще гордость семьи, обзавёлся любовницей. Ну как – «любовницей»… Был застукан на дежурстве в койке с операционной медсестрой. Причём классически – непосредственно женой. Та в лучших традициях своей свекрови (или же – следуя её заветам?) оставила чадо на свою маман и понеслась к Алёшеньке на дежурство с судочками, баночками и термосочками. Как будто работает Алексей Семёнович не тут же, в отделении травматологии при крупной многопрофильной больнице, а в завьюженной ЦРБ, где электричество отключили за неуплату, а овсяную кашу больным лет пять как перестали выписывать. Принеслась на крыльях любви, тихонько стукнула в дежурку – был поздний вечер, – из дежурки вышел её ненаглядный муженёк, завязывая верёвочку на пижамных штанишках. И вовсе не заспанный… А даже как-то с явно учащённым сердцебиением и крайне раздражённый.

– Ну что ещё слу… – рявкнул он и остолбенел, узрев законную супругу и молодую мать своего чада, – …чилось? – договорил он и стал теснить жёнушку в направлении от дежурки.

Но любимая была вся в эйфории, представляя себе, как она накроет столик принесёнными из дому салфетками, чмокнула своего официального самца во влажные губки и танком запёрлась в дежурку, и, включая свет, по дороге прощебетала:

– Ты так рано на дежурстве спи…

У кровати спешно приводила себя в окончательный порядок операционная медсестра. Высокая, в отличие от законной жёнушки-коротышки. И тощая, как драная кошка. В отличие от законной супруги, изрядно прибавившей в весе не столько во время беременности, сколько сейчас, во время кормления грудью, поскольку и родная полубезумная маменька, и даже спокойная и во всём остальном нормальная свекровь пичкали молодую мать сгущёнкой, грецкими орехами, варёной телятиной и сухофруктами, как будто она вскармливала не одно-единственное дитя, а целые ясли. Учитывая, что невестка Семёна Ильича относилась к породе скорее мясной, нежели молочной, то результаты в виде пышного зада, живота-фартучка и обильных боков не заставили себя ждать.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась жена Алексея Семёновича и уронила торбы на пол, ахнув и зажав себе руками рот.

– Добрый вечер, – проворковала операционная медсестра, дружелюбно улыбаясь и тонкой змейкой изящно утекая за дверь дежурки.

– Это не то, что ты думаешь! – тут же произнёс Панин-младший фразу, во все времена призванную только привлекать дополнительное внимание к тому, о чём никто не хочет думать. Мужчины всё-таки идиоты. Сказано же: «Лучше промолчи – за умного сойдёшь!»

– Я тебе ужин принесла. Ешь, ещё тёплое. В термосе – горячий кофе. На молоке. Как ты любишь… – сказала законная половина младшего Панина и направилась к выходу, избегая смотреть на супруга. Изо всех сил избегая. Боясь расплакаться. Впасть в истерику.

С таким трудом дающееся ей грудное молоко может иссякнуть на нервной почве. Как будто если не рыдать и не орать, то почва станет менее нервной. А родная мамаша изводит её на предмет того грудного молока. Хотя и Варвара Андреевна, и Семён Ильич – врачи, между прочим! – уже устали объяснять её маменьке-учительнице, что смеси – не диавольское изобретение, а грудное молоко – не панацея, а просто еда.

– Ну, зачем ты! У меня же тут всё есть! – воскликнул Алексей Семёнович и осёкся.

– Это я уже поняла, – тихонько сказала Катя, прикрывая за собой дверь.

Кажется, он бежал за ней до лифта. И до выхода из больницы. И до шлагбаума… Прямо в пижаме. Она даже машинально забеспокоилась, не простудится ли. Но за шлагбаум он бежать уже не мог. Потому что дежурство.

– Постой! Ну, постой же! Давай поговорим! Ну не могу я сейчас с тобой домой пойти. Я же на дежурстве! – кричал он вслед монотонно и понуро удаляющейся жене.

Именно так – монотонно и понуро, – она и дошагала до дому, забыв, что можно сесть на маршрутку, проехать пару остановок. Жили молодые невдалеке от больницы. Свадебный подарок Семёна Ильича – двухкомнатная квартирка невдалеке от места работы Алёшеньки. Более чем царский подарок по нынешним временам. Придя домой, она наказала мамаше собрать вещи. Та стала докапываться, что произошло. Отвечать не было никаких сил, поэтому молодая жена Алексея Семёновича Панина схватила маленькую Варю, наскоро её во что-то замотала, выскочила на улицу и, поймав такси, через каких-то сорок минут, что удивительно, оказалась дома у свекрови. Та, щедро опоив невестку успокоительными и оставив её и маленькую Варю на попечение среднего и младшего сыновей, принеслась прямёхонько к Семёну Ильичу в кабинет. Где как раз попивала коньячок госпожа Мальцева. Они недавно вышли из операционной.

– Таня, привет! – выдохнула нечёсаная Варвара Андреевна, под бесформенным пуховиком у которой оказался застиранный халат. И тут же вывалила на Семёна Ильича произошедшее. Мальцева осуществила попытку смыться, но Варвара Андреевна попросила её остаться.

– Ну и зачем ты принеслась? – холодно поинтересовался Панин. – Позвонить не могла? И вообще, что я-то сделаю? Они уже не дети. У них уже у самих ребёнок.

– Я… Я не знаю, зачем, – чуть не простонала Варя и, шлёпнувшись на диван (рассказывала она почему-то стоя, суматошно сбиваясь с пятого на десятое), окунула лицо в ладони и заплакала.

Татьяна Георгиевна укоризненно глянула на разъярённого Семёна Ильича, налила полную рюмку коньяку и подошла к Варваре Андреевне.

– Варя, выпей. Залпом!

Та кое-как, трясущимися руками приняла рюмку и, клацая о край зубами, вылила с горем пополам в себя содержимое.

– Я не понимаю, какого чёрта ты принеслась?! – зло продолжил Семён Ильич, когда выражение глаз жены стало чуть более осмысленным и сфокусировалось на нём.

– Она «принеслась» за сочувствием! – сказала Мальцева. – За поддержкой. Зачем ещё женщины «приносятся» к мужчинам? Ребята, я, пожалуй, пойду. Это ваше семейное дело.

– Да нет никакого «нашего» семейного дела! – Панин с грохотом выдвинул ящик стола и достал оттуда пачку сигарет. – Это их семейное дело! – Он вытряхнул из пачки одну и стал нервно разминать её между пальцами.

– Таня, останься, пожалуйста! – попросила Варвара Андреевна, обратившись к Мальцевой. – Ты друг нашей семьи и… и, может быть, что-то посоветуешь. Ты же бросил! – ахнула она, увидав в руках у мужа сигарету.

– Бросил. Ты же не переносишь табачный дым! Всю жизнь переносила, а потом внезапно перестала! Я устал курить у себя дома, как в гостях – на лестничной клетке! – вот и бросил! – язвительно прокомментировал Панин, отправив сигарету в мусорную корзину. Через секунду туда же полетела пачка. Семён Ильич снова шаркнул ящиком стола и извлёк на свет электронную сигарету.

– Таня, ну что же делать?! Катенька уходит от Алёшеньки! Алёшенька… Алёшенька простудится! Он за ней по улице в пижаме бежал!

– Не простудится, – Панин пыхтел электронной сигаретой. – У него в крови эндорфины вперемешку с гормонами стресса. На таком коктейле даже чмо на палочке не простудится, не то что такой лось, – язвительно отчеканил Панин, и эрзац-сигарета отправилась в мусорную корзину вслед за своими чистопородными родственниками. – Идиотизм какой-то – вдыхать и выдыхать пар! Как в больничную прачечную сходил!

– Таня, что делать?!

– Вам – ничего.

– Но это же настоящая трагедия!

– Трагедия – это когда руку оторвало. Или с ребёнком что-то случилось. Или любимый человек погиб. А это не трагедия. И ничего не надо делать, – мрачно прокомментировала Татьяна Георгиевна.

– Как ничего?! Я сейчас к нему в отделение пойду…

– Двойку в дневник поставишь? – внезапно заорал Панин, подскочив на ноги. – Хватит ему уже позора! То жена прискакала, то мамаша заявится! Он – взрослый человек. Врач! Его давно по имени-отчеству называют, и куда он суёт своё мужское хозяйство – его собственное, мужское, дело. Жениться надо было по любви, а не потому, что женилка зачесалась! Сам теперь пусть и выкручивается. И Катька – дура! Подумаешь, с медсестрой переспал. Нечего было со своими котлетами тащиться! Меньше знаешь, крепче спишь! Тебе ли не знать? – последнее было сказано так ядовито, что Мальцева не выдержала и просто молча вышла за дверь.

Вышла за дверь – и даже не стала ею хлопать. Во-первых – всё та же модная «доводка». А во-вторых – Варя-то причём? Вышла за дверь, вдохнула, выдохнула – и пошла. Коридоры родильного дома всегда оказывали терапевтическое действие. Потому что тут она, Татьяна Георгиевна Мальцева, не не пойми кто не пойми кому, а заведующая обсервационным отделением. Самым крупным отделением этого родильного дома. Эти коридоры – реперные точки. А раз есть они – значит, есть и сетка координат. И можно проложить маршрут. А не как все думают, тупо уставившись в пустые небеса: «Зачем мы здесь?» Затем, блин! Делом надо заниматься. Желательно своим. И на глупые вопросы просто времени не будет.

Панин отправил жену домой на больничной «Скорой». Собственно говоря, он бы мог отправиться домой с нею. Ничто его сегодня в родильном доме больше не держало. За послеоперационной приглядят – тем более лежит она в ОРИТ. Да и не по сану начмеду слишком часто в роддоме ночевать. Но ему не хотелось домой. Мало там Варвары Андреевны и двоих сыновей, так теперь ещё и невестка с внучкой. За ними явно принесётся не слишком вменяемая сваха, и… И он этот курятник не в силах выносить!

Семён Ильич поднял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер. Ждал долго. Неужели она спать завалилась, мерзавка?! Да нет, она всегда спит очень чутко. Он набрал мобильный.

– Да?

– Ты где?

– В родзале сижу.

– В стенку пялишься?

– …

– Тань, ну прости меня.

– …

– Зайдёшь?

– Нет.

– А куда ты мотаешься по субботам?!

– Тебе разве не доложили?

– Марго сказала, что на конюшню. Ты лошадей полюбила? Или… конюха?

– Семён Ильич, я не Варя. У меня нет ни одной разумной причины терпеть твой недобрый сарказм.

Татьяна Георгиевна нажала отбой.

Семён Ильич несколько минут походил туда-сюда по кабинету и, подойдя к мусорной корзине, достал оттуда пачку сигарет. Вытряхнул одну и, секунду поразмышляв, прикурил и блаженно затянулся.

– Всё равно сдохну я явно не от этого, – удовлетворённо пробормотал господин Панин, заместитель главного врача по акушерству и гинекологии крупной многопрофильной больницы. – От этого просто не успею!

У Сергея Станиславовича Родина и Оксаны Анатольевны Поцелуевой роман был в самом разгаре. Они даже его дурацкие – как он их сам называл – сценарии стали вместе писать – на двоих историй и наблюдений больше. Кроме того, Оксане Анатольевне всегда было свойственно с головой окунаться в дела своих мужей. Стоило ей выйти замуж за архитектора – уже через год она могла обсчитать строительный объём здания и на глаз прикинуть смету отделки коммерческих интерьеров. Как-то раз она сходила замуж даже и за автослесаря – и никто нынче не мог развести Оксану Анатольевну на ненужную замену детальки, а масло и колодки – так она и вовсе сама меняла. Роман свой они ни от кого не скрывали (в отличие от написания Родиным сценариев). И вообще – как-то удивительно шли друг другу. Чем вызывали ярое возмущение молодых врачей-девиц Золотухиной Анастасии Денисовны, более известной как «Зад», и Анастасии Евгеньевны Разовой по кличке «Тыдыбыр». Девушки ну о-о-очень хотели замуж, хотя та же Поцелуева не раз им читала лекции о том, что ничего хорошего в том «замуже» нет, она сама там четыре раза была – и что? Девицы слушали несколько скептически, но вслух ничего не говорили. Между собой же постоянно обсуждали, как же это так вышло, что внезапно холостой – какая удача! – Родин обратил внимание не на них, молодых, бездетных и красивых, а пусть и на красивую, но под сраку лет Оксану Анатольевну «с прицепом». Не говоря уже об «анамнезе». Тыдыбыр снова стала с удвоенной силой ненавидеть так нравящегося ей заведующего отделением неонатологии и детской реанимации, но выяснилось, что и на сей раз поезд ушёл. Ельский, кажется, был на полпути к смене детской медсестры на акушерку. Ту самую, вторую акушерку обсервационного родзала, на которую он как-то обратил своё благосклонное внимание. Тыдыбыр даже решила проконсультироваться на сей предмет с Поцелуевой-Засоскиной.

– Оксана Анатольевна, а почему Ельский всё время женится на каких-то… на среднем медперсонале? Как выдумаете?

– Ну, не всё время, не всё время. Когда ты, Настя, ещё пешком до горшка не могла дойти, Ельский был женат на своей однокурснице. Она была очень умной. А поскольку Ельский и сам – ну о-о-очень умный, то с годами они стали ссориться на совсем уж неудобоваримые для семейной жизни темы.

– Это какие, например?

– Например, о механизме апоптоза в эмбриональных клетках. Представляешь себе такое утром, за кофием? И, что характерно, жена его всегда уделывала. А потом она и вовсе его уделала на все сто. Они вместе хотели уехать в Штаты. Да не куда-нибудь, а прямо в Массачусетс, в Бостон. В Гарвард медикал скул, постдоками. Будучи уже, разумеется, кандидатами наук. Так вот – она уехала, а он – фигушки. Её тему сочли более интересной и перспективной. Не говоря уже о том, что по-английски она как птица пела, а Ельский так… – разговаривал. Это был такой удар по его честолюбию и самолюбию, что он с трудом оправился. А потом его жена и вовсе замуж вышла. Там, в Штатах.

– Вот повезло…

– Повезло или нет – я не знаю. Знаю только, что с тех пор Ельский мучается дуализмом.

– Чем мучается?

– Ох, Тыдыбырушка, чему вас там нынче в школах и академиях учат? Котиков в блоге развешивать? – расхохоталась Оксана Анатольевна.

Тыдыбыр слегка насупилась. Тем, как она «прославила» родильный дом в Сети, кто ей только не тыкал.[9]

– Мучается несоответствием желаний и возможностей. Желает умную, но его невозможное эго в этом же месте ставит блок.

– Ах, так вот почему он на меня внимания не обращает! – радостно вырвалось у Настеньки Разовой.

– Не льсти себе! – Оксана Анатольевна красноречиво окинула взглядом Тыдыбыра с головы до ног. – Он ещё и красивую желает. И тут его желания всегда совпадают с его возможностями.

У Тыдыбыра чуть слёзы из глаз не брызнули. Поцелуевой-Засоскиной даже чуть стыдно стало. Человеком она была добрым.

– Нет-нет-нет! Я не говорю, что ты некрасива. Ты – очень красива. У тебя прекрасные волосы, – тут же поправилась Оксана Анатольевна. Это было легко, потому что соответствовало действительности. У Настеньки-«Тыдыбыра» действительно были потрясающие, блондинистые, кудрявые, густые волосы. Но, как говорится – это всё. Она была невысокая, слишком толстенькая, и лицо у неё было простенькое и незамысловатое. – Ты просто не во вкусе Ельского.

– Ага, только такие тощие, как вы – во вкусе всех! – обиженно пробурчала Тыдыбыр.

– Настёна, ты жрать меньше не пробовала?! – отрезала Оксана Анатольевна. – Ну и в завершение темы Ельского: ему нужна неглупая красивая тоненькая медсестричка, а не умный прекрасный стройный врач.

– А что, не с медработниками…

– А не с медработниками у Ельского не встаёт! И вообще, хорош болтать, пошли на обход!

И даже Светлана Борисовна Маковенко переспала с Михаилом Вениаминовичем Наезжиным. Прямо не отходя от рабочего места. Как оно так получилось? Светочка же изо всех сил обхаживала интерна Денисова. А у Михаила Вениаминовича и вовсе была жена и двое детей. Как это вообще вышло?! Более биологически несовместимых особей, чем «Серая мышь» и «Мясник» в природе и существовать не могло! Светлана Борисовна кричала, что Михаил Вениаминович её изнасиловал, воспользовавшись её состоянием. Михаил Вениаминович, ковыряя в зубах, презрительно хмыкал и заявлял, что это ещё неизвестно, кто кого изнасиловал и кто чьим состоянием воспользовался. В общем, оба валили вину на санитарку приёмного покоя Зинаиду Тимофеевну, заявляя, что она их опоила самогоном на свой день рождения. «Да, клизмы ставила, грешна!» – ядовито замечала Зинаида Тимофеевна, когда всех троих вызвал к себе на ковёр начмед. Татьяна Георгиевна воспользовалась, что называется, инфоповодом и, надавив на ещё некоторый ряд болевых точек Панина, избавилась-таки и от Светланы Борисовны Маковенко, и от Михаила Вениаминовича Наезжина. Серую мышь Панин перевёл в женскую консультацию, а Мясник отправился в дежуранты отделения физиологии. Его бы стоило вообще уволить, но он находился в каком-то размытом родстве с профессором Елизаветой Петровной Денисенко – и потому вместо улицы пошёл в физиологический родзал, о боги, боги! Минус Маковенко, минус Наезжин, минус пенсионер Линьков, и… И в отделении остались только две почтенные оплывшие пенсионерки – Зинаида Никитична и Надежда Капитоновна, избавиться от которых прямо сейчас не было никакой возможности (иначе кто бы писарями был?), интерн Денисов и… сама Мальцева. Незадача на два этажа обсервации с огромным количеством коек. Мальцева вырвала из патологии Разову. Она наблюдала за Тыдыбыром и решила, что толк будет, был бы учитель пристойный. Тыдыбыр хоть и производит легкомысленное впечатление, но вполне может стать пристойным врачом. А в довесок Панин – из мести! – перевёл в ординаторы обсервационного отделения Анатолия Витальевича Андриевича. В старшие, разумеется, ординаторы. Как же честь врача-УЗИ можно затронуть? Ну и ладно. Мальцева на это с удовольствием согласилась. Значит, теперь для её пациенток всегда будут льготы на ультразвуковое обследование. Всё-таки с одним Тыдыбыром и интерном Денисовым на подхвате этаж трещал… А дежуранты обсервационные тоже так, фу-фу, всё время контролировать надо, но… Но она почти всё время здесь, Денисов с сентября уже будет не интерн, а ординатор, а если кого со стороны брать, как настаивает Панин, то ну к чёрту! Ещё хуже будет. Врачей много – работать некому. Меньше народу – больше не только кислороду, но и ответственности. А тут ещё внезапно ушла на пенсию бессменная заведующая женской консультацией. Отличная была баба. Хозяйственная. Чёткая. В ежовых рукавицах ЖК держала, а что ещё нужно от администратора? Не, ну какие-то свои мини-аборты она сосала, копеечку пусть небольшую, но стабильную имела, да и здоровая была, как лошадь. Но её внучка родила двойню – и прабабушке нашлось дело. Тем более что в семействе заведующей ЖК с деньгами было всё ОК. Что ж, остаётся только позавидовать её внучке – детишки зубки будут чистить беспрекословно и строем, и манную кашу съедать без остатка. Панин зубами скрипел. Только разрешил вопрос с патологией, переманив Родина из перинатального центра, как опять – двадцать пять – ищи зав ЖК. Главный врач снова угрожает человеком со стороны. А «состоронних» любой начмед боится, как чумы. Или чёрной оспы. Хватало Панину «министерского племянника» в виде заведующего отделением гинекологии, с которым постоянно собачился доцент Матвеев. И по делу собачился. А Панин ничего не мог. Потому что «министерский племянник» – это не степень родства, а диагноз. «Министерский племянник», к слову, срочным образом женился на юной интернице, которая тоже была отнюдь не сирота, а с папой в облздраве, и теперь в гинекологии работал только заведующий, а ассистировала ему и была на подхвате – та самая интерница. Все остальные врачи слонялись без дела, разве что заполняя бесконечные бумажки. На кой министерскому племяннику была та интерница – это ещё можно понять. Она была высокая, красивая, стройная, молодая… А вот на кой интернице стался министерский племянник – это было загадкой. Он был немолод, невысок, не хорош собой (мягко сказать!), задирист, крут нравом и уже, поговаривали, побивал её, хотя и медовый месяц ещё толком не миновал. Кроме того, министерский племянник был несметное количество раз женат, и детей у него от огромного количества браков было не то семь, не то восемь – он и сам всё время путался. Тем не менее, интерница уже регулярно блевала в служебном туалете отделения гинекологии, и поскольку пить она – не пила, а жирного, похоже, отродясь не ела, – ничем иным, как ранним гестозом её преимущественно утренняя рвота объясняться и не могла.

Страх и ужас был у бедного Панина с кадровым вопросом. Не говоря уже о делах семейных. И даже не вспоминая уже о негодяйке Мальцевой с её интерном, и с её же Иваном Спиридоновичем Волковым, который, по данным, получаемым от Маргариты Андреевны, тоже не совсем ещё исчез с радаров. Весь по самые уши в муках был начмед, муж и отец, а также любовник Панин. С делами семейными и любовными он ничего не мог поделать, а вот Мальцеву Татьяну Георгиевну он, на правах заместителя главного врача больницы по акушерству и гинекологии, отправил временно исполнять обязанности заведующей ЖК.

– Сёма, ты с дуба на кактус рухнул? – не удержалась от столь банального замечания Мальцева, когда он призвал её к себе в кабинет и объявил о таковом своём решении. – Совсем умом тронулся? Я – действующая заведующая действующим отделением! Ты даже приказа такого – о моём исполнении обязанностей – создать не можешь! Это противоречит трудовому законодательству!

– Да и не будет никакого приказа! Так… Недельку-другую посидишь и…

– И если у меня в отделении, где работает бригада «Ух!», что-то случится, то…

– То тут перебежать по подвальчику – пять минут вместе с перекурами.

– Слушай, я вообще-то женщина, а не лошадь!

– Вот и побудешь поменьше женщиной! Тебе полезно. И к лошадям пару суббот со своим… мальчиком не поедешь! Или ты с мальчиком ездишь, а лошади так, для прикрытия?!

– Ну, началось… Пошла вода в кубрик! Семён Ильич, вы мне кто?!

– Я вам, Татьяна Георгиевна, начмед! Вы назначаетесь исполняющей обязанности заведующей женской консультацией. Временно!

– Панин, я к главврачу пойду!

– А с главврачом, госпожа Мальцева, я уже всё согласовал! – расплылся в ядовитой змеиной улыбке Семён Ильич.

И что оставалось делать?

Работать в женской консультации отнюдь не легче, чем в стационаре. Хотя именно так может показаться на первый взгляд. И аргументы типа «зато нормированный рабочий день и дома спишь» – это, конечно, да. Если ты из «неиграющих» врачей. В медицине тоже своя градация имеется. «Теоретики» на манер Елизаветы Петровны Денисенко, которую лучше и на пушечный выстрел не допускать к живым женщинам (хотя в этот момент становится непонятным, а чему тогда подобные экземпляры могут научить студентов и интернов?). Врачи из племени «наблюдателей» – амбулаторно-поликлиническое звено. Эти очень важны, когда грамотны, образованы и умеют не только, собственно, наблюдать, но и способны собрать информацию в кучу, пропустить её через извилины и сделать верные выводы на предмет «что делать» и/или «куда послать». Предпочтительнее, разумеется, «и», но сойдёт и «или», вполне вписывающееся в концепцию «не навреди!» «Рабочие лошади» – стационарные деятели вроде Панина, Мальцевой, Родина, Поцелуевой, Святогорского, Ельского и многих других. И, наконец, «два в одном» – вроде доцента Матвеева – сочетание отточенной годами практики вкупе с если уж не наукой как таковой, так хотя бы отслеживанием её новейших достижений и умения/желания учить. Что собранное под одной черепной коробкой и в одних руках – ничуть не меньшая редкость, чем цветение папоротника на Ивана Купалу. Кстати, хоть кто-то хоть когда-нибудь видел цветущий папоротник?.. В любом случае, градации, разумеется, расплывчаты и не имеют чётко очерченных границ. Ельский читает медицинскую литературу и интересуется последними достижениями в своей и смежных областях вовсе не потому, что он без пяти минут доктор наук. И от доцента Матвеева его отличает не только то, что Ельский на дух не переносит общение ни с кем, кроме младенцев и красивых медсестричек – и те, и другие, слава богу, крайне немногословны, – и никогда не займётся преподавательской работой. Но и то, что доцент Матвеев уже давно проехал остановку под названием «докторская диссертация» и в гробу он её видал. Татьяна Георгиевна была способна без напряга и даже с удовольствием общаться с аудиторией и чему-то её, возможно, научить, но она никак не могла защитить кандидатскую диссертацию. И вовсе не по причине недостатка интеллекта. Просто кафедральная тема была донельзя надумана (и так считала не только Мальцева), а времени на глупости вроде бессмысленных кафедральных совещаний, написания формальных неинтересных статей под свальным соавторством, в отличие от не-пришей-кой-куда-рукав аспирантов, у неё не было вовсе. Резюмируя: и профессор может оказаться полным ничтожеством, что в теории, что в практике. И просто заштатный лекарь уездной поликлиники может быть профессионалом экстра-класса. Правил нет, сплошная удача. В данном контексте – удача пациента. А работать в женской консультации отнюдь не проще, чем в стационаре, хотя и высокомерничает порой стационарная «кавалерия», кидая насмешливо-презрительный взгляд на поликлиническую «пехоту». Звенья всякие нужны, звенья всякие важны. Если в бриллиантовом колье подведёт крохотный винтик застёжки – оно уже не бриллиантовое колье, а бриллиантовое колье, не годное к использованию.

Заведующая женской консультации смылась на пенсию, не сдав дел. Точнее, не сдав, как положено. И как только Татьяна Георгиевна негласно вступила в неположенную ей по трудовому кодексу должность, она за голову схватилась. В буквальном смысле слова. Потому что, ей богу, было легче списать всё на форс-мажор, утопив компьютеры или даже спалив женскую консультацию (разумеется, ночью, в условиях полнейшей пустынности), чем заполнить годовой пробел в заполнении базы данных. То есть с тех самых пор, как паренёк, занимавшийся этим делом, улетел искать счастья на австралийском континенте. Пенсионерка не дружила с компьютером, и даже мысли о таком элементарном упражнении, как заполнение базы данных, вызывали в её закрашенной под голубое небо седой головушке головокружение, а в сосудах головного мозга – спазм. И пришлось Мальцевой поднимать из архива огромное количество никому ненужной бумаги, чтобы к моменту вступления в должность настоящего заведующего всё было в ажуре. Мелькала коварная мысль засадить за это дело Денисова, у которого всё было в порядке с базами данных, но… Но он ей не сможет отказать, и это будет уже какое-то… В общем, не спи она с ним по субботам и немножечко – по воскресеньям, – засадила бы как миленького! А так этика – см. мораль, мораль – см. этика. Беда, в общем.

– Какие-то у тебя хитровывернутые представления об этике и морали! – расхохоталась Маргарита Андреевна в ответ на откровения подруги. – Кстати, хочу тебе сказать, что с тех пор, как ты завязала со старьём вроде Панина и Волкова, выглядеть ты стала значительно лучше! Прямо девочка! Вот что эндорфин благословенный со стареющей кожей делает!

– Мне и с Паниным эндорфинов было хоть залейся, – пробурчала в ответ Татьяна Георгиевна, стуча по клавишам компьютера в кабинете заведующей ЖК.

– А с Волковым? – ехидно уточнила старшая акушерка обсервации, бесцеремонно прикуривая сигарету.

– Марго! Это, между прочим, лечебное учреждение! Даже не подвал лечебного учреждения, а кабинет. Действующий врачебный и административный кабинет! – грозно посмотрела Мальцева на подругу.

– Да ты что?! – притворно ахнула Марго. – Вот уж если меня тут поймают, – она бросила уточняющий взгляд на часы, – да в десять часов сорок семь минут – мягко сказать – вечера, ой будет мне нагоняй! И кто же меня тут может поймать? Заведующая?! – саркастически высказавшись, Маргарита Андреевна расхохоталась. Но тут же посерьёзнела и, выпустив дым, строго сказала: – Бабы совсем осатанели! Одну – первые сутки после кесарева – прошлой ночью отловила курящей под бухгалтерией. Стряхивала пепел в фикус! Нет, ну ты подумай, что за бред! У неё же там швы! Кряхтит, скрипит, еле, пардон, пердит, а туда же – курить! – Маргарита Андреевна со злостью выдула дым. – Я уже не говорю о тех беременных прошмандовках, что Святогорский всё время отлавливает под своей кислородной, где баллоны хранятся и вот такенными печатными буквами написано: «ОГНЕОПАСНО»! Хоть бы о детях подумали! – Марго стряхнула пепел в огромную кадку с монетным деревом – гордостью ушедшей на пенсию прежней заведующей.

Мальцева передала подруге карманную пепельницу и сама закурила.

– Ты так и не ответила про Волкова.

– А ты мне не сменила карнизы. И не вернула рамку моему постеру.

– Так что Волков?!

– Слушай, Марго, я не для того на свет родилась, чтобы в постели про покойную жену выслушивать!

– Да что ты?! – Марго даже один глаз прикрыла. Якобы дым попал…

– Это совсем другое! – отрезала Татьяна Георгиевна.

– Я могу ещё раз повторить: «Да что ты?!»

– То, что можно женщине, мужчине – нельзя!

– Да что ты?!

– Марго, я тебя сейчас тресну чем-нибудь тяжёлым по голове.

– Ну ладно, ладно… Вялотекущий роман. Волков сидит на скамейке запасных, лишь изредка выходя на поле. Пусть будет. Кстати, мне на праздники нужны цветы, профессору и главной медсестре больницы дарить.

– Это вообще-то мои цветы!

– А интерн тебе цветы дарит?

– Дарит.

– Но не такие же, как Волков?

– Не такие.

– Понятно. «Закройте рот, Маргарита Андреевна, вас это не касается!»

Мальцева промолчала.

– Ладно, поменяю я тебе карнизы, пока ты тут толчёшься, – Марго втоптала бычок в крохотную пепельницу с крышечкой и протянула её Татьяне Георгиевне.

– Оставь себе. У меня ещё есть, – она достала из сумки вторую карманную пепельницу, забавную, маленькую вещичку белого металла. Маргарита Андреевна тут же хищно цапнула её из рук подруги.

– Красивая. Серебряная?

– Да.

– И кто?

– Денисов подарил.

– Надо же! Поди, вагоны по ночам разгружает! – Марго снова добавила в тон сарказма.

– Маргарита Андреевна, меня не интересует, где он берёт деньги мне на подарки. Может быть, это вообще… пепельница его бабушки!

Подруги рассмеялись.

– Слушай, – Маргоша вернула пепельницу Мальцевой, – как бы там ни было, он ведёт себя безупречно.

– Кто «он»?

– Ну не Панин же! У Панина крыша носится то туда, то сюда. Особенно теперь, когда о том, что его сынишка оприходовал медсестричку, вся больничка гудит. А эта дура, Варя, таки попёрлась в отделение. Поговорить…

– С кем?! – удивилась Татьяна Георгиевна.

– С медсестрой. С сыном, насколько я понимаю, она могла и дома поговорить.

– Вот уж действительно… Выставила парня на посмешище перед всем колхозом. Ядовитее племени нет, чем операционные сёстры. Это же они лет сто теперь только об этом и будут говорить. Я думала Варя умнее… Представляешь, она, кстати, Варвара Андреевна, а вовсе не Варвара Степановна! Недавно только узнала, – Мальцева прыснула. – Тёзка твоя по отчеству. У вас, которые Андреевны, наверное, слишком развит материнский инстинкт. Ты со своей Светкой нянчишься, с коровой двадцатилетней, Варвара побежала со злобной медсестрой, её мальчика наверняка же соблазнившей, тёрки тереть. Зачем?

– Светка – девочка! И я с ней не ношусь. Так… Воспитываю. Люблю, мерзавку.

– Ну и Варвара… кхм… Андреевна своего мерзавца тоже любит. Упаси бог от такой любви. Так что, Катя эта ненормальная ушла от панинского сыночка?.. Не смотри на меня, ты всё равно лучше знаешь! Я с Сёмой на такие темы не разговариваю. Я с ним вообще стараюсь как можно меньше разговаривать.

– Почему ненормальная? Ушла, разумеется. А ты бы не ушла, застав своего мужика в койке с другой?

– Да не потому ненормальная, что ушла. А потому ненормальная, что жратву ему на работу потащила. Ещё одна мама вместо жены. Мужчинам не нужны мамы. Мужчинам нужны женщины!

– Ну да, ты у нас сильно большой специалист. То-то после Матвея… – Маргарита Андреевна осеклась, но ожидаемой вспышки гнева при упоминании имени покойного мужа не последовало. Татьяна Георгиевна продолжала монотонно стучать по клавишам, сверяясь с амбулаторными картами, даже забыв про тлеющую в пепельнице сигарету. – … То-то после Матвея ты никак замуж не выйдешь! Знаешь почему? Потому что мужчинам не нужны дочери. Мужчинам нужны женщины!

– Чушь! – спокойно и где-то даже весело сказала Мальцева, не отрываясь от работы. – И ты чушь городишь. И я. Просто каждой конкретной женщине нужен конкретный мужчина. А каждому конкретному мужчине – конкретная женщина. Но нас так много на планете, что мы тыкаемся, мыкаемся, маемся и очень редко встречаемся. Такой, знаешь ли, пазл на семь миллиардов фрагментов.

– Танька, а ты меня почему за упоминание Матвея не отхерачила? Не заплакала? Не разозлилась?..

– Ты знаешь… – Татьяна Георгиевна отвлеклась от работы и пристально посмотрела на подругу, как бы сама размышляя над тем, как же оно так вышло, что… – Это из-за Денисова. Он меня как-то… Как-то успокаивает, что ли? Панин всегда на дыбы становился, хотя очень старался делать лицо. А этот не старается. У этого – всё естественно получается. Я в кои-то веки выговорилась, не чувствуя ни страха, ни… Ни того, что надо мною будут смеяться, или будут меня ревновать. Наплакалась, нарыдалась, навспоминалась…

– Напилась, поди!

– Не без этого, – улыбнулась Татьяна Георгиевна. – Ты же знаешь, я трезвая к Матвею на могилу не хожу. Да и хожу-то я туда один-единственный раз в год. В день его смерти.

– Да-да, знаю… Всегда одна и всегда – поздним вечером.

– Я Денисова с собой взяла, – ровно сказала Мальцева и снова принялась стучать по клавишам, делая вид, что не замечает отвисшей нижней челюсти Марго.

– Ты взяла с собой на кладбище Денисова? – наконец отмерла та. – Нет, не так! Ты взяла с собой на могилу к Матвею тёплого живого человека? Хоть какого-то?! Таня, что случилось?!

– Ну, так… Страшно же поздним вечером на кладбище! – Татьяна Георгиевна рассмеялась, как счастливая маленькая девочка.

– Езус Мария! – ахнула Марго. – Я должна срочно устроить какие-то льготы интерну Денисову. Потому что он сотворил чудо! Он тебя вылечил! Ей богу, вылечил!

– Да какие ещё ему, к чёрту, льготы? Он добился того, чего я, заведующая, не могу добиться от нашей буфетчицы бабы Галы – любви! И беспрепятственного захода в буфет в любое время суток в любом виде. Он там свою собственную чашку из дому держит, свою тарелку и свою джезву!

– Это я знаю. Сама диву даюсь… За ним даже наша Зинаида Тимофеевна подтирать не бросается цербером.

– Да, он – очаровательный, обаятельный. И он просто прекрасный друг.

– Друг, с которым ты спишь? Интересная дружба.

– Дружба с элементами постели. Чего такого?

– Эгоистка ты, Мальцева. Страшная, махровая эгоистка! Как Волков тебе в той койке только сдуру разок заикнулся о покойной жене, так… Так сто раз себя уже наверняка проклял. А ты мальчику, в тебя по уши влюблённому, развешиваешь о покойном муже – и ничего, нормалёк! И где же тут гендерное равенство и справедливость?

– А я и не оголтелая феминистка. Мне вполне хватает того, что у меня есть право голоса и мужчины когда-то позволили мне получить профессию, имея которую я могу ударно вламывать сутки напролёт. Пожалуй, этим ограничимся!

Маргарита Андреевна смотрела на подругу, широко распахнув глаза.

– Ну и кроме того, Марго, кто мне тут талдычил, что двадцать пять – это уже не мальчик, а четвертьвековой мужик, а? Ты меня запрограммировала, вот! – она нарочито-укоризненно посмотрела на подругу, подняв вверх указательный палец. И, не выдержав, снова расхохоталась.

– Смеётся. Не плачет. Не впадает в истерики. Не язвит, так… иронизирует. Не, ну я прямо не знаю, что сделать для того Денисова. Пижаму ему, что ли, новую откинуть от фармацевтических даров? Или даже две!

– Марго, а я… – Мальцев посерьёзнела и слегка запнулась.

– Что – ты?

– Я Матвея видела! – выпалила Татьяна Георгиевна.

– Во сне, что ли?

– Да нет! Не во сне. Во сне я его тысячи раз видела. Проснусь – и реву белугой. Вот же он, только был!.. Наяву видела. Ночью, на конюшне. После того, как с Денисовым на кладбище была.

Марго коротко вскрикнула и тут же прикрыла себе рот руками. Несмотря на всю язвительность и практичность, Маргарита Андреевна была крайне суеверной особой и разве что зелёных человечков всерьёз не принимала, а вот всё остальное, – начиная от чёрных котов и пустых вёдер и заканчивая всякой астрологической ерундой – очень уважала. Что не мешало ей высмеивать беременных, мечтающих родить непременно Водолея. Люди – страшно противоречивые существа, как не раз и не одним противоречивым существом было подмечено.

– Ну, или то не Матвей был, а абсент, – грустно улыбнулась Мальцева. – Нормальный такой, пражский абсент, с положенным процентом туйона. И не такое привидится.

– Так что тебе привиделось?!

– Я вышла из домика на воздух. Сильно Денисов камин перетопил. Одна вышла. Присела на завалинку, закурила. И тут передо мною – живой Матвей. Стоит, улыбается. Как только он умел. Так, чуть вроде иронично. Слегка свысока. И безгранично нежно. Я не испугалась, ничего такого. Как будто так и положено. Как будто у всех так: забавляешься на конюшне с молодым любовником в честь поминок покойного мужа, а тут вот – раз, и он сам на вечеринку явился. «Зараза ты, Мотя! – говорю ему. – Ты мне дал такое счастье, которого ни одна женщина на этой вшивой планетке не знала, не знает и знать не будет. А я – знала. С тобой. А потом ты взял и ухерачился к ебеням в этой долбанной тачке!» Разозлилась на него очень.

– А он что? – завороженно смотрела Маргарита Андреевна на подругу.

Та встала из-за стола, достала из шкафа прежней заведующей какой-то пыльный коньяк и начала искать, куда бы разлить. Наконец нашла какие-то мутные хрустальные стопки и стала на них с сомнением взирать. Делала она это, на взгляд Марго, слишком медленно. Маргарита Андреевна подскочила, вырвала у подруги стопки, стремительно, но тщательно ополоснула их под краном – с зубодробительным хрустальным скрипом.

– А он что?! – разливая коньяк по отмытым ёмкостям, нетерпеливо переспросила она. – Нет-нет, постой! За упокой раба божия Матвея, не чокаясь.

Подруги выпили.

– Уж кто-кто, но Матвей – не раб. Даже божий.

– Так что он, в конце концов?! – выдохнула Маргоша, скривившись. – Дрянной какой у неё коньяк…

– Ничего, Марго. Ничего. Он, всё так же улыбаясь, сел со мной рядом – я даже тепло его почувствовала. И погладил по голове. Реально – погладил по голове. Я зажмурилась. Потому что страшно хотела его обнять, а с открытыми глазами – страшно. Страшно, что исчезнет, а я руками буду хватать пустоту. Я зажмурилась крепко-крепко и обняла его. И он не исчез. Я думала, вечность там буду сидеть вот так, судорожно сжав его в объятиях. Но проклятая плоть – она же, тварь, своего требует. У меня ноги стали ледяными. Я не знаю, сколько так, схватив Матвея как в последний раз… – Мальцева как-то странно всхлипнула, и Маргоша молча налила ещё. Подруги выпили. – Я вся заледенела, и веки… Веки затекли. У тебя когда-нибудь затекали веки? Ну, так, как затекают ноги. Представляешь?

Маргарита Андреевна отрицательно помотала головой.

– Думаю, досчитаю ещё до ста – и если не умру, то открою глаза. Все сто раз молила – умереть! На каждый счёт. Досчитала до ста и чувствую – не могу глаз открыть. Меня Матвей на руки поднял. Я так думала. А ощущала я, как будто меня просто в воздух подняло. Я же не знаю, сколько я там так сидела, на той завалинке. А март у нас не калифорнийский ни разу.

– Господи! – снова ахнула Марго и срочно налила по третьей. – И?

– И ничего. Утром проснулась, в термобелье, закутанная в одеяло как младенец, а надо мной Денисов нависает с чашкой чая с вареньем. Всё, конец истории, – Татьяна Георгиевна молча хлопнула третью стопку и снова стала стучать по клавишам, поглядывая в пыльные документы из архива.

– Как – ничего?! Как так вышло? Что это было?

– Да ничего не было. Я налакалась абсента. Из домика вышел Денисов. Сел рядом и погладил меня по голове. Я вцепилась в него мёртвой хваткой и два с лишним часа не выпускала из когтей. Когда он понял, что нам обоим скоро придёт кирдык – то просто занёс меня в домик, как полено. Ну и переодел, укутал. Ухаживал, в общем.