Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27-37 Соломатина Татьяна
– Интересно же. Я всё перерыл по ихтиозу арлекина, точных данных об обменном нет.
– Вова, очнись. Зачем ты её вытягиваешь? Это не лабораторная крыса, это живой человек. Ты сам в операционной говорил, что эта патология несовместима с жизнью. А эта девчонка ещё и никому не нужна.
– Да, уроды те ещё, – как всегда бесцветно-угрюмо сказал Ельский, не отрываясь от своих фотографически-лабораторных дел. – Родители её, в смысле. Папаша пришёл, глянул. Ни в обморок не упал, ни слезинки не проронил. Вообще ни одной живой эмоции не выдал. Ни аха-оха, ни матери-перематери. Прям моё поведенческое зеркало! – Владимир Сергеевич сухо хмыкнул в ответ на свою собственную шутку. – Предложил бабла, чтобы я плод его чресел усыпил. Так и сказал: «Усыпите». Я ответил, что в прайсе нашего заведения такой услуги нет, – Ельский снова сухо заухал.
– Господи, Вова! В каком мире мы живём! – Татьяна Георгиевна внезапно почувствовала головокружение. На ватных ногах дотопала до стола, за которым сидела детская медсестра, и жестом попросила уступить ей место. Та немедленно подскочила. Мальцева осела и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Сквозь горячий шум в ушах она услыхала голос Ельского, искажённый помехами…
– В-ка-ком-жи-вём-дру-го-го-нет, – плавил пространство тугой, раскалённый, медленно плывущий бас Ельского. – В-ве-ну-ей-вве-ди-глю-козы-с-аскор —
И связь с реальностью прервалась. Татьяна Георгиевна гоняла по Вселенной, была солнечным ветром, проистекающим из короны нашей Главной Звезды, и рассказывала странному бестелесному существу, что это очень странно – бас Ельского. Потому что у Ельского обыкновенно элегантный драматический тенор. Странное бестелесное существо, которого вовсе не существовало, хотя они вместе гоняли по Вселенной, держась за руки, телепатически транслировало Мальцевой «Севильского цирюльника» – всего одновременно! А она только удивлялась, как можно упихнуть всего «Севильского цирюльника» в… в… в ничего. Потому что категорий времени во Вселенной не существовало. Во Вселенной было бесконечное множество «ничего» и мириады «всего», спакованного в невидимые даже в электронный микроскоп частицы. Размах и масштаб «ничего» поражал. Ничтожность и неуклонно стремящееся к уничтожению, к нулю «всё» потрясали воображение. Которого, в свою очередь – но и одномоментно! – было громадно много и не было вообще. И всё это пульсировало, сжимаясь и расширяясь, взаимодействуя с бесконечно бесконечным множеством «всего» и «ничего». Странное бестелесное существо, которого не было вовсе и которое было всем, сказало Мальцевой голосом Матвея… Ну, как сказать – «сказало»… Невозможно сказать, как оно сказало. И голосом ли. Просто для определения того, что это – именно Матвей, элементарной частице Мальцевой назвали то, что она не понимала – тем, что она была способна понять: голосом. Хотя это был не голос. Вообще ничего не было. И было всё. Этого не было никогда, и это было всегда. И из этого всего-ничего элементарная частица всем-ничем восприняла: «Оставь!» И больше не осталось ничего, кроме ощущения единства и борьбы противоположностей симпатической и парасимпатической нервной системы.
– Господи, я что, отрубилась?! На сколько?
– Тихо, тихо… На несколько секунд. У тебя игла ещё в вене, – Ельский держал её за голову, массируя виски пальцами. – Тань, ты не беременная?..
– Типун тебе на язык!
– Значит, спи и жри больше. В любой последовательности!
Этой ночью Панин долго не мог уснуть. Хотя именно что поспать стоило. Но столько событий… Алёшка, гадёныш, собрал манатки и усвистел к своей операционной медсестре. В принципе, он сына мог понять. В схватке бляди с курицей – курица всегда проиграет. Катя хотела напугать ежа голой жопой? За что боролась, на то и напоролась. Алёшка, подлец, за ушедшей женой Катей не побежал. И она вернулась в опустевшую квартиру. Куда тут же примчались и её мамаша, и Варвара Андреевна. И продолжили пичкать Катерину сгущённым молоком. Непонятно зачем. Её молоко уже скончалось. Лучше бы она их с самого начала выгнала, бабушек этих стебанутых. Глядишь, и мужика бы не проворонила. Да и сейчас, в принципе, ещё не проворонила. Навозится с медсестрой – и вернётся. И будет так задавлен чувствами вины и ответственности, как он сам всю жизнь был задавлен. И будет Катя Лёшкина – копия Варвара. А жизнь Лёшкина – будет копия папашкина житуха. Наверное, иным мужикам в молодости кажется, что это не жизнь, а масло с чёрной икрой поверх французской булки. Попробуйте, блин, сами!..
А Мальцева – сука! Сама нарвалась! Уже знает наверняка. И никаких разборок не устраивает. Даже не спросит. Только глаза смеются. Это что же, она его настолько не любила, что ей всё равно, с кем он сейчас?.. А что он «сейчас», с этим «кем»? Он лежит в постели, смотрит в потолок. Думает о сыне. И… о Мальцевой. Причём о сыне он думает, чтобы не думать о Мальцевой. Так редко когда удаётся выспаться. Да ещё и дома… На диване в кабинете не так удобно. Позвоночник уже не тот. Вот ортопедический матрас – самое оно. Хотя с Танькой он бы спал хоть в хлеву… Кстати, секс с новой терапевтической начмедшей особого удовольствия не доставил. Это всё гадина Мальцева! Начмедша немного на неё похожа… Нельзя сказать, что именно поэтому. Сперва просто понравилась. Высокая, стройная, умная… За словом в карман не лезет. А если покопаться, почему она понравилась, то… Но в койке она оказалась совсем не Танька. Танька всегда была так озабочена своим удовольствием от секса, настолько прекрасно эгоистична, что с какого-то момента напрочь переставала себя контролировать, ей настолько сносил крышу «сам процесс», что ракурсы и техники, и чего там ещё люди понавыдумывали на эту тему, её вовсе не волновали. Если Таньке, не дай бог, не доставить удовольствия, она могла такого наорать, что… Она была настолько прекрасна, что хотелось как можно дольше продолжать, доставляя ей удовольствие, рассматривая её не исподтишка… И речь идёт вовсе не о теле. Танька в постели раскрывалась полностью. Вся. Смотреть на Таньку во время её оргазма – было всё равно что смотреть ей в душу. Хотелось длить и длить, одновременно жаждая завершения. Контролировать себя ради Таньки было счастьем. А она, мерзавка, могла и вовсе не заметить, он-то как? У него оргазм был или так перетопчется? Иногда это жутко злило. И вот теперь терапевтическая начмедша, внешне вроде похожая на Таньку. И вроде язвительная и… И это же какой-то полный пиздец, а не постель, с начмедшей этой: «Тебе хорошо? Сеня, тебе хорошо? Сеня, тебе хорошо?» Волнистый попугайчик, а не баба. Так переживает, чтобы ему в койке было хорошо, что у него тут же, пардон, падает. Потому что ещё ладно мама-жена на кухне, но в койке с беспокоящейся мамочкой… Как бы ей повежливее намекнуть, чтобы заткнулась… Танька любовью занималась неистово, её приходилось нежно уговаривать открыть глаза… Властно и нежно, чтобы заметить, поймать… Что-то, всегда ускользающее… Таньке плевать было на макияж… А эта в постель ложиться накрашенная, в белье каком-то кружевном. Триста раз извиняется, что побрилась позавчера, и всё смотрит на него, как… Как шлюхи в дешёвом порно! Всё сразу падает. Вот Танька, та, дрянь… При одной мысли о дряни-Таньке уже…
Панин встал и поплёлся на кухню. Открыл холодильник. Левой рукой. Достал бутылку ледяной минералки. Левой рукой. На мгновение запнулся. Понял, чего не хватает для того, чтобы попить водички. Собственно, правой руки. Которой он, как оказалось, крепко сжимал свой восставший до предела член. Семён Ильич посмотрел на него с ненавистью. И приложил к нему пузатую стеклянную ёмкость, охнув и тихо, кратко, но ёмко ругнувшись. Немного так постоял. Слегка попустило. Панин открутил крышечку, напился воды прямо из бутылки. Закрутил крышечку. Поставил бутылку в холодильник. Захлопнул дверцу. Выключил свет и вышел из кухни.
Он даже не заметил, что свет на кухне горел, когда он явился туда посреди ночи, голый, крепко зажав кое-что в правой руке. Он даже не заметил, что на кухне сидел кое-кто, читая книгу. Он даже взгляда её не почувствовал, когда она уставилась поверх очков на разыгравшееся перед ней представление. Семён Ильич просто выключил свет и вышел из кухни.
Образцово-показательная чета Паниных. Столько лет – душа в душу. Материальный достаток и трое детей. Старший ушёл к медсестре от жены и новорождённой дочери, а двое младших – чаще в Англии, чем дома. Заботливая и внимательная жена. И прекрасный отец и муж. Муж, который только что принял жену за табуретку.
Варя сидела в темноте и плакала. Но никто этого не услышал. Табуретки тихо плачут в темноте. И никто не видит и не слышит, как плачут табуретки.
Семён Ильич принял холодный душ. Выйдя из душа, взял трубку городского телефона. Набрал номер старшего сына.
– Лёшка, это я… Нет, ничего не случилось. Нет, не на работе. Дома… Бессонница. Да послушай же ты! Не перебивай! Лёшка, к ебеням Катю. Ребёнок – это понятно. Это на всю жизнь. Но Катю – к ебеням. Квартиру ей оставляй, бабки на ребёнка давай, в зоопарк дочку води. Что там ещё с детьми делают?.. Живи с той, которую любишь. Никого не любишь – живи один. Чтобы быть свободным к тому моменту, когда встретишь ту, которую полюбишь. Понял?.. Да, блядь! Это очень важно, придурок. В какой угодно час ночи, дня и всей твоей жизни. Считай это моим отцовским завещанием. Мама?.. Мама в порядке. Звонила-плакала-уговаривала? И маму к ебеням! Живи своей головой, своим сердцем. Своим телом…
Панин зашёл в свой домашний кабинет, достал из бара бутылку водки. И долго глушил её из горла. Потому что надо сосредоточиться. А чтобы сосредоточиться – надо поспать. Сегодня министр сделал ему предложение. Министры не делают предложений, вообще-то. Так что это можно считать делом решённым. Но надо сосредоточиться и подумать. И посоветоваться с Танькой.
Через пятнадцать минут он крепко спал на кожаном кабинетном диване, замотавшись в колючий плед.
Утром на кухне его как всегда ждал горячий завтрак и горячий кофе с молоком. Он как всегда сказал: «Спасибо большое!» И, как всегда, сказав: «Ну всё, пока, я уехал», – ушёл на работу. Не обратив ни малейшего внимания на Варины распухшие веки и сетку потрескавшихся сосудов на белках глаз. Разве у табуреток есть глаза?
На пятиминутке Мальцевой не было. Жёнушка мини-олигарха написала отказ от ребёнка. К ней прилетела мама с Украины. Кто теперь будет платить за блатную отдельную палату – непонятно. У мамы денег еле на билет хватило, если верить. Впрочем, чего тут не верить – по её прикиду видно, что денег не просто нет – их нет совсем. Это доложил дежурный врач. Никаких особых эксцессов. Сутки как сутки. Не считая, разумеется, ихтиоза арлекина. С которым Ельский возится, как с родным. Из научного, скорее всего, интереса. Было бы неплохо, чтобы ихтиоз умер не здесь, а в детской больнице. Впрочем, и тут никто не придерётся – уж слишком фатальная степень весьма редкой патологии.
– Никто не будет платить. Её муж – знакомый министра.
– Так он уже не её муж! – выкрикнул кто-то из задних рядов.
По залу прошёлся ропот хохоточков неодобрения, но Панин легко стукнул карандашиком по столу – и зал притих.
– Анастасия Евгеньевна, почему вашей заведующей нет на пятиминутке? – спросил Панин у отчитавшейся за дежурство Разовой. Которую хотели отправить домой «по ранению», но она ни в какую не захотела, а своей шишкой даже гордилась. Тем более что шишак уже реял в Инстаграме, где пользователь akuser-HA отчиталась об очередном врачебном подвиге. Теперь вот и с членовредительством. Akusher-HA доблестно вырывала беременную из рук мужа-узурпатора, который её колошматил прямо по пузу ногами. За что получила от мужа по голове. Разумеется, застала она эту картину на улице. «Полицейских, когда нужны – днём с огнём, сволочи!» И затем доставляла отбитую у мужа беременную в родильный дом на своей машине. Своей машины у Настеньки не было, но Инстаграму этого знать не положено. Лайков было меньше, чем под изображением с заявлением о бимануальном изнасиловании. «Что за люди?! – сердилась про себя Настя. – На героизм им наплевать и растереть. Им бы только бугогашеньки!» Впрочем, сделала очередные выводы и уже приготовилась настрочить в Фейсбук забавную историю, услышанную сегодня ночью от Поцелуевой. От своего лица, разумеется, настрочить.
От обращения Панина, сказанного как равной, Тыдыбыр вся распустилась от удовольствия, как бутон. В патологии её никто не замечал в упор! А тут сам Панин, великий и могучий начмед, её называет по имени-отчеству. Потому объяснять она стала подробно.
– Она всю ночь в отделении была. Занималась этой, которая родила ихтиоз арлекина. И утром была, я с ней столкнулась, я из ординаторской вышла, в кабинет только собралась постучать, чтобы на пятиминутку вместе идти, а Татьяна Георгиевна из кабинета выскочила и понеслась галопом в сторону служебного туалета.
– Галопом, точно? Не рысью? У вас же в отделении все нынче иппа… иппанутые! Или как это называется, когда в лошадях разбираются? – опять выкрикнули из заднего ряда. И на сей раз Панин отследил остряка. Это был, разумеется, заведующий гинекологией. Кто себе ещё тут может такое позволить? Хотя все знают, что Мальцева по субботам-воскресеньям с интерном забавляется то верхом, то на спине, сука!
– Ты со своими кобылами разберись, а Таньку – не трогай! – прошипел доцент Матвеев, ткнув заведующего гинекологией локтём в бок.
– Все по рабочим местам! – сказал Панин, и все зашумели, поднимаясь с мест, нетерпеливо дожидаясь, когда первым стремительно покинет конференц-зал начмед.
В дверях заведующего гинекологией нагнал Денисов.
– Ещё раз ляпнешь сальность – и это будет называться «мордобой», – спокойно и внятно сказал интерн, ласково улыбаясь заведующему гинекологией сверху вниз и поигрывая бицепсами.
– Ты в моё отделение носа не сунешь! – прошипел тот в ответ.
– Господин Денисов, у меня сейчас плановая операция. Обыкновенная экстирпация без придатков, ничего военного. Но я был бы вам премного обязан, если бы вы мне проассистировали! – ядовито-саркастично глядя на заведующего, громко обратился Матвеев.
Все, кто это слышал, замерли в немом восторге. Да, Матвеев – известная гнида. Да, Матвеев никогда и никого не щадит. Но Матвеев – спец и мужик! Ну что, твой ход, заведующий! Все немного притормозили, якобы переговариваясь о своём, и… И заведующий гинекологией просто стремительно покинул помещения, просто таки дымясь от злобы.
– Спасибо, Юрий Владимирович, – сказал интерн.
– Иди в оперблок, мойся. Мне протокол лень не только писать, но и диктовать. А ты парень умный и грамотный. Так что ничего личного, просто лень. Я вообще уйду после основного этапа. Мне в онкодиспансер надо подъехать. Закончишь сам.
Никого не насторожил «онкодиспансер» Матвеева. Да и почему он должен был насторожить? Матвеев частенько оперировал и в онкодиспансере.
А Татьяна Георгиевна действительно собиралась на пятиминутку. Уже за дверь вышла. Но… Понеслась в служебный туалет. Где её стошнило. Всё-таки как-то приличнее блевать в унитаз служебного туалета, а не загаживать собственный умывальник. Отдышавшись и умывшись, она вернулась в кабинет, достала из шкафа упаковку теста на беременность – у Маргоши коробки не все помещались в шкафах, и она попросила временно подержать иные не слишком подотчётные материальные ценности в кабинете у заведующей. И очень хорошо. Мальцева скорее бы поехала в аптеку, чем попросила бы тест на беременность у Марго. Разговоров потом не оберёшься.
И вот теперь она сидела на крышке унитаза и тупо взирала на результат. Точнее, на результаты. Трёх тестов. Ну, потому что надеялась, что первый результат – ложный. Второй – ну мало ли чего… Но на всех трёх новомодного дизайна тестиках ясно высвечивалось окошко с надписью «POS». Татьяна Георгиевна выбросила тесты в мусорную корзину. Но тут же выудила их оттуда и, завернув в бумажное полотенце, положила себе в карман. Надо выкинуть где-нибудь… На другом конце города, блин!
Мальцева, накинув синий халат для выхода, проследовала через приём на улицу. Села в свою машину, завела двигатель, закурила… Вынула из кармана свёрток «на выброс» и закинула его в бардачок. Докурила сигарету. Затушила её в пепельнице. Заглушила двигатель. Вышла из машины. И направилась прямиков через главный вход в кабинет профессора Денисенко.
– На месте? – кивнула она на профессорскую дверь, поприветствовав лаборантку «Людочку», пожилую Людмилу Николаевну.
– Да, только как обычно, не в настроении. Никого не пускать, всё такое…
– Понятно, – сказала Татьяна Георгиевна, толкая тяжелую дверь профессорского кабинета. – Елизавета Петровна, можно?
Лаборантка усмехнулась. Дверь за Мальцевой закрылась.
– Елизавета Петровна, – даже не поздоровавшись, начала Татьяна Георгиевна, – я прошу вас перевести интерна Денисова в другое отделение.
Профессор открыла было рот, чтобы… Наверное, чтобы поехидничать вдоволь. Чтобы прочитать мораль. Возможно, чтобы изобразить из себя подружку. Но произнесла только:
– Хорошо, Татьяна Георгиевна.
И произнесла она это нормальным человеческим голосом. Как она вообще ещё помнила, что он у неё есть, и пользоваться не разучилась?!
– Я могу его перевести даже на другую клиническую базу. Если хотите… – добавила она.
– Хочу. Но на другую базу – не надо. Больнице нужны не только блатные, но и грамотные врачи. Его начмед возьмёт в штат сразу после интернатуры. Просто удалите его из обсервации.
– Договорились.
Вот и весь разговор. Иногда профессор Елизавета Петровна была вполне себе человеком. Потому что это действительно был «весь разговор». Дальше профессорского кабинета эта просьба Мальцевой не вышла.
Не успела Татьяна Георгиевна вернуться к себе в кабинет, чтобы сесть и обмозговать сложившуюся… Сложившуюся что? Ситуацию? Если зиготу называть ситуацией, то… Надо бы уточнить срок. Нет, ну больше не от кого. Только от интерна. С Паниным было ещё в Питере, и после этого месячные приходили. В любом случае, чтобы она ни решила, но Денисова – вон. Не надо портить отличному парню жизнь. Ему нужна светлая девочка, пусть с тараканами. Пусть бешеная, психованная, но – молодая девочка. Такая, какой была сама Танька Мальцева много лет назад. Пока мы тут, в биокостюмах, блин, из плоти и крови – и время, и пространство для нас имеют значение. Прости, Саша, с тобой было очень хорошо. Ты мне очень помог. Особенно в годовщину смерти Матвея. И похоже, что именно тогда…
Звонок внутреннего телефона прервал внутренний монолог.
– Вас в приёме девчонка ждёт, – доложила Зинаида Тимофеевна. – Та, у которой мамаша с папашей те ещё, – изложила свои соображения санитарка.
Как ни странно, но Мальцева сразу поняла, о ком идёт речь. Только этого ей не хватало, о господи!
– Татьяна Георгиевна! – бросилась к ней шестнадцатилетняя девчонка, жертва группового изнасилования своей же компанией напившихся малолеток. Бросилась как к родной. – Они меня совсем достали. Уже весь двор знает. Они с родителей пацанов деньги требуют. Машину им поменять надо, и мамаша в Тунис хочет поехать, отдохнуть. И шубу себе купить! – И тихо добавила: – А меня теперь со свету сживают… И те, и эти.
– Идём ко мне в кабинет.
Вот что делать с этой Алёной? Послать? Всё равно что больного щенка пнуть.
– Они на меня в машине ещё орать начали. За всё про всё, и за ваши тряпки. Побирушкой обзывали. Проституткой. Зато она меня всё накормить пытается. Я есть вообще не хочу. За айфон меня проклинает. Кричит, что я деньгам цену не знаю. А эти… Мы же в одном дворе живём, в школе вместе учимся. Я домой не вернусь!
Здрасьте, приехали! И что?
– Алёна, – мягко начала Татьяна Георгиевна. – Я не знаю, чем тебе помочь.
– Но вы же сами дали мне свою визитку! – по щекам Алёны снова заструились слёзы. – А она орёт: «Сними тряпки этой докторши! Ты что, нищая? И свои почему оставила? Ты на них заработала?!» Татьяна Георгиевна, я к ним не вернусь. Куда угодно, только не к ним. Некуда – так я вены себе вскрою!
Так, ну всё. Надо звонить в опеку – и пусть разбираются, лечат… Эта девчонка, может, и несчастная, но уже интуитивная психоэмоциональная шантажистка ещё та!
– Кто тут себе вены вскроет? – в кабинет просунулся рыжий Родин.
– Не ваше дело! – буркнула Алёна.
– Я врач. Если кто-то невдалеке от меня собирается вскрыть себе вены, я должен стоять наготове со жгутом и дюжим санитаром. Татьяна Георгиевна, – обратился Родин к Мальцевой. – Я, собственно говоря, просто мимо проходил. Поздороваться. Это та Алёна, о родителях которой всё никак не может успокоиться наша доблестная Зинаида Тимофеевна?
– Да, – коротко ответила Мальцева. – И да, я ей сама дала свои координаты, и я сама же понятия не имею, как ей помочь.
– Здоровая деваха уже, Алёна! Шантажируешь чужих тётенек своими венами. Ай-яй-яй! Я тут сейчас к одному товарищу еду. Хочешь со мной?
– Куда ещё с вами?
– А к священнику.
– Делать больше нечего, к попам кататься. Все попы – гниды! – безапелляционно отрезала Алёна.
– Ну, у Татьяны Георгиевны ты всё равно болтаться не можешь. А со мной на джипе за город смотаешься – развеешься. Гнида так гнида. Просто весенним воздухом подышишь, раз уж школу филонишь и делать тебе нечего.
Мальцева с некоторым даже опасливым удивлением смотрела на Родина.
– Сергей Станиславович… Ей всего шестнадцать. Родители у неё… – Она замолчала.
– Да-да, всем известный педофил доктор Родин. Но Алёна для меня уже пристаркуватая. Ей же уже целых шестнадцать! Она уже хочет уйти из дому! Правда, понятия не имеет, куда и что делать. И единственный у неё друг теперь, получается, Татьяна Георгиевна Мальцева. Алёна, предлагаю тебе свою дружбу. И теперь у тебя будет аж двое друзей, которые понятия не имеют, что с тобой делать. Но я качусь за город встретиться со старым товарищем.
– Вы же говорили – к священнику?!
– А священник не может быть старым товарищем?
– Ладно, поехали! – таким тоном, как будто оказывает Родину огромное одолжение, согласилась Алёна Каростышко.
– Большое чёрное корыто у главного входа – моё, – Сергей Станиславович достал из кармана ключи и протянул незнакомой ему девчонке. – Пикнешь – двери и откроются. Иди, садись, жди. Через пять минут буду. Давай. Мне с Татьяной Георгиевной по рабочим делам надо переговорить! – И Родин вытолкал девочку за дверь.
– Спасибо, Сергей Станиславович! – выдохнула Татьяна Георгиевна. – Я совершенно не понимаю, что мне с ней делать и как теперь от неё избавиться. Детей у меня нет… Что мне её теперь, поганой метлой гнать? Ну, сегодня вы её прокатите, а завтра, не дай бог, снова припрётся? Тогда что, в милицию звонить?
– Не припрётся. Сейчас ей мой кореш мозги промоет. Я, помнится, вас с ним познакомить обещал, но всё как-то не складывается… Вы как в будущую субботу?
– Да пока вроде никак. Если в родильном доме никаких форс-мажоров.
Честно говоря, она как раз собиралась отсиживаться в следующую субботу в родильном доме. Потому что всё. Нельзя! Фу, Татьяна Георгиевна! Нельзя портить парню жизнь!
– Ну тогда записываю! Я, Засоскина, вы, мой поп-гнида, шашлык-машлык и прочий оупен-эйр. Оксанка обещает хорошую погоду наколдовать.
– Но вы… Вы осторожней с Алёной этой. Я её не знаю. Вы – так вообще первый раз видите.
– Ой, Татьяна Георгиевна! Перестаньте! – обезоруживающе улыбнулся Родин. – Я люблю девочек. В хорошем смысле слова! – тут же оговорился он. И сам рассмеялся. – Блин, что за вывернутый мир, а? Скоро уже даже слово «библиофил» будет опасно вслух произнести. У меня старшая дочь возраста этой Алёны. Ну и вообще, лучше довериться и ошибиться, чем вообще никогда и никому не доверять. В общем, я не боюсь шестнадцатилетних девочек. А мой старый товарищ вообще ничего и никого не боится. А уж как он умеет из депрессий вытягивать… Он на свои бабки центр помощи подросткам организовал. Всё лицензионно. Всё по профилю. Всё нынче под эгидой и так далее. Он же у меня по второму образованию психолог.
– А что, попам разрешают получать второе образование? Им разве, если семинарию окончил и в сан вступил, что-то можно?
– Ну, семинария – это у него третье образование. А первое, так сказать, образование у него, голубушка, эрвэвэдэкэу!
– Как?
– Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище имени того самого дяди Васи Маргелова.
– Да уж… Забавный образовательный набор.
– И не говорите, Татьяна Георгиевна, и не говорите! Все мы, в общем-то, прыгаем по жизни персонажами комедии дель арте, кто с парашютом, а кто и в клоунском колпаке. И как ни старайся стать чуть умнее, чуть изворотливее и ловчее, все мы совершаем глупости слишком часто. И слишком тяжело их потом исправлять. И самой популярной маской итальянского площадного театра по сей день остаётся Арлекин. Хм… Не слишком удачная шутка. Учитывая… – Родин помахал ручкой в сторону отделения. – Кстати, надо бы уточнить, кто эту патологию «ихтиозом арлекина» обозвал? Тот монах, что ещё в восемнадцатом веке детально описал? Или тот английский дерматолог, что исследовал? Интересно… Приятного вам дня, Татьяна Георгиевна. Вернусь – доложу, что с вашей девчонкой.
– Она не моя! – поспешила вставить Мальцева.
– Да все мы – ничьи. И никому нет ни до кого никакого дела. И всем есть дело до всех. Причём – одновременно! Таковы законы жанра!
– Какого ещё жанра, Сергей Станиславович? – устало выдохнула Татьяна Георгиевна.
– Того самого, госпожа Мальцева, того самого. Трагикомедии.
Кадр тридцать пятый
Что-то не так
Прошло две недели. Профессор Елизавета Петровна не сдала. В смысле – не сказала интерну Денисову, по чьей просьбе он «ротирован». По учебному плану! Потому что профессор распорядилась! Вопросы есть?! Нет? Топайте в гинекологию.
В гинекологию Александр Вячеславович «потопал» охотно. Он относился к тому самому типу мужчин, которых трудности лишь распаляют. Но распаляют не безумно. Не так, чтобы моментально впустую прогореть со свистом, изрыгнув сноп искр и никого не согрев. Разумеется, он регулярно заходил в родильный дом. И несколько раз даже ассистировал Татьяне Георгиевне на ургентных ночных операциях. Но она так умело сворачивала общение, пользуясь своим административным статусом, занятостью и постоянным присутствием персонала, что вроде как пока самым естественным образом получалось, что никак… не получалось. Мужчины в этом смысле куда здоровее женщин на голову. «Занята» – для мужчин означает вовсе не то же самое, что для женщин – «занят». Для женщины – это экзистенциальный ужас. Значит – не нужна. Нашёл другую. «Милая, ехали с Леной, попал в аварию, поломал руки-ноги, лежу в Склифе, сообщение тебе пишет медсестра, срочно приезжай!» – «Кто такая Лена?» И т. д. Это – женское. Если женщина говорит мужчине, что она занята, то он, скорее всего, именно так это и воспримет: занята. Особенно если она действительно занята, и достаточно часто у него на глазах. О том, что у Панина новая любовница – знали все. В том числе Денисов. Все, разумеется, сплетничали. Кто жалел Мальцеву, кто говорил: «Так ей и надо!» А Денисов был счастлив. Денисов знал, что некий Волков Иван Спиридонович уже давно отправлен в отставку, хотя и продолжает изредка позванивать. Александра Вячеславовича устраивало, как развивались события. Горизонт очистился от соперников. Женщина действительно занята, а что они уже две недели не выезжали за город – так сложились обстоятельства. Мужчины больше верят женщинам на слово, чем женщины – мужчинам. Мужчины меньше знают о женщинах, чем женщины – о мужчинах. Мальцевой не хотелось гнать его как-то грубо. Она боялась его обидеть. Само на нет сойдёт… У молодых всё быстро проходит. Наверное… Тут она снова вспоминала, сколько лет было Матвею, когда они встретились. Не говоря уже о том, сколько было Панину – с этим вообще, считай, детьми познакомились. Быстро прошло? Да. Кстати, да. Жизнь вообще быстро проходит.
В общем, любой знает, что когда трудно на что-то решиться – надо отложить дело в долгий ящик, и решится само. Или не решится. Ну, не решится – полезешь в долгий ящик, нашаришь искомое и будешь решать.
Вот и сейчас, как только Денисов возник на пороге её кабинета, буквально вслед за ним внеслась Маргарита Андреевна и, едва кивнув Александру Вячеславовичу, с возмущением протараторила в Мальцеву:
– Баба поступила. Из ЦРБ!
– Знаю. Тыдыбыр принимает. На первый этаж.
– Ты видела эту бабу?!
– На обходе увижу. Что-то срочное?
– Ничего срочного. Только у неё рука – в шине из картона.
– Из картона? Так она вроде же не в родах? Почему её тогда «Скорая» не в главный корпус, не в травматологию повезла?
– «Скорая» её из травматологии и доставила. Из травматологии ЦРБ.
– «Скорая» ещё не уехала? – уточнила Татьяна Георгиевна, поднимаясь и выходя из кабинета.
Вот и хорошо. Вот, дорогой Денисов, как бы ты мне ни нравился, а топай по своим делам. У меня тут – видишь? – своих по горло.
В приёмном покое на стульчике сидела молоденькая тощая девчонка. На вид – моложе той шестнадцатилетней Алёны Каростышко. И действительно – на руке у неё была шина из картона, подвязанная обрывком грязного бинта. У тощей девчонки был приличный живот, недель эдак на тридцать восемь-тридцать девять. Ну, тогда понятно, что травма отказывается её госпитализировать. Но не лечить же! Гипс они наложить обязаны!
Анастасия Евгеньева Разова разговаривала со словоохотливым врачом «Скорой» с уездной подстанции.
– Вот, Татьяна Георгиевна! Объясняю доктору, что мы её в таком состоянии не можем госпитализировать. Тут сперва травматологи нужны.
– Да ну что вы тут формализмом страдаете?! – громко, но добродушно возмутился врач «Скорой». – Забирайте её и вызывайте травматолога на себя! У вас ему – по подвалу перейти! А у нас в ЦРБ… – Врач «Скорой» только махнул рукой. – У нас даже рентген нельзя сделать!
– Рентген-то почему нельзя? Свинцового фартука нет?
– Ренгеновского аппарата нет!
И словоохотливый доктор рассказал, что дела у них в центральной районной больнице действительно плохи. И не только в отделении травматологии, куда забыли поставить гипс. Даже гипс. Вообще всё забыли поставить. А рентгеновский аппарат уже полгода как поломался. Его сперва собирались заменить. Потому что он ещё при Царе Горохе старым был. Но бюджетных средств не нашлось. Аппарат решили чинить. Вызванный из Москвы сервисный инженер пришёл в ужас. В основном из-за того, что данная модель рентгеновского аппарат была известна ему только из курса истории медицинской инженерии. И чем, и как его «починять» – он понятия не имел. А поскольку рентген-аппарата не было, то и гипс в отделение перестали закупать. Ну, кому нужен гипс, если нет рентгеновского аппарата? Нет ножек – нет печенья. Но отделение не закрыли. При нём же – травмпункт! Вот беременная, таская воду из колодца, на весеннем льду поскользнулась – и ага! А что в самом травмпункте, что в отделении из медикаментов и оборудования – пенсионер и начинающий сидят в давно условно белых халатах, в «очко» режутся. Шанс прикидывают. На то, как скоро о них вспомнят. Чтобы закрыть. Слухи-то уже давно ходят. Зарплату – такую, что не то что вслух сказать, а даже подумать эту цифру смешно – уже давно не платят. Не самое дальнее Подмосковье, кстати. Но в Москве висят плакаты про необходимость постройки новых клиник, инновационных центров и университетских городков. А в каких-то семидесяти километрах от последнего плаката у травматологов в углу – порезанные коробки из продуктовой придорожной лавки стоят. Придорожная лавка – спонсор и благотворитель уездного травмпункта и отделения траматологии ЦРБ, существующих уже только на бумаге. Да и там существовать они будут уже недолго.
– А зачем вы воду из колодца носили? – удивлённо уточнила Анастасия Евгеньевна у тощенькой девочки. – Вам отключили за неуплату?
Тут врач «Скорой» расхохотался.
– Им её и не включали никогда. Вы что, никогда в русской деревне не бывали?
– Бывала… Ну, проездом, – застеснялась Настенька.
– В общем, так, – завершил доктор свой рассказ, – шину из картона ещё можно сделать. А вот рентген-аппарат из картона не соберёшь. А бензина нам её мужик налил. Он в гараже работает – достал. Мы её к вам и привезли, вы сегодня по нашей части области дежурные.
– Ладно, давайте ваши бумажки, подпишу!
Ей стало жалко эту несчастную бабу – всё-таки глаз у Маргариты Андреевны был намётан – далеко не девочка, просто очень тощая, сухая. Тридцать три. Беременность седьмая. Роды третьи.
– Седьмая?! – воскликнула Тыдыбыр. – Что же вы не предохраняетесь?!
– Они предохраняются, – загоготал врач «Скорой». – В бане шкафы двигают под стаканом самогона.
– Что-то… Что-то не так! – растерянно-искренне пробормотала Настенька Разова, дитя века высокотехнологичных гаджетов, бывавшая в русской деревне «проездом».
Тут уже и Марго засмеялась. И Мальцева еле улыбку сдержала. И даже бабёнка прыснула – скорее за компанию. Хотя над чем смеяться-то, когда плакать надо? Плакать, впрочем, всё равно не конструктивно.
И в этот же день чэпэ случилось и у них, в хорошо обеспеченной, не самой плохой московской больнице. На столе у одного из асов современной хирургии, у человека с мировым именем, стоявшего у истоков отечественной трансплантологии, на столе умер пациент. Молодой парень двадцати семи лет. Ровесник Настеньки Разовой. Умер во время операции трансплантации сердца. Умер из-за… шовного материала. Светило зашивало аорту. Счёт, как и всегда, шёл на секунды. И руки в эти секунды отечественное светило никогда не подводили. И вдруг у него в этих самых золотейших руках порвалась нить. Обложенная матами операционная сестра подала другую. Порвалась и эта. Срочно подняли всех в ружьё, но пока врачи рылись в личных запасах в поисках более качественного материала, парень умер. Светило рычало, как раненый вепрь. Светило подняло на ноги всех и вся. Светило выяснило, что нити, которые подвели в операционной, были куплены по самой низкой цене по тендеру, в полном соответствии с нынешними законами, подзаконными актами и министерскими приказами. Поставщик предложил низкую цену – и привет. Сэкономили. Поставщику по барабану, лишь бы купили. А чиновники от медицины, желающие и бюджет попилить, и функционирование больниц при этом как-то обеспечить, не учли массу требований к шовному материалу, используемому при операциях на открытом сердце и в трансплантологии. Например: хирургические нити должны быть одной толщины с иглами. Если нить тоньше – кровь из аорты начинает выходить под давлением. Именно «выходить», а не «сочиться». Это же аорта, мать-мать-мать! «В стране полным ходом идёт реформа здравоохранения!» – саркастически заявило светило на немедленно собранной им пресс-конференции. Фигурой он был видной, и СМИ сам себе обеспечил. «И в результате проводимых в отечественной медицине реформ жизнь человека стала в буквальном смысле висеть на нити. На некачественной, несоответствующей требованиям и стандартам нити. В то время как в кабинете министра здравоохранения стоит мебель, стоимостью с орбитальную станцию. Я приношу мои соболезнования семье умершего на столе мальчика, я скорблю вместе с ними. Простите меня, что я не взял с собой ампулу своего собственного материала. Я – старый мудак!» – завершил свою речь академик. В вышедших теле-, радио и газетных интервью было, конечно же, вот так: «“Я приношу мои соболезнования семье умершего” – такими словами завершил свою речь академик». Ну и яростные маты-перематы порезали, и сарказм обчикрыжили. Цензуры у нас, как известно, нет. И это правда. Нет у иной чиновничьей братии внутреннего цензора. Бесконтрольны их деяния.
В больничке все ходили прихлопнутые. Начиная с главного врача. Которого светило чуть не поколотило. Хотя и понимало, что главный врач тут тоже всего лишь жертва. Но академик-то обещал матери парня, что всё будет хорошо. Раз уж нашли донорское сердце. Но… «Так ведь и донорское сердце к хуям пропало!» – орал академик в кабинете у главного, и эхо разносилось, казалось, не только по холлу главного корпуса, не только по всей больничке, но и грохотало над всей Москвой, над городами и весями, где шины накладывают из картона, а предохраняются абортами. Жаль, что только казалось…
Что-то явно было не так.
То немногое, что оставалось «таким» и нравилось Татьяне Георгиевне – её собственная беременность (доставлявшая ей кучу хлопот и ненужных лишних мыслей, но приятная ей как состояние, хотя она уговаривала себя, что ещё ничего окончательно не решено); и православный священник, оказавшийся агностиком, с которым она неожиданно сдружилась. Как можно не сдружиться со священником-агностиком? А со священником, который ходит в ботинках швейцарских лесорубов, размахивая дымящей сигаретой, рассуждает о том, что «Марсельезу»-то спёрли из оперы оболганного Сальери, а девчонку Алёну пристрастил к парашютному спорту?
– Понимаешь, она типичный ярко выраженный истерик. Такая же, как её мамаша, – говорил он Татьяне Георгиевне, с которой они моментально-обоюдно перешли на «ты» в тот самый «шашлычный оупенэйр». – Потенциал превратиться в функциональную единицу войскового подразделения «мохеровые береты» у неё огромен. Потому ей просто надо сбрасывать «дурную химию». Адреналин. И тогда будет шанс. А сил на срач с самыми обыкновенными для большинства населения планеты родителями оставаться вовсе не будет. Как бы и что бы ни неслось про «нашу страну», и насколько бы на самом деле справедливыми утверждения про социальную несправедливость ни являлись, проблема «сварливых нянек» – она общепланетарная. Те, кто должны бы любить нас как друзья, чаще всего просто кормят, одевают и в меру своих интеллектуальных и душевных возможностей воспитывают нас. А интеллектуальные и тем более душевные возможности не у всех, знаешь ли… Ну, ты знаешь! – рассмеялся он. – Ты беременная, – резко и без переходов огорошил он Мальцеву. Интонация была утвердительной.
– С чего ты взял?! – удивилась она, затушив сигарету в пепельнице, брендированной символикой ВДВ.
Они сидели не на таком уж далёком Юго-Западе Московской области, в уютном небольшом домике священника, расположенного на подворье захудалой сельской церквушки. Во дворе Родин, Поцелуева, дочь Поцелуевой и одна из дочерей Родина гоняли по весенней жиже в футбол.
– Серый, скотина, меня персонажем сделал. Хорошо я хоть телевизор не смотрю, – сказал священник, глядя в окно.
– Андрей, с чего ты взял, что я беременная? Я же курю!
– Я тоже, – усмехнулся священник. – Я ещё и в бога не верю, кстати. Как в антропоморфную сущность. И в Иисуса нашего Христа не верю… Нет, я уверен, что среди множества распятых на крестах действительно был малахольный харизматик, которому, как и множеству других малахольных харизматиков, в тряпки рвало душу и сердце от того, что всё многое и многое явно не так. Он был неплохим оратором и, скорее всего, обладал даром внушения. Лидер. И существующая на тот момент общественно-политическая ситуация…
– Андрей!
– Да пальцем в небо ткнул! – рассмеялся он.
Мальцева смотрела на него в упор, не давая свести всё к шутке.
– По лицам умею читать.
– Да ты меня первый раз в жизни видишь!
– Ну и что? Если я умею читать, то книга, которую я вижу первый раз в жизни, вполне мне по зубам. Ты – беременная. У женщины появляется особенный свет в глазах, когда она в положении.
– Лихорадочный гормональный блеск.
– Можно и так назвать.
– Именно так он и называется. Но! Может быть, я на кокаине сижу. Или не спала трое суток.
– И не пошла гонять в футбол, и мы с тобой болтаем, пока остальные резвятся в грязи.
– Не люблю резвиться в грязи.
– И то, что ты так долго настаиваешь на обратном, хотя будь ты не беременная, ты бы сказала: «Пфуй! О боже, нет!» – и мы бы с тобой уже давно болтали о чём-то другом.
– Тебя дешёвым психологическим разводкам на факультете психологии обучили или в духовной семинарии?
– В глянцевом журнале прочитал. Хочешь вина?
– Давай.
Они болтали до самого вечера, пока Родин, Поцелуева и девчонки гоняли в лес за подснежниками, готовили шашлык, накрывали на стол и создавали прочий фоновый уютный бытийный шум. Но Татьяне Георгиевне так и не удалось вытрусить из этого не слишком похожего на священника… священника его анамнез. Зато свой она вывалила на него от и до.
– Оставлять мне беременность или нет?
– Уверен, ты знаешь ответ. Хотя обыкновенно таким тугодумкам, как ты, подсказывают.
– Кто подсказывает? Бог? Ты же в него не веришь!
– Конь в пальто! Всё подсказывает. И ничего – тоже подсказывает.
– Андрей, ты бредишь!
– Да я вообще больной на голову! – рассмеялся священник. – Я совершил столько сверхдальних затяжных, что здоровым на голову я остаться просто не мог! Пошли есть, не то друзья на нас уже косо смотрят. Подозревают, что у нас назревает роман, – подмигнул он Татьяне Георгиевне.
– Тебе ж нельзя! – рассмеялась она.
– Я не католический священник!
– Охальник! – шутливо отфутболила Мальцева.
– У тебя девочка.
– Ага. Вероятность попадания твоего «предсказания» в цель – пятьдесят процентов. Не так уж и мало. Но если ты попадёшь, я уверую…
– Терпеть не могу слово «уверую». Я предпочитаю слово «вера». Уверование предполагает «и тогда» – то есть доказательства. Вера же в доказательствах не нуждается. Ты или веришь, или не веришь.
– Во что? В кого?! – чуть не выкрикнула Татьяна Георгиевна.
– Тихо-тихо, Тань… Во всё. В ничего. В любовь…
– Это банальности.
– Вера в банальности – отличная вера!
– Танька, Андрей! Садитесь жрать, пожалуйста! – подскочила к ним Поцелуева и чуть не пинками загнала за стол.
Давно Мальцева так не отдыхала. Почему-то отдых у неё всё больше был сопряжён или с одиночеством, или с мужчинами. И в этом явно было что-то не так. А отдых в компании друзей оказался именно тем, что было ей необходимо.
– Слушай, ну а как же мне поступить с этим парнем, Денисовым, а? Это его ребёнок. И как-то несправедливо…
– Э, не-не. Я не даю инструкций. Права такого не имею. И советов не даю, дорогая Татьяна Георгиевна! – священник поцеловал ей руку на прощание. Оксана Анатольевна уже нетерпеливо бибикала. – Со всем разгребаться тебе самой. Я одно тебе могу сказать: в тот момент, когда Адам сожрал яблоко – мужчины утратили право принимать решения.
Много было ужасного «что-то не так». Например, то, что у доцента Матвеева диагностировали рак мочевого пузыря. Нет-нет, рак мочевого пузыря встречается довольно часто и занимает одиннадцатое место по частоте возникновения среди злокачественных опухолей. А у мужчин он встречается в четыре раза чаще, чем у женщин, что связано с анатомо-функциональными особенностями мужских мочевых путей. Но вот в том, что его диагностировали у доцента Матвеева, было что-то не так. Он не работал ни в резиновой, ни в газовой, ни в химической, ни в скобяной промышленности. У него никогда не было ни острых, ни хронических заболеваний мочевых путей. И он, в отличие от Аркадия Петровича Святогорского, не находился длительное время в африканских странах, где мог бы подцепить шистосомоз или какую другую паразитарную или гельминтозную инвазию. И вируса папилломы человека у него не было. И уж чего у него не было – так это ещё одного «фактора риска развития рака мочевого пузыря»: ожирения. Всю жизнь он был скорее тощ, подтянут и походил на хорошо подсушенного олимпийца-легкоатлета на пенсии. Что до курения – так к какому только раку курение не привязывают. Тогда уже и уровень загазованности мегаполисов, и вообще экологию надо привязать к каждой злокачественной опухоли. Рак? Ты родился на планете Земля, браток! Чего ты ещё хотел? Сто процентов людей, пивших некогда исключительно чистую родниковую воду – умерли. Логический вывод очевиден: употребление чистой родниковой воды в ста процентах случаев ведёт к смерти и, соответственно, является фактором риска возникновения всего того, от чего можно умереть. От жизни как таковой. Это тем более логично, что вода таки некоторым образом является причиной возникновения жизни. Так что вредно курить. И пить тоже вредно. В том числе – воду. Мы умираем и от неё.
Самое ужасное «что-то не так» было в том, что рак Матвеева был пойман не на этапе слизистой оболочки мочевого пузыря, когда ещё можно было бы говорить о радикальном оперативном вмешательстве. И не на этапе прорастания в мышечный слой и окружающие мочевой пузырь ткани – когда бы ещё можно было говорить об операциях паллиативных, радиологии и химиотерапии, о выживании и улучшении качества жизни. Нет. Рак уже пророс предстательную железу и метастазировал не только в близлежащие лимфатические узлы, но и в отдалённые органы. Юрий Владимирович в последнее время имел кое-какие проблемы с пищеварением и обильно заливал изжогу содой. Рак мочевого пузыря долбанул этого сильного и яркого мужчину просто-таки молотом по голове. Он шёл лечить гастрит. Ну, может, язву… У него не было никаких дизурических явлений! И меньше всего он был готов к раку. К раку мочевого пузыря в четвёртой стадии. Но он был настоящим мужчиной. И никто не узнал, что с ним что-то не так, пока не был поставлен окончательный диагноз. Читай: смертный приговор. С неясной, но близкой датой приведения в исполнение. Юрий Валидмирович сперва привёл в порядок все имущественные и семейные дела. И только потом пошёл к Панину – сообщить о госпитализации в онкодиспансер. Потому что сдаваться он всё равно не собирался. Матвеев собирался прожить всё максимально ему отмеренное. Даже если придётся переносить все ужасы «апелляций» к смерти в виде убивающих не только рак (включите логику!) химио– и лучевых терапий.
– Блин, Сёма! Только без лишнего шума, я тебя прошу! – строго сказал он старому другу и коллеге. – Меньше всего я хочу, чтобы кто-нибудь вроде профессора Денисенко сладострастно упивался жалостью ко мне. Я вкусно и красиво жил. Умирать мне будет забавно. В компании бывших жён и красивых успешных детей. Аминь.
И безусловно, очень «что-то не так» было в том, что у Светланы Борисовны Маковенко оказался… вагинизм. Так что старой девой и нервной «серой мышью» и «липкой крысой» она была не по своей вине. Совсем в детстве – ей было двенадцать лет – её попытался изнасиловать родной дядя-алкаш. Алкаш и псих. Его как раз выписали из очередной психушки. Жили они все вместе. Бабушка-дедушка, мама-папа, Светочка и дядя псих-алкаш. Никого не было дома, кроме дяди. Светочка пришла из школы, и… И хорошо, что вовремя вернулась бабушка с работы. Она с размаху треснула дядю-алкаша стоявшей в прихожей хоккейной клюшкой. И Светочка с бабушкой постановили никому и никогда не говорить о случившемся. Дядя-алкаш скоро погиб. Его сбила машина, скрывшаяся с места ДТП. А Светочка так и жила с этой страшной психоэмоциональной травмой, которую из неё таки вытрусил Аркадий Петрович Святогорский. Он Светлане Борисовне душу наизнанку вывернул – но докопался. И нашёл ей отличных специалистов в больнице на другом конце города. Святогорский и Маковенко постановили никому и никогда…
– Света! Ты что – дура?! Нет, ты дура, если ты столько лет с этим живёшь. Но Святогорский сливает всем только тайны и загадки вселенной. А «склещивание» твоей вагины – проблема, уж прости, только и только твоя! Кстати, ничего в этом постыдного нет! Сама мне тут плакала, что в медицинский чуть ли не из-за этого поступила, чтобы узнать, как лечится, и? Будь проще! «Постыдных болячек» не бывает. Есть болезни из-за любви. Есть – из-за глупости. А есть – потому что есть. Вагинизм – и вовсе не болезнь. А психологическая проблема.
На следующий день Светлана Борисовна пришла на работу с вымытой головой. И хорошо одетая. И ни с кем не кокетничала жалко-заискивающе, как это было для неё обыкновенно-характерно. И ни на кого из молодых интернов мужского пола не напускалась с поучениями а-ля директор женской гимназии. Как делала это прежде. Она хорошо выглядела. И была спокойна.
– Что это с ней? – спросила у Святогорского Маргарита Андреевна. – Неужели мужик, наконец, завёлся?
– Может, настроение хорошее? Иногда, чтобы хорошо выглядеть и быть спокойной, достаточно хорошего настроения. Чего тебе мужики везде мерещатся?! – пробурчал Аркадий Петрович. И нежно добавил, глядя на Маргошу: – Блядь ты эдакая! Ты там в Колорадо, смотри, не балуй!
– Ой, до того Колорадо ещё дожить надо! Мне ещё даже дату собеседования в посольстве не назначили! И вообще, я не знаю, на кой мне это всё…
Маргариту Андреевну главное было – вовремя переключить.
И, конечно же, что-то явно не так было в том, что Татьяна Георгиевна не могла определиться: прерывать беременность или нет? Зачат ребёнок был с интерном, на конюшне, в очередную годовщину смерти Матвея. Спьяну и в бессознательном состоянии. Да ещё и на фоне галлюцинаций. Это к доктору не ходи. С другой стороны – что делать с глюком, во время которого ей было сказано: «Оставь!» Это было про что «оставь!»? Про оставь сомненья, всяк сюда входящий? Или это было какое-то текущее, банально-бытийное «оставь!»? Если отвлечься от того, что это был самый обыкновенный глюк на фоне транзиторных коллаптоидных событий в сосудах головного мозга. А все эти дурацкие «всё» и «ничего» – тоже не более чем биохимия и нейрофизиология. А биохимия и нейрофизиология – они что? Они – всё для человека. А что тогда для человека «ничего»? Окончание срока эксплуатации биохимии и нейрофизиологии? И неужто мы призваны в мир лишь для того, чтобы создать новую биохимию с нейрофизиологией? Но мы что же тогда? Тамагочи? «Покорми меня», «погладь меня», «я покакал»… Кто мы? Кто бы и что бы мы ни были, в нас что-то явно не так.
Кадр тридцать шестой
Делёж
Не в добрый час придумала Настенька Разова историю своей шишки для Сети. Сказано же, что на земле – то и на небесах. Заказывали трешак – получите и распишитесь. И не то страшно, что Тыдыбыр действительно получил по крепкой балде, а что реальность страшнее самой, казалось бы, страшной выдумки.
Была суббота, и Анастасия Евгеньевна пошла в сетевую обитель гамбургеров, чизбургеров, пирожков с вишней, жареной картошки и куриных кусочков – рай для фастфудных обжор. Она редко позволяла себе эту радость. Не чаще раза в год. Ну, иногда чаще… Иногда – раз в месяц. И всегда делала это тайно. Потому что любимая мамочка не позволяла обожаемой доченьке лопать «макдосятину». Не столько из-за фигуры, сколько из-за маминой веры в то, что туда подсыпают синтетический «ожирин» и всякие страшные для здоровья «вещества». Настина мама была женщиной образованной. Но тем не менее открещивалась, как от чёрта, от аббревиатуры ГМО, при этом веря в целительную силу БАД’ов. А ещё они с Настенькой сидели на «похудательном чае», который ни разу не способствует похудению, а вот поносу до пекущих болей в анусе и нездоровому обезвоживанию – как с добрым утром. И обе Разовы – и старшая и младшая – были врачами. Мама – терапевтом. Настенька – и вовсе акушером-гинекологом. Так что какая уж тут поголовная грамотность масс населения, когда иные врачи… Как-то так, в общем.
Настенька присела со своим до отвала заполненным подносом невдалеке от «детского уголка», где праздновался малышовый день рождения. Она предвкушала пир, и ей было всё равно, что вокруг неё происходит. Слава богу, что вообще был свободный столик в субботу. Сейчас она налопается до состояния «умри, грусть!» – и её, конечно же, сразу настигнут муки совести. Ещё неделю она будет костерить себя последними словами и удивляться собственной безвольности. Но это всё будет потом, после. А сейчас Настенька испытывала вожделение на грани с половым. Она вдыхала запах фастфуда, как иные втягивают запах любимого человека. Все ароматы этой забегаловки, включая дух половой щётки и тяжкий духман дешёвой пищи, смешанные с ароматами, доносящимися из туалета (физиологические отправления, помноженные на ароматизированную брендовую хлорку), вставляли её ничуть не меньше, чем вставляет иных запах любимого тела, помноженный на дезодорант и одеколон, предпочитаемый любимым телом.
Настя впилась зубами в бутерброд и даже не заметила, как попутно прикусила и картонную упаковку. Как не замечают в пылу страсти порванный лифчик, вырванный локон и прикушенную до крови губу. Настя была в предпиковой фазе плотского наслаждения. Эндорфины уже пошли в кровь, и…
И тут грубая реальность отвлекла Настеньку Разову от эрзаца удовлетворения. Резко и пронзительно закричал ребёнок. Это был крик ужаса и отчаяния. Настя швырнула надкушенный бутерброд обратно на поднос и вскочила на ноги.
В детском уголке мужчина и женщина колотили другую женщину. Беременную. Кричали все дети. Но девочка-именниница, сидевшая во главе стола, кричала громче всех.
– Бабуля! Папочка!! – истошно верещала она, захлёбываясь. – Не бейте мамочку!!!
Перепуганные сотрудники сетевой забегаловки застыли, не зная, как себя вести. Дети разбегались в разные стороны, забывая прихватить свои цветастые пальтишки и пуховички. Именниница бросилась к взрослым. Вместе с ней какой-то рефлекторный импульс подбросил к дерущимся и Настеньку Разову. Наверное, потому что она увидала не драку, а избиение. Избиение беременной женщины. Мужчина – сильный молодой мужчина – уже повалил женщину с огромным животом на пол. Женщина – выглядящая как вполне приличная и обеспеченная пожилая женщина – мутузила беременную по голове, вырывая ей волосы и расцарапывая лицо. А мужик занёс ногу для удара. По животу. И хотя принято описывать подобные события, используя приёмы: «Как в замедленной съёмке…», но реальность не предполагает замедленности. Как раз наоборот – обострения восприятия и ускорения реакций. И Настенька Разова, как голкипер, от которого зависит исход матча чемпионата мира по футболу, мощно подбросила своё тело и накрыла беременную собой. Или, точнее будет сказать, тело швырнуло свою Настеньку Разову. Благо исходный фон был создан: это самое тело было нашпиговано «химией счастья», из-за которой в теле начинает плескаться эйфория, в состоянии которой тело готово к любым безумствам. В том числе – подвигу. Подвиг – это безумство. И не обязательно – храбрых.
И мужчина, готовящийся пнуть беременную женщину по животу ботинком, хорошо так впиндюрил этим самым ботинком Настеньке Разовой по её буйной светлой кудрявой головушке. Слава богам, он был отнюдь не кик-боксёр, потому удар получился смазанный. Настин череп снова устоял. Да и густая блондинистая грива, где каждый толстый волос был замысловато спирально извитым, – спружинила. Настя даже не сразу поняла, что это очень больно – когда тебя молотят по голове. С кафелем операционной она встретилась, уже будучи без сознания. А сейчас ей показалось, что ей на башку шлёпнулось бетонное перекрытие. Она успела подумать, а как же бокс?.. А как же кино, где все молотят друг друга и тут же вскакивают и бегут, как новенькие? И отрубилась. Благо к тому моменту сотрудники уже разморозились, стали оттягивать мужика и бабу от беременной. А менеджер вызвала полицию, которая прибыла, надо отдать должное, моментально. И «Скорую», которая прибыла ненамного позже. Всё-таки вызов был не куда-нибудь, а на детский утренник, и подстанция находилась близко. Настя уже пришла в себя и, прижав к голове столбик круглых мясных лепёшек, добытых, судя по их состоянию, прямо из вечной мерзлоты, любезно предоставленных ей сотрудниками сетевой едальни, сидела в «Скорой» рядом с беременной. Она уже предъявила коллегам удостоверение врача своей больницы. И туда беременную, находящуюся в практически бессознательном состоянии, уже и катили.
Читать бесплатно другие книги:
