Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27-37 Соломатина Татьяна

Кадр тридцать четвёртый

Арлекины

Панин не вызвал Мальцеву на ковёр. Он вообще резко ограничил свои контакты с нею. Пятиминутки. Обходы начмеда. Административные бумажные дела. Клинические разборы. Операционная. Родзал. Вот, пожалуй, и всё. Их отношения стали рабочими безо всяких выяснений отношений. Он даже стал избегать её взгляда. Татьяна Георгиевна была очень рада таковому развитию событий. Не об этом ли она мечтала все годы их какого-то страстно-обречённого рабочего и практически семейного романа?

– По родильному дому слухи не просто ползают. Они – скачут галопом! Вы что там с Сёмой…

– Марго! – резко оборвала подругу Мальцева.

Они пили кофе на ступеньках приёмного покоя. Уже чувствовалось неизбежное наступление не календарной, а настоящей, реальной, весны. Несмотря на сумрачный предрассветный морок, умирающий снег, перемешенный с вечно витальной гуттаперчевой грязью, несмотря на холод и всегдашнюю привычную безнадёгу, присущую слишком удлинившимся переходным сезонам, всеми пятью чувствами ощущалось, что всегда рождающаяся слабенькой в наших широтах весна хоть ещё и лежит в кювезе отделения реанимации новорождённых, но прогноз благоприятный – и уже не за горами тот час, когда она будет радовать всех громкими воплями, беззаботным агуканьем и всей той радостной суматохой, которая всегда сопровождает растущее живое. Бабушка-зима умирает слишком долго, но как бы ни был тошнотворен запах старческого замурзанного постельного белья, как бы ни печалилась родня угасанию жизни прежней – это не заставит нас перестать быть счастливыми от первых некрепких шажков улыбчивого малыша-весны. Это даже самые распоследние экзист-страдальцы не могут из себя изжить, как бы они ни старались. Ментальное и привнесенное всегда подавляется душевным, базисным.

– Ещё по сигаретке?

– Не, Маргоша. Я уже накурилась. Достаточно. Я просто постою, подышу… Кофе допью! – Мальцева поставила чашку на парапет и сладко потянулась. – Мне хорошо без Сёмы! – сказала она подруге, завершив кошачье упражнение. – Спокойно. Я устала от него. Точнее, мы – устали друг от друга.

– Он тебя ревнует к Денисову.

– Денисов ведёт себя безупречно, Маргарита Андреевна. Мы с ним вкусно отдыхаем в выходные. Он пару раз оставался ночевать у меня дома… Те пару раз, когда я сама там ночевала. И ещё мы с ним решили прокатиться по Мексике, когда наш родильный дом закроют на помывку. О предложении руки и сердца он пока, тьфу-тьфу-тьфу, не напоминает. Может, и самому уже смешно стало?

Татьяна Георгиевна посмотрела на подругу, явно ожидая от неё того, чего все женщины ожидают друг от друга: сочувствия, соучастия, «нет-нет-нет, ты что дура? С чего бы это вдруг смешно?!» – и всего такого прочего, в подобном ключе. Что правда, ни Маргариту Андреевну, ни уж тем более Татьяну Георгиевну нельзя было назвать обыкновенными женщинами в этом смысле. Заунывное помешивание давно смолотого в пыль и занудное пережёвывание трижды переваренного было для них вовсе не характерно. Не на кухнях по пятницам встречались. Ритм жизни-работы другой. И «жизнь-работа» в их случае была именно что через дефис, а вовсе не через тире. Они категориально-понятийно разнящие знаки, эти дефис и тире. Но изредка-то, в мороке умирания ночи, в каше отходящей в небытие очередной зимы, в предвосхищении рождения рассвета, в предощущении набирающей силу неизбежной очередной весны, наедине друг с другом, с чашкой кофе и сигареткой – можно и самыми обыкновенными бабами побыть.

– Не пори херню! – отрезала Маргарита, выдыхая в промозглые сумерки дым, смешенный с паром дыхания. – Нет, интерн – парень с чувством юмора. Но, поверь, это не тот случай, где ему смешно. Я же вижу, как он на тебя смотрит. Особенно когда ты не видишь. Он тебя любит. А Панин… – старшая акушерка обсервации глубоко затянулась и, решительно выдув дым, сказала, как в ледяную воду нырнула: – Панин бабу завёл. Не хотела тебе говорить. Но и не хотела, чтобы ты не знала. Я ему весь мозг сделала, чтобы он тебе сам сказал. А он трусит.

– Панин бабу завёл?! – удивлённо распахнула глаза Мальцева и уставилась на подругу. – Да ты что?! – ахнула она чуть ли не восхищённо. – И ты молчала?! Ну, даёт! – И Татьяна Георгиевна расхохоталась.

Маргарита Андреевна смотрела на неё с удивлением. Она ожидала какой угодно реакции, но только не такой. Полагала, что Мальцева будет переживать. Злиться. Но…

– Господи, как у него сил-то только хватает! – продолжала тем временем веселиться Татьяна Георгиевна. – И тебе начмед, и тебе трижды папа! Дедушка уже. Варвара, мать её, Андреевна, опять же! А он… бабу завёл! – продолжала жизнерадостно хохотать Мальцева.

– Ты себя ещё пропустила, – несколько язвительно заметила Маргарита Андреевна.

– Фу-у-уф! Вот именно, – еле успокоилась Татьяна Георгиевна. – Знаешь, Маргоша, если подумать, то… мы с Сёмой уже скорее брат и сестра. Двоюродные. Такие, знаешь ли, двоюродные чайлдфри. Так что никаких фатальных последствий инцеста. Да не кривись ты – это метафора! Мы так давно вместе, и всё так переплелось во всей своей взаимообратной одномоментности, как те нейроны… – Татьяна Георгиевна замолчала. – Выкурить, что ли, и правда ещё одну сигаретку? – подруга прикурила и протянула Мальцевой. Молча. Заинтересованно глядя той в лицо. – Марго! Прекрати на меня таращиться! Меня нисколько не задевает, что Панин «бабу завёл», если ты это пытаешься разглядеть. Меня это только радует. Если разобраться, то и сто лет назад он таким же образом тихо слился из моей жизни – «заведя бабу». Варю. Завёл, слился и немедля начал меня снова в свою жизнь встраивать. Возмущаясь, что как же это так, что я не против с ним поболтать, позаниматься любовью и время провести, но… Но я не люблю его. Панин всю жизнь эту несчастную треклятую любовь у меня вымогал. Истериками ли, шантажом ли… Кто спорит? Сволочь – именно я. Но я никогда не вымогала любовь у Панина. Ни до Матвея. Ни, тем более – во время и после. Так что я перекрещусь на ту бабу, которую он завёл. Я пошлю ей цветы и конфеты. И богу помолюсь за то, чтобы Панин никогда больше не вернулся в мою жизнь в качестве любовника. Он мне дорог. Он неплохой друг и прекрасный начальник. Он мой коллега. Вот во всех этих своих ипостасях пусть он и остаётся ныне, присно и во веки веков. Аминь!

– И тебя даже не интересует, что за баба? – подозрительно прищурилась Марго, глядя, как Татьяна Георгиевна тушит сигарету в банке с окурками, всего несколько раз затянувшись.

– Конечно, интересует! Я – женщина. И я, разумеется, любопытна.

– Новая начмед по терапии. Высокая, стройная, язвительная, умная, правильные черты лица, блондинка… Всё понятно?

– Ух ты! Ну да… Её же представляли на сборняке заведующих у главврача. Красивая баба. Но если под своим многозначительным «всё понятно?» ты прячешь то, что она похожа на меня, то – нет. Непохожа. Она скорее похожа на Варю.

– Ага, щаз! Как светлячок на табуретку!

– Не в том смысле. Она похожа на Варю тем, что она заботлива. Она явно не эгоистична, как я. Панин её будет волновать куда больше, чем волновал меня. К тому же она замужем, и значит, Панину не придётся вырывать у семьи выходные, праздники, недельные поездки и Четыре Дня В Году. Потому что и она в эти дни будет занята семьёй. Вполне красивая у них будет внебрачная половая связь. Мы с Паниным исчерпали всё, что могли. А у него уже просто, по-видимому, рефлекс. Настолько стойкий, что уже из условного мутировал в инстинкт. Ему нужна баба на стороне. Аллилуйя! Будь я менее эгоистична – я и сама бы заметила.

– Дура ты, Танька. Умная, а всё равно дура. Панин ничего не вырывал. Панин тебя любил. И любит.

– Марго, если ты не понимаешь природу его любви ко мне, то я тебе и не объясню. Просто не сумею.

– Типа я такая тупая? – чуть надулась Марго.

– Типа ты такая другая. Не такая, как я. Как женщина – ты куда умнее меня. Кстати, как там твои интернет-романы? Идём ко мне в кабинет, расскажешь. Холодно…

С тех самых пор, как Мальцева немного подкорректировала объявление Маргариты Андреевны на сайте знакомств – от предложений не было отбоя. Пару раз Маргарита Андреевна сходила на свидание «в реал». Типчики, ей попадавшиеся, разделялись строго на две разновидности. Первый: невнятные дяденьки невнятных годов, жмущиеся на лишнюю пироженку и готовые рассказывать о лишениях. О злом начальстве. О старухе-матери. И о негодяйке-жене – в девяносто девяти процентов случаев, кстати, вовсе не бывшей. Второй: молодые парни, желавшие не столько секса, сколько места жительства, одёжек и стабильных котлет за этот самый секс. «Ладно бы ещё красавчики-жеребчики были, вроде Денисова! – язвительно хохотала Маргоша. – Тогда бы ладно! Но ты бы видела тех вьюношей! Это же ж обнять и плакать! А ещё лучше – выбросить и бежать!» В общем, та самая, сплошная «романтика»! Маргариту Андреевну, тем не менее, всё это забавляло. Движуха, однако. Всегда есть о чём поговорить, есть кого высмеять. Не скучно, в общем. Особенно долго она потешалась над одним романтически настроенным престарелым юношей, с которым она встречалась «целых два раза!», назначавшим встречи под городскими памятниками и приходившим с одной розочкой, укутавшись в шерстяное кашне. Он целовал Маргоше ручку и читал стихи. «Совершенно бездарные!» – поставила диагноз Маргарита Андреевна, большая любительница сама рифмовать розы с морозами, ботинки с полуботинками и писать поздравительные спичи на манер: «Чтобы был достаток в доме / чтоб еблись не на соломе / чтоб всегда-всегда цвели / и любили, как могли!» Чужая пиитика, выслушанная дважды за дешёвым вином в бюджетных кафешках, её не вдохновила. Во второй – и в последний раз – она сказала «шерстяному» (дешёвое вино всегда слишком сшибает крышу): «Слышь, ну пойдём хоть переспим, что ли?!» На что он, трепетно поцеловав Маргошину ручку, навсегда впитавшую запах дезрастворов, сказал ей буквально следующее: «О, как вы прекрасны, фея! Люблю вас, благоговея… Я мечтаю быть вашим верным псом. На роль неутомимого кролика-производителя я не гожусь!» Сознание Маргариты Андреевны, слишком расширенное плохо очищенными винными парами, тут же услужливо подкинуло ей совершенно гротескную картинку: на месте её действительно верного старого пса – этот малахольный бездарный рифмоплёт-инженеришко. И придя домой, она берёт ошейник со словами: «Пошли, просрёмся!» Или отбирает у него свой сапог, с которым он спит в обнимку, и, тыча им в харю инженеришки, говорит: «Нельзя, говнюк, нельзя!» Или вот, пожалуйста, почёсывает инженеришке-рифмоплёту пузико, а тот блаженно дёргает ногой. Или как она варит себе кофе, а на полу крутится инженеришко, выпрашивая сырое яйцо – своё излюбленное лакомство. «Ну на, на, скотина!» – ласково говорит Маргарита Андреевна, выдавая «шерстяному» сырое яйцо. И он аккуратно берёт его в пасть и убегает в угол, ювелирно разделывать его, как не у каждого человека получится, а затем, гордый, приносит ей скорлупу-пустышку, победоносно виляя хвостом. И чего-то ухажёр ей в роли её верного пса не только не глянулся, но даже вызвал рвотные спазмы. Воображение ли, он сам ли, вино ли – но Маргарита Андреевна срочно отбежала в туалет заведения. А проблевавшись, сказала малахольному, что, в общем-то, если не для любви и поддержки, то хотя бы для секса… А раз у него с этим делом беда, то и прости-прощай, наша встреча была ошибкой. В общем, что до Маргошиного берега из Сети ни приплывало, то «якщо нэ гимно, то сранна триска!» – как любила говаривать по-хохоляцки санитарка Зинаида Тимофеевна.

Неутомимый Святогорский, прознав о Маргошиных похождениях и проанализировав их результат, развесил её резюме на сайтах, где тусовались иностранные женихи с серьёзными намерениями. Сказав, что любой техасский фермер в разы круче, чем наши так называемые интеллигенты. Потому что кодировка нейронов у заграничных мужиков другая. Маргоша, обнаруживая у себя в почтовом ящике письма на английском языке, тут же пересылала их Аркадию Петровичу. Добрые дела наказуемы. Это любому анестезиологу-реаниматологу хорошо известно. Впрочем, и слава богу, что занимался этим Аркадий Петрович, вот так вот на старости лет сам на себя примерив роль брачного агента. Потому что посреди всякого и разного он отобрал для Маргоши вполне приличного фермера. Что правда, не из Техаса. И не из Айовы. И не из колхоза-миллиардера Огайо. А из вполне вкусного, красочного, сочного штата – colourful of Colorado! Маргоша сперва побила копытом, мол, что ей за удовольствие – крестьян ещё и в Америке выискивать. Но когда она получила пару-тройку прикреплённых фоток, запечатлевших как самого «крестьянина» (красивого, как голливудские актёры, исполняющие роли суровых парней бескрайнего Запада), так и его «крестьянского хозяйства» с прекрасными, ровными, разделанными полями, с потрясающе чистой, какой-то прямо даже игрушечной на вид техникой. Когда она рассмотрела всех этих коровок и даже лошадок… И пикапчики размером чуть не с Камаз (которые Святогорский нежно называл «годзилочками»)… Все эти частные дороги и дом… «Нет, он что, реально один в этом доме живёт? Он там что, в футбол гоняет?»… Когда поняла, что у мужика – её, к слову, ровесника, вполне серьёзные намерения, то тут Маргарита Андреевна… испугалась. Засомневалась. Испугалась того, что фермеру из Колорадо, такому красивому и видному, и загорелому, и мускулистому, нужна она, престарелая мать-одиночка. Ему же ж там любая девка даст! Нет, в чём тут… Где наёбка? «В иной кодировке нейронов», – неустанно повторял Святогорский Маргарите Андреевне, в отличие от него, объездившего-облетевшего весь мир, дальше Турций-Греций-Тунисов носа не совавшей. «Да и на что он тебя может развести? На бесплатный секс? А у нас что, жёны мужьям за деньги дают? Разве? Или за мытьё посуды? Да у него dish-wash размером с твою спальню, и наверняка мексиканская прислуга имеется. Он. Хочет. Семьи». Аркадий Петрович отлично отдавал себе отчёт в том, что переформатировать язык программирования, на котором написаны коды нейронов колорадского фермера, в язык программирования нейронов русской акушерки – это задачка куда сложнее, чем с английского на русский и обратно перевести. В любом случае, Аркадий Петрович уломал Маргариту довериться. Если не колорадскому фермеру, то хотя бы ему, дяде Святогорскому. В общем, Маргарита Андреевна в настоящий момент подала документы на туристическую визу США. Пока туристическую. Хотя фермер настаивал на визе невесты. Все расходы по Маргошиным перелётам, страховкам и пребываниям полностью и целиком брал на себя колорадский фермер. Но Маргоша всё равно жутко боялась, требуя льгот на бесперебойную связь со Святогорским в любое время дня и ночи на случай «если что». Святогорский покорно согласился. Тут же, разумеется, поразглагольствовав на тему языка тела и оставив за собой право не переводить озвучку постельных игрищ, паче чаяния они случатся. «Случатся, случатся! – говорила Маргарита Андреевна, плотоядно глядя на фотокарточку колорадского «крестьянина». – Возможно, это единственное, что случится!» Мандражировала она страшно. И если бы не Аркадий Петрович, то так никогда бы и не решилась… Потому что работа-дочь-собака. И страшно. На другой стороне планеты. «Так хоть другую сторону планеты увидишь, дубина стоеросовая!» – кричал на старшую акушерку обсервационного отделения заведующий отделением анестезиологии и реанимации. В общем, «мозги боятся, а руки делают!» – как перефразировал Аркадий Петрович небезызвестный прежде девиз Всероссийского общества слепых. Периодически Марго впадала в не видимую никому, кроме Святогорского, Панина и Мальцевой, панику. Но друзья совместными усилиями приводили её в норму. И тогда она была самой обыкновенной Марго, отменной акушеркой, прекрасным администратором и замечательной подругой.

И как обычно, вместо того, чтобы два часа (язык не поворачивается назвать их «лишними») поспать, Маргарита Андреевна и Татьяна Георгиевна болтали о колорадском фермере, о Панине, его новой бабе и обо всём таком, о чём со страстью болтают миллионы самых обыкновенных женщин на этой планете.

В семь часов утра в двери кабинета заведующей постучали.

– Да! – крикнула Марго вместо рта не успевшей открыть Мальцевой.

Вошёл Александр Вячеславович с букетом нераспустившихся ещё ирисов в руках. Бутоны трогательно выглядывали из белой обёрточной бумаги.

– Доброе утро! Весна – неизбежна, в придорожной лавке появились ирисы, – сказал он с очаровательной непосредственностью. Достал вазу. Налил воды. Поставил цветы. И вышел, улыбнувшись Маргарите Андреевне и Татьяне Георгиевне.

– Как он хорош! – восхитилась Марго.

– Всё, что он ни делает, он делает… – Татьяна Георгиевна ненадолго запнулась. – Он делает с очаровательной непосредственностью. Оперирует он так же. Без лишних слов. Без лишних движений. Он очень уместный.

– Уже оперирует? – слегка наклонила голову Марго, поглядев на подругу чуть насмешливо.

– Ну, разумеется! Ты что думаешь, он только промежности может филигранно заштопывать? Ты же постоянно наблюдаешь его в родзале. Ты думаешь, в операционной он другой? Я никому и никогда не ассистировала так спокойно, как ему. Представляешь, каким врачом он будет, поднабравшись опыта?

– Ему повезло с этим вашим… служебным романом. Хрен бы его кто и где так бы везде с собой брал забесплатно.

– Маргоша, одно другого ни капельки не касается. Хочешь верь – хочешь нет. Смешно, конечно, когда ученик учительницу, извините… Ну, ты поняла!

– Боже! Какая ты стала трепетная! – расхохоталась Марго, глядя на раскрасневшуюся подругу. – С Паниным, Волковым и прочими своими мужчинами ты это самое как угодно называть не стеснялась. Вот разве что с Матвеем… А может быть, это любовь?! – начала слегка ёрничать Маргоша.

– Очень даже может быть. Что это единственно та самая мужская любовь, которая меня устраивает. Единственно мужская. Но это мы не будем обсуждать. Потому что нечего тут обсуждать. И думать обо всём этом я не хочу. Давай лучше ещё поболтаем о твоём колорадском женихе.

В восемь часов утра позвонил Панин. По внутреннему телефону. Вызывать в кабинет не стал.

– Тань, привет! – хмуро-нейтрально бросил он в трубку. – Сейчас сюда прикатится один мини-олигарх с молоденькой жёнушкой. Судя по всему – отслойка. Меня вызывают к министру на ковёр к девяти. Утренней пятиминутки не будет. Я уже уезжаю, на пороге стою. И роды вести – я никак. Я их к тебе перенаправил. Оближи их там, как… Они вроде в США собирались рожать, но пока собирались – дело к тридцати восьми неделям подкатилось, и они решили не рисковать.

– Сёма, но если они у тебя наблюдались, то…

– Ни у кого они не наблюдались! Она даже на учёт не становилась. Из этих… Которые если не на дому, то в Америке, – раздражённо бросил Панин. И раздражался он, похоже, вовсе не на «этих». – Ему мой телефон, собственно, министр и вручил. Тань, гонорар весь твой. С мини-олигарха я что-нибудь для роддома выбью.

– Ага. Гонорар весь мой. Ты по телефонным описаниям диагнозы отслоек ставишь, а «гонорар» весь мой. Видимо, даже тот, который в виде клинического разбора и летальной комиссии.

– Таня, ты заведующая обсервацией? Заведующая. Баба необследованная. Показания к обсервации самые что ни на есть прямые. По личной просьбе министра. Так что встань по стойке «смирно!», козырни и исполняй.

– Есть, сэр! – ехидно ответила Мальцева.

– И это… Хватит уже только Денисова с собой в операционную таскать. И бога ради, хоть тут ему скальпель не давай. Тыдыбы… Разову Настю возьми. Смышленая девчонка, пусть учится.

– Разова, к вашему сведению, Семён Ильич, ходит за мной хвостиком и из операционной и родильного зала не вылезает. Чему я очень рада, потому что она и правда очень талантливая девица. Хорошо, что вы хоть сейчас это рассмотрели. Хотя она три года, с интернатуры, проторчала в патологии писарем, дурью маясь от скуки. А указывать мне, кого с собой, куда и в каком качестве брать – не надо. И чего это вы вдруг решили, что так прямо сразу операционная? Может, позволите мне самой поставить диагноз и определить лечебную тактику, а? Привет начмеду по терапии!

Шлёпнув трубку внутреннего телефона на место, Татьяна Георгиевна расплылась в довольной ехидной улыбке.

– Ну вот! Пусть теперь Абрам мучается! – подмигнула она Маргарите Андреевне.

– Балбеска!

– Так, всё. Хорош о лирике, пошли заниматься суровой прозой. В приёмную сейчас поступит молодая жена мини-олигарха. Необследованная. С кровотечением из влагалища. Сделай так, чтобы в родзале все стояли по стойке смирно, с портативными датчиками от всех пищащих, стучащих и показывающих картинки аппаратов в руках. Утренней врачебной конференции не будет. Сёму к министру на ковёр вызвали.

– С какого?

– А меня не посвятили!

Через час бригада была в операционной. Молоденькая жена мини-олигарха вела себя безобразно. Она орала, что хочет рожать только «естественно», как будто кесарево – это неестественно. Неестественно будет, когда родит мужик. Но сколько бы слов ни было сказано, сколько бы научных и популярных статей в различные издания ни было написано, скамейка у подъезда и интернет-форумы – что, впрочем, одно и тоже – всё равно сильнее. Пришлось Мальцевой переговорить с самим мини-олигархом. Который показался ей вполне вменяемым и разумным человеком. Разъяснив ему акушерскую ситуацию, она сказала, что решение – за ним. Потому что его жена от кесарева категорически отказывается. И если так же категорически она будет отказываться от родоразрешения путём операции кесарева сечения ещё с полчаса, то внутриутробный плод погибнет. Полувековой олигарх зашёл к своей двадцатидвухлетней жёнушке в предродовую палату и прикрыл дверь. Вышел он оттуда ровно через две минуты и молча протянул Мальцевой подписанную женой форму согласия.

– Можно работать, – сказал Аркадий Петрович.

– Чего молчите? – глянула она на Александра Вячеславовича.

Все уже стояли у стола. Шумел аппарат ИВЛ, потому что жёнушка кричала: «Вырубите меня совсем, но только без ваших уколов в позвоночник! Я не хочу на всю жизнь остаться инвалидом! Вырубите совсем, чтобы я ничего-ничего не чувствовала, не видела и не слышала!» Вот те раз! То всё совсем естественно, а это, прямо скажем, чуть меньше, чем невыносимо больно. То «вырубите меня совсем!». Ну, Святогорскому комбинированного эндотрахеального наркоза не жалко, был бы клиент всегда прав.

– Скальпель!

Медсестра передала скальпель.

– Ой, а почему он оперирует с ассистентского места, если он – хирург, то почему он не на месте хирурга? – затараторила Настя Разова, вбегая в операционную и влетая в развёрнутый санитаркой халат.

– Анастасия Евгеньевна, задерживаться может только хирург. Ассистенты не опаздывают. Первое предупреждение. Оно же – последнее. Становитесь рядом со мной, – спокойно сказала Мальцева, промокая рану, одновременно управляясь с крючком Фарабефа, попутно в который раз отмечая про себя, что у Александра Вячеславовича выраженный хирургический талант. Ничего особенного – с одной стороны, – ремесло и ремесло. Но такая же редкость, как и… Как и любой талант. Особенно талант, помноженный на упорство, методичность и постоянный тренинг в теории и практике.

– Извините. – Тыдыбыр, споро натянув поданные санитаркой перчатки и обработав их раствором, встала рядом с Татьяной Георгиевной.

– Александр Вячеславович управляется обеими руками одинаково, а мне всё равно, с какой стороны ассистировать. Надлобковое!

Операционная медсестра протянула надлобковое в сторону операционного поля.

– Настя, проснись! – сказала Татьяна Георгиевна.

– Ой, да! – схватила Анастасия Евгеньевна металлическое зеркало.

– Матку – я.

Денисов передал Мальцевой скальпель.

– Ельский?

– «– Анюта! – Я тута!» – мрачно и негромко пошутил Владимир Сергеевич. Что свидетельствовало о его замечательнейшем расположении духа.

Татьяна Георгиевна выполнила разрез на матке и родила в рану плод…

– Что это? – неожиданно хрипло скорее выдохнула, чем спросила Настенька Разова, посмотрев в рану. Судорожно сглотнула и… щедро и развесисто, с размаху шлёпнулась на кафельный пол. Ушла ровно назад. Раздался такой грохот, как будто опытный молотобоец от души вмазал по кафелю кувалдой. Вдогонку эхом загрохотало надлобковое зеркало, которое Настенька всё ещё держала в руках, забыв положить его на операционный столик.

Святогорский бросился к ней, охнув:

– Хоть бы основание черепа не сломала! Ушиб позвоночника переживём.

Ни Мальцева, ни Денисов, ни Ельский на Тыдыбыра не отвлеклись. А операционная медсестра, передавая зажимы, судорожно сглатывала, глядя на едва утробно квакающее…

– Господи, что это? – с ужасом спросила она.

И ужасаться было чему.

То, что родилось в рану, менее всего походило на человеческого детёныша. Окровавленное нечто, покрытое сухим роговым панцирем. Но не цельным. Между ромбовидными щитками грязно-серого цвета пролегали глубокие борозды и трещины. Нос, ушные раковины и веки были чудовищно вывернуты, а конечности – коротки и уродливы. Глаз, казалось, не было вовсе. Из-под вывернутых век видна была белёсая плёночная структура.

– Хотя я и не тот, кому ты адресовала вопрос, но ответить могу, – сказал Ельский, принимая новорождённого в пелёнку, – это ихтиоз арлекина. Врождённое заболевание, развивающееся в эмбриональном периоде. Тип наследования аутосомно-рецессивный. Оба родителя – носители дефектного гена.

– Что с Разовой? – коротко поинтересовалась Татьяна Георгиевна у вернувшегося в операционную Святогорского. Пока суть да дело – он с санитаркой вынес Настю в коридор.

– Всё хорошо. Огромная шишка и трещина в кафеле. Крепкая башка у Тыдыбыра. Жить будет. А вы тут ка… Срань господня! – Святогорский размашисто перекрестился, увидев, что лежит на столике у Ельского.

– Это она, Аркадий Петрович. И не будь я связан по рукам и ногам всяческими клятвами, приказами и прочей моралью и этикой, я бы вкатал этому несчастному существу фатальную дозу морфина, – говорил Ельский, ловко орудуя зондами и мешком Амбу. – Всё, заинтубировал. Я – ас!

– Сам себя не похвалишь, весь день как… Но ты реально ас! – уважительно констатировал Святогорский, подошедший поближе и наблюдавший за работой Ельского. Вова, если меня когда-нибудь будут оперировать, я свою носоглотку только тебе доверю. Если ты с этим справился, то ты и чёрта лысого заинтубируешь.

– Я бы вкатал, и… Но эвтаназия у нас разрешена только для кошечек и собачек, а это существо человек – и я обязан его реанимировать. И в лучшем случае, он поживёт несколько суток…

– А в худшем? – спросила операционная медсестра, молча передавая инструменты занимающимся раной акушерам-гинекологам.

– А в худшем он проживёт достаточно долго, доставляя немыслимые страдания своим родителям и невообразимые – себе. Настолько невообразимые, что к их описанию я толковый чёткий эпитет подобрать не могу. Но будем надеяться, что до худшего не дойдёт. Забираю в реанимацию, – подняв голову, отрапортовал он Мальцевой. – ИВЛ, антибиотики, всё, что маст хэв… И отличная статья получится. С красочными иллюстрациями. Раритетными практически. Настолько выраженного ихтиоза арлекина… Ладно, это лирика. Задавлю в себе пока учёного. Хотя мой внутренний врач и гуманист голосует за фатальную дозу морфина. И за то, чтобы мы все тут вместе сделали вид, что он родился мёртвым. Пожалейте родителей, бумага истории всё стерпит. – Ельский сделал вид, что тянется к чемоданчику анестезистки, та хлопнула его по руке.

– Какой ты игривый сегодня! – удивился Святогорский.

– Да… Не завидую я этим маме и папе. Увидеть, что ты сотворил такое… – анестезистка покачала головой. – И вам, Татьяна Георгиевна, не завидую. Вам же им это…

– Перитонизация! – чуть нарочитее обыкновенного сказал Денисов.

– Ой, да, извините! – опомнилась операционная медсестра.

– В 2005 году британское телевидение показывало сериал «Real Families». Редакторы рыскали по стране в поисках настоящих, реальных семей с необыкновенными историями… Так вот, в одной из серий были показаны две пары родных сестёр. Люси и Хана Бетс. И Дана и Лара Боуэн. На выполнение самых обыкновенных, рутинных, минутных для нас всех, дамы и господа, процедур у несчастных девочек уходили часы. Целыми днями они вынуждены были сидеть в ванной, удаляя роговые чешуйки и литрами нанося увлажняющий крем. Разумеется, эти меры практически не помогали. Скорость регенерации этого покрова – колоссальная. И добрые телевизионщики не показали в фильме другие подробности, не для красного словца будь сказано, леденящие душу. Мы промолчим о хронической боли, о состоянии трещин и борозд, о том, что у человека называется слизистыми, о путях введения пищи, о том, что малейшая инфекция способна вызвать септическое состояние… «Эта болезнь несовместима с жизнью! – сказал педиатр девочек, профессор Джон Харпер, – лучше бы они…» – он наверняка договорил, что лучше, но цензура британского телевидения сочла, что и без того показала и рассказала достаточно. А у британок, между тем, была куда более лёгкая форма, чем у нашего малыша.

– Тут же вроде девочка… – с некоторым сомнением сказал Мальцева.

– Девочка, – подтвердил Ельский. – Организм которой не может контролировать водный баланс в тканях, не способен удерживать температуру тела, ей грозят обезвоживание, переохлаждение и инфекции…

– Вова, блин! Вова, иди работать! – вдруг вызверилась Татьяна Георгиевна на неонатолога. – Что ты тут под руки лекции читаешь!

– Я думал, тебе интересно, – усмехнулся тот.

– Вот клинразбор подготовишь и всем расскажешь.

– Ладно, – Ельский действительно сегодня был на удивление не высокомерен и общителен. Было совершенно не ясно, отчего бы это вдруг, а главное – к чему! – В любом случае, скажи мамаше или папаше, чтобы исследовали детально четвёртую пару хромосом…

– К тебе приведу, ты и расскажешь! Всё, вали. Не стой над душой с этой своей… переноской!

– Ладно…

И Владимир Сергеевич вышел из операционной с мобильным реанимационным кувезом в руках. Суперсовременным, новомодным. Таких не было ни у кого. Экспериментальный модуль, несколько образцов которого ему предоставила американская компания, занимающаяся разработкой медицинского оборудования. Как они с Паниным их «узаконивали» в клинике – то отдельная история.

– А ещё и вытянет….М-да… – невесело подытожил Святогорский.

– Ну что?!

К Мальцевой подскочил обеспокоенный мини-олигарх. Всю операцию он прокурил, сидя в своём Гелендвагене. А ведь взрослый мужик! Умный. Раз деньги зарабатывает нехилые… Должен понимать, что ребёнка не надо ждать всю операцию! И за ребёнка отвечает другой врач. Не акушер-гинеколог, а неонатолог!

– С вашей женой всё в порядке. Операция прошла самым обыкновенным образом. Вы можете пойти к ней.

– Что с ребёнком?

– Вызовите неонатолога. Он вам всё расскажет. Я – акушер-гинеколог.

– А с вас что, корона свалится, если вы мне скажете, что с ребёнком? – глаза мини-олигарха сузились и стали излучать холодный металлический блеск.

– Не свалится, – максимально корректно и мягко, подавляя усилием воли всплывающее раздражение, ответила Мальцева. – Но я – акушер-гинеколог. Мне квалификации не хватит разъяснить вам, что с ребёнком. Он родился. Это всё, что я вам могу сказать определённо.

– Вы занимаетесь беременными бабами и их детьми, а про уже родившегося мне ничего не можете сказать? – мини-олигарх, в отличие от Татьяны Георгиевны, не слишком-то подавлял раздражение.

– Беременными. И плодами, – подчеркнула заведующая обсервацией. – Я не занимаюсь новорождёнными детьми.

Её не столько удивлял или раздражал сам вопрос. Волнующиеся папашки и всякие прочие переживающие родственники готовы набрасываться хоть на санитарок с вопросами: «Ну как там наша девочка/мальчик?!» А санитарки, увы, готовы радостно отвечать. Та же Зинаида Тимофеевна не раз подвергалась обработке «самого Панина» за то, что с профессорским видом начинала рассказывать, как всё прекрасно с очередным вновь рождённым малышом, которого она, признаться честно, и в глаза-то не видела. Потому что где родзал, а где – приём? Но рассказывала не только с профессорским видом, а ещё с убедительнейшей из интонаций: интонацией всезнайки-дилетанта. Высококлассный специалист сомневается. Дилетант – никогда. Профессионал знает только то, что он ничего не знает. И чем больше знает профессионал – тем масштабнее становится пресловутое философское «ничего». Дилетант непоколебим в своей уверенности и на всякий вопрос имеет лишь один вариант несомненно точного ответа. Доктора медицинских наук, опытного практика Аркадия Петровича Святогорского беспокоит вселенная нейронов, и он честно признается, что ни черта не смыслит в нервной системе. Санитарки, скамеечные и форумные «консилиумы», которых не беспокоит собственное невежество, охотно поставят точные диагнозы, причём – в директивной форме. А люди склонны верить не знаниям, а непоколебимой уверенности. Забывая, что непоколебимая уверенность свойственна лишь людям, признаться честно, не очень умным. Но не об этом размышляла Татьяна Георгиевна. Ей показалось странным, что мини-олигарх не торопится к любимой молодой жене. Не бежит, теряя дорогие крокодиловые тапки, куда послали – к неонатологу. А смотрит на неё, Татьяну Георгиевну, с какой-то жёсткой, мрачной обречённостью. Да какого, собственно говоря, лешего?!

– Ваша жена не наблюдалась ни у меня, ни в женской консультации по месту жительства. Я увидела её сегодня первый раз в жизни. И всего лишь прооперировала по причине начавшейся отслойки нормально расположенной плаценты. Причём прибегнув, если вы не забыли, к вашей помощи. С ребёнком не всё в порядке. Это мягко сказано. Более подробно вам объяснит неонатолог.

– Что он, урод? Дебил?

– Не он. А она. У вас девочка. И более подробно вам объяснит неонатолог! – Татьяна Георгиевна подошла к стенду, висевшему на стене холла приёмного покоя, и показала мини-олигарху бумажку, на которой сорок восьмым кеглем, жирно, подчёркнуто, был написано: «О СОСТОЯНИИ НОВОРОЖДЁННЫХ ОСВЕДОМЛЯТЬСЯ В ДЕТСКОМ ОТДЕЛЕНИИ! СПАСИБО!», затем развернулась и направилась в отделение.

Удружил Семён Ильич, милок разлюбезный. Ладно, он не виноват. И вообще – работа у неё такая.

Через час Татьяна Георгиевна зашла в послеродовую палату и застала молодую жёнушку олигарха в слезах. Это было, разумеется, не удивительно, учитывая обстоятельства.

– Он бросит меня! Из-за вас! – зло всхлипывая, прошипела в Мальцеву родильница и поморщилась от боли.

Заведующая лишь удивлённо приподняла бровь и занялась своими прямыми обязанностями – осматривать состояние послеоперационного шва. Повязка обильно промокла. Надо вызвать операционную – и поменять.

– Это же и его дочь. – Понятно было, что речь шла о муже. – И она такая не из-за меня и, скорее всего, не только из-за вас. Аутосомно-рецессивный тип наследования предполагает встречу двух «слабеньких» генов – и только тогда они обретают силу. Не нервничайте. Вам вредно. Кровотечение может открыться. И вы ещё молодая. Обследуетесь и народите ещё кучу здоровых детишек. Эта патология диагностируется внутриутробно, и беременность можно прервать. Я не знаю частоту патологии и вероятность фенотипической реализации, но вам всё объяснят генетики…

– Его дочь, – саркастически усмехнулась молодая женщина. – Во-первых, он хотел сына! Потому что у него три дочерей от первой жены! Потому мне и пришлось прикидываться, что я вся такая на всю голову «естественница»! Знай он заранее, что у меня девочка – он бы на мне никогда не женился. Он на мне вообще женился только потому, что я забеременела и рассказывала ему, как я его люблю!

– А вы его не любите?

– Люблю. Сильных и богатых все любят. Только не признаются, – горько усмехнулась родильница. А теперь он меня бросит, потому что тёлочек, готовых нарожать ему детей – вагон и маленькая тележка. И куда я эту… уродку?! Куда я дену эту уродку?! На какие деньги я её буду растить?!

– Насколько я понимаю из контекста, ваша дочь вам не слишком дорога. Потому я вас наверное не расстрою, если скажу, что долго она не проживёт, несмотря на все таланты, способности и возможности курирующего её врача.

– Если бы вы мне не сделали кесарево – она бы умерла и никто бы ничего не узнал! Что вы там, ничего не видели на своём УЗИ?

– Даже если бы я делала УЗИ в специальном режиме, на другом – не портативном аппарате, то, заподозрив подобную патологию плода, я бы всё равно сделала кесарево в этой акушерской ситуации. Потому что кесарево сечение вам было выполнено по совокупным жизненным показаниям: и со стороны матери, и со стороны плода. Возможно, вы не в курсе, но если не прооперировать женщину с отслойкой, то умереть может не только ребёнок, но и сама женщина.

Мальцева удивлялась, с каким отстранённым спокойствием она проговаривала весь этот текст пациентке. Она никогда не была настолько эмоционально отстранена. Напротив – она всегда была очень вовлечена, и ничто не обходило её стороной. А тут, вдруг, вместо ожидаемого термоядерного коктейля из жалости, гнева, сочувствия, непонимания и неприятия – отстранённость. Ну, не совсем, конечно же… А так… Гораздо спокойней, чем обычно. Даже сарказм её не был так искренне, так болезненно – для неё самой, в первую очередь – ершист. С чего бы это вдруг? Что с ней случилось?

Женщина откинулась на подушку, лицо её скривилось от боли. По щекам обильно текли слёзы.

– Я пришлю вам операционную сестру, надо поменять повязку. И анестезистку. Вас обезболят, – выдержанно и где-то даже мягко сказала Татьяна Георгиевна.

– Позвоните, пожалуйста, моей маме, – тихо попросила родильница. – У вас есть чем записать номер?

– Да, конечно, – Мальцева достала из кармана халата ручку и блокнот. – Диктуйте.

– Плюс три… Это Украина. У меня здесь никого нет, кроме мужа. А муж – он уже… Он уже не есть, а был. Сказал, что его адвокат привезёт мне бумаги на подпись. Я даже не знаю, куда мне идти из роддома. До него я снимала квартиру с девчонками на троих. Да и ту нам продюсер снимал. Я раньше пела в группе… – Название Татьяне Георгиевне ни о чём не сказало. Она не смотрела телевизор, не слушала радио, и дешёвенькая попса не входила в круг её интересов. Дорогая, впрочем, тоже. – А теперь… – Родильница снова судорожно всхлипнула.

– Диктуйте телефон. Я позвоню вашей матери немедленно, – снова достаточно спокойно (чему снова удивилась) прервала Татьяна Георгиевна.

Каждому по делам его, так? Может быть, и не так. Но беременность – точно не средство продвижения ближе к кормушке. Этой девице Мальцева сочувствовать не будет. Не потому, что жестокая. И не потому, что «бог велел». А потому что просто не будет.

Ельского она застала за фотографированием «ихтиоза арлекина» в разнообразных ракурсах. На лице его блуждала полублаженная улыбка учёного, получившего вкусную задачку.

– Тань, я её смогу вытянуть, эту девчушку. Блин, я её смогу вытянуть! Тьфу-тьфу-тьфу, но от меня она уйдёт в детскую больницу, а не в морг. Надпочечниками чую. Я задвинул мощную гидратацию, широкий антибактериальный спектр, даже противогрибковые. Под прикрытой печенью, разумеется. Подумываю сделать обменное переливание…

– Зачем?