Учитель. Том 1. Роман перемен Беседин Платон

Бабушка возвращалась, забирала курицу, доделывала работу. Мне оставались лапы, их, отрезав, смалили отдельно. Желтые хрящи становились черными, и утолщения на стопах превращались в корку, которая пахла копченостями из мясных рядов. Ее срезали, скармливали кошкам и курицам, вертевшимся поблизости. Четыре острых треугольных когтя тоже срезали, но выкидывали в парник. Куриные лапы напоминали морщинистые руки молодящихся городских старух, блестящие из-за втертых кремов.

После мы потрошили тушки, вытягивали кишки и прятали разделанные куры в морозильник.

Возможно, сегодня мне придется вспомнить опыт убийства куриц. И отвращение от воспоминаний прошлого, от зрелища настоящего толкает вперед, прочь от окровавленной тушки. Туда, где дышащий сыростью бор заканчивается, переходя в редкие, как бороденка у малолетнего фаната “Metallica”, сосны. За ними открывается небольшая равнина. Небо, беззвездное, черное, пытающееся затянуть луну, все же дымится бледным светом. И в нем, как впаянное, светлеет озеро.

На его берегу схватились трое: двое – на одного. На брата. Бросаются, как псы, только вместо клыков, лап – доски. Брат отбивается ногами, попадает одному в живот – страшный, кислорода лишающий удар, – но боров, подобравшись сзади, валит Витю на землю.

Вновь слышу гуканье, и вдруг явственно кажется, что передо мной не озеро и не осокой поросший берег, а море, обрыв, блестящий в лунном свете полынью, и на борове не винного, а черного цвета футболка с пляшущими словами «Гражданская оборона». И мистический звук исходит из обелиска гвардейцам, который и не обелиск вовсе, а древняя пирамида, спрятавшаяся – или спрятанная – на дне озера.

Я по-прежнему там. Не вернулся. Не было никакого бегства. И того, что происходило с Радой, тоже не было. Потому она, вооружив битой, и отправила меня за Виктором. Довершить начатое.

Но пока я размышляю, мистифицирую, лежащего брата избивают досками. Он не сопротивляется. Отключился.

И я, минутами ранее готовый действовать, потухаю. Потому что надежды мои были на Виктора. А теперь он на земле, и боров со своим дружком может забить его до смерти. Так бывает. Дима Воронов – в Береговом; Коля Стариков, Витя Ларин – в Магараче; Леша Мороз – в Каштанах. Сколько их было? Погибших зазря. Собрался, надушился, оделся, сунул презерватив в кошелек – и на дискотеку. А там – не тот шаг, не то слово, и вот уже – выйдем, поговорим. Кто-то не рассчитал, ударил сильнее обычного, а другой ел мало творога, рыбы, череп слабый, и – все: опознание проведено успешно. Или неуспешно. Глупая, бездарная смерть.

Но за них, стариковых и вороновых, я не переживал; не знал обстоятельств. А за Виктора переживать буду. И не только потому, что брат, а прежде всего потому, что здесь я наблюдатель и вся эта история – как в наглядном пособии. Картинки из него воспоминаниями застучатся в будущее, вежливо, но настойчиво, точно «Свидетели Иеговы». Возьмите, пожалуйста, наши брошюрки, почитайте. Да, это вы на картинках. Наблюдающий, как убивают вашего брата. Простите, что вы сказали?

Я, помнящий глобус, летящий на Ксению Левенталь, оскорбление бабушки Макаронины, крик Рады у памятника гвардейцам – что будет со мной, когда увижу, как убивают брата?

Мелко, подло, трусливо так размышлять, но иначе не получается. Я должен хотя бы изображать, имитировать помощь. Может, тогда, со временем, истинные мотивы забудутся, а образ меня, спасающего брата, останется. Я размножу его и буду демонстрировать для самоуспокоения вновь и вновь.

Иначе – брат не поднимется, не придет, не ухмыльнется, не исковеркает мою фамилию. Перестанет существовать. С ним погибнет и часть меня. Под рыдания Ольги Филаретовны, бабушки, мамы. Окончательная деструкция. Еще не осознаю ее, но уже подбираюсь.

Хотя, Господи, какие тут могут быть имитации? Картинки? Ведь живой человек! Брат! А я – со своими мелочными, подлыми оправданиями – ничтожество!

Ярость, обида на ущербную сущность своей натуры застилает трусливый страх и, заставляя крепче сжимать биту, гонит к дерущимся. Хочу кричать, вопить – для устрашения их, для воодушевления себя, – но обхожусь без клича. Стесняюсь. Боюсь выглядеть нелепо, комично. Боюсь даже сейчас. Оттого бегу молча, как идиотик, наклеенный на полотно мира.

Но это мое дурацкое стеснение помогает. Двое, увлеченные избиением брата, не замечают меня, и я приближаюсь к ним, не готовым к сопротивлению. На расстоянии нескольких метров вспыхивает сопляческая мысль: «Как я ударю? Куда ударю? Ведь это человек! Человек!» И тут же – поездом, мчащим на встречу: «Должен ударить, должен ударить! Бей!»

Бью, толком не попадая. Трусость, замаскированная под гуманизм, ослабляет удар, и он выходит не концентрированным, смазанным.

Боров разворачивается ко мне первым. Удивленный, непонимающий. Секунду назад он контролировал происходящее, а тут – агрессивный придурок с битой. Метя в голову, стараюсь максимально вложиться в удар, но уже на замахе понимаю, что надо было бить без амплитуды, коротким, резким тычком. Боров, несмотря на габариты, легко уворачивается. А второй, крашенный в блондина татарин – давно не модный вельветовый костюм, длинные горилльи руки, сросшиеся брови, перекошенный, точно сшитый, рот – сотрясает мою челюсть. Вот уж, действительно, velvet underground. Удар – точно фура въехала. И следом – еще одна.

Падаю на влажный песок, пристающий к джинсам, футболке. Все – геройство закончилось. Так же бесславно, как и началось. Я в привычном положении, на нулевом уровне. В опасной близости от предков, упакованных в транспортировочные контейнеры фирмы «Харон». Дергающиеся ноги, тяжелое дыхание, лунный свет – все смешивается в одно, суетливое, болезненное, меня разрывающее. Но прежнего страха, подбиравшегося маньяком с удавкой, нет. Он остался там – в ожидании, в предвкушении беды, которую неизменно, день за днем, пророчили мне бабушка с мамой. Случилось. Вы довольны?

Я ведь думал, что брат притащил меня на озеро, что Рада спровоцировала драку, но корень не в них – во мне. Это я приволок с собой мешок бед, черный шлейф несчастий, который виден издалека. Похоже, за это меня и накажут.

Но боли, ударов нет. Отнимаю руки от головы, которую так закрывал от ударов. Ощущаю сырость песка, пахнущего болотной тиной. Вижу подсвеченную лунным светом пластиковую бутылку из-под «Крымской» минералки. Слышу крик брата:

– Что, сука, выблядок, пидор татарский, думал все, на хуй, все?

– Аааа! – орут ему в ответ.

По-прежнему наблюдаю ограниченную по высоте картинку, но и без визуальной свободы ясно: ветер переменился, и теперь он будет добрым, ласковым для нас с братом. А для татар станет уничтожающим, кровопускающим, недобрые вести несущим.

– На, сука ебучая! Получай, блядь!

Брат однообразен, скуп на слова. И в то же время емок. Как герой Виктора Сухорукова, чеканящий: «Вы у меня, суки, еще за Севастополь ответите!» И пусть там – бандеровцы, а здесь – татары, но посыл тот же. Люди будут мстить, убивать друг друга. Словно у них нет иных развлечений.

– Аджы! Аджы! – стонет боров.

– Блядь! – взвизгивает татарин в вельветовом костюме.

Но брат не прекращает раздавать удары. Так косматый поп на Пасху кропил прихожан, выстраивавшихся у храма в Береговом, под который оборудовали бывшую ремонтную мастерскую, установив на шиферной крыше крест, развесив внутри иконы. Большинство приходило с колбасой, сыром, водкой, салом. А у нас в корзинке были только соль, куличи, яйца. Так правильно, объясняла мама, но я все равно очень стеснялся, переживал, что решат, будто мы, Бессоновы-Шкарины, совсем бедные.

На брате нет креста, рясы, но из доски, которую он отобрал у татар, торчит гвоздь, так что, может быть, действо, совершаемое Виктором, еще глубже, сакральнее; ведь в нем присутствует кровь, много крови. Гвоздь – не уверен, что в нем девять дюймов, но происходящее идеально подходит для клипа Трента Резнора – входит в еще недавно торжествовавших, упивавшихся безнаказанностью татар.

– Ааааааааа! – особенно надрывно кричит один из них.

Так, что мне хочется его пожалеть. Видимо, отчаянный крик действует и на брата: на мгновение Виктор застывает. И этого достаточно, чтобы татарин в вельветовом костюме перекатился по озерному песку к камышам, вскочил и бросился прочь. Может, и правда, не преувеличивал Рустем Решатович, когда говорил о ста двадцати из ста тридцати двух коушских татар, дезертировавших из Красной армии?

– Алим! – ошалев, кричит ему вслед боров.

Он на земле. Припечатываемый ударами палки, из которой торчит гвоздь. Как же быстро все переменилось! И первые стали последними. Происходящее, еще недавно казавшееся адом, превращается – ведь бьют уже не меня – в нечто похожее на просмотр боевичка: «Резня в Табачном» или «Татарская кровь» – над названием еще нужно подумать. И актер подходящий – подкачанный русский парень, вернувшийся из армии, чтобы навести порядок в родном селе, а может, и во всем Крыму. Да, это будет покруче «Бригады».

Студеной бодростью наливается тело. Вскакиваю, чтобы мстить. За ложь Рады. За пробитую голову рыжего парня у Пети дома. За унижение меня. Мстить с позиции силы. Так легко, так приятно. Это ведь чисто мужское, да? Охотник, самец с высоким потенциалом агрессии. Надо соответствовать внушаемому образу. Я ведь нормальный пацан. Не Саша Белый, но, как вариант, Пчела. Или Пчела в итоге оказался мудаком? Не знаю, не смотрел «Бригаду». Мой удел – «Беверли Хиллз 90210». Интереснее, человечнее, а главное – больше похоже на рай.

И, глядя, как брат возвышается над поверженным татарским боровом, я думаю, что дело не в Шкариных или Бессоновых, армии или «гражданке», физике или лирике, а в том, какие сериалы, фильмы мы обожали. Дело в одном нажатии кнопки, остановить которое невозможно.

Подбираюсь к тому, чтобы стать похожим на брата. Модель «Виктор Алексеевич Шкарин 13-09-83» идет в серийное производство. Будь им, стань им! Ударь! Шепчет голос, доносящийся откуда-то слева. Интересно, как выглядит его обладательница? Как Элизабет Херли в «Ослепленном желаниями»? Тогда у нее есть шансы.

Или я подхожу, чтобы остановить Виктора? Выкинуть палку, увести его домой? Прекратить избиение? Помочь татарскому борову?

Я и сам не знаю. Планирование – доставшаяся мне от древнего грека пята с болезненной сухой мозолью. Он плохо кончил, да и я не счастливчик.

Но брат наконец откидывает палку с торчащим гвоздем. Тяжело дыша, опирается ладонями о бедра. Разбитые губы опухли, глаз затекает гематомой, из левой брови сочится кровь.

– Татарские долбоебы, блядь!

Он сплевывает. И в этот момент свернувшийся эмбрионом боров взвизгивает, точно оправдывая данную мной кличку, и бьет брата. Виктор вскрикивает, хватается за ногу, валится назад.

– Бляяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяядь!

Голова борова окровавлена. Зализанные волосы растрепались, повисли слипшимися локонами. В его руке нож. Боров хочет подняться, добить.

С опозданием опускаю биту на его большую липкую голову. Боров разжимает пальцы и в мгновение обмякает, будто выключатель нажали.

Луна становится ярче, полнее. Смотри, торжествуй, герой. Или – плачь, паникуй, жертва. Луне ведь без разницы, хотя и мне теперь тоже.

8

Брат поднимается, зажав рану рукой, не переставая говорить «сукаблядь», в одно слово. То ли мне, то ли борову. Наверное, борову, потому что, ковыляя, Виктор подходит к нему, бьет ногой в шею. Боров, кажется, дергает рукой, точно Кит Ричардс, кайфующий от игры на гитаре. Слава богу, живой, спасибо! Открываю рот, дабы остановить брата, но он опережает меня и бьет еще раз. Вырывается запоздалый, отставший от группы атаки крик:

– Тормози, Витя!

Но брат, видимо, и сам все понимает. Как-то сразу, в миг становится ясно. Озарение, просветление – и тут же мрак.

– Мне хуево…

Брат говорит это непривычно тихо, рассеянно. Боюсь подойти к нему, боюсь притронуться, одно касание – и проклятие настигнет тебя. Рана Виктора кровоточит.

– Надо перевязать – оторви кусок футболки.

Думаю, о чьей футболке он говорит, но рву свою.

– Пидор татарский, блядь!

Брат перевязывает рану. Когда он финальным движением затягивает узел, окончательно понимаю, что случилось у озера. Изображение фокусируется. Картинка четкая, ясная, без помех. Паники нет. Пока что нет. Она расчищает место для торжественного своего появления, наваливаясь покорностью и оцепенением.

– Блядь, кажется, мы его захуярили, Бес! Ебать, блядь! – Брат, склонившись, осматривает татарского борова.

– Но…

– На хуй ты его со всей дури?

Брат говорит это напористо, борзо, как само собой разумеющееся, и начинаю верить, что я, действительно, убийца. Еще полчаса, час и вера моя станет окончательной, бесповоротной, приговаривающей.

Пахнет хвоей и тиной. Кровь на голове татарского борова. Господи, да какой он боров? Человек! Его зовут Зенур. Жаль, что не Лазарь.

Наверное, когда его найдут, кровь, запекшись, утратит красный оттенок, а вот футболка по-прежнему будет цвета винных дрожжей. И, глядя на нее, я хочу убедить себя, что передо мной все же не человек, а дрожжевое пятно, и я не у озера в Табачном, а дома, у парника, в безопасности.

– Сука, блядь!

Нет, сука не здесь. Она – там, у дискотеки. Дышит воздухом, отдыхает. Пока самцы убивают друг друга. Оказывается, это легче, чем зарезать курицу. Достаточно простой случайности.

– Нужно сбросить его в озеро!

Телевидение и кино делают из нас преступников. Лицо брата уже не бледно, не рассеяно – прищур такой, как обычно, ни миллиметра в плюс, ни миллиметра в минус. Да, Виктор Шкарин решителен, убедителен, но его слова для меня – пустышки, как флаера, которые раздавала у «Макдональдса» девушка с щечками, похожими на половинки яблока: взял, посмотрел, выкинул.

А вот крик души, совести на манер тех, что издают безумцы, юродивые, «мы пролили кровь» реален. Оглушительными ударами он рихтует черепную коробку, чтобы, достав мозг, вставить на его место новый – еще более мощный – генератор вины. Мучайся, тварь! И если захочешь смерти как искупления, то она ничего не изменит: слишком ты разбух от обиды и страха – не пролезть в игольное ушко. Поэтому для тебя – деревенская закоптелая банька и по всем углам пауки. Попробуй отмыться.

Бежать от нее! Прочь, прочь!

– Эй, Аркадий, ты куда?

Не оборачиваться, не возвращаться! Я должен учиться этому. Надо, надо утешить внутреннего ребенка в себе. И повзрослеть.