Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

Старлей ждал его на площадке.

–Что-то случилось? – спросил он. – Вы очень быстро спустились, Глеб.

–Какое-то чувство мерзкое появилось… – Капитан сел рядом с ним на железо.

–Наверное, электромагнитное излучение, – ответил Верещагин.

–Да, может быть… Давай на «ты», Артем.

Ветра здесь уже не было – от него защищала скала. Прогретый солнцем металл вызывал приятные воспоминания: вот так же, как эта площадка, выглядела детская горка во дворе, где рос Глеб. Только там металл был отполирован до блеска детскими штанами, а здесь – башмаками технарей. Ну, и пулеметного гнезда не было на той детской горке…

Глеб запрокинул голову, посмотрел в решетчатый колодец… На секунду перспектива стальных ферм, расчертивших небо на треугольники и квадраты, дрогнула, Глебу показалось, что верх – здесь, а там – низ, и он вот-вот сорвется туда, в кошмарный бесконечный полет… Даже чувство гравитации изменило. Он вздрогнул и опустил голову. Проклепанный теплый металл был таким великолепно-вещественным, ощутимым…

–Ага, – сказал Артем. – Пробирает. Похоже на гравюры Эшера, верно?

–Не знаю, не видел…

Глеб посмотрел ему в глаза, и это были глаза, в которые никто никогда не плевал.

Он попытался вспомнить лицо с обложки польского журнала, мысленно сбрить обындевевшую бороду… Нет, реконструкция лиц по воспоминаниям не давалась. Загар. У него неравномерный загар – подбородок светлее лба и скул, расстегнутый ворот показывает четкую границу между темной шеей и светлой впадиной между ключиц. Но Крым – солнечный край. Он мог загореть где угодно.

Как все честные люди, своим лицом Глеб владел плохо.

–Эй, товарищ капитан, с вами все в порядке? – спросил старлей.

–Нет. То есть да. Мы же вроде договорились на «ты».

–Извини. У тебя слегка… озадаченный вид.

–Мне просто любопытно, как давно вы здесь находитесь.

–Достаточно давно, чтобы считаться здесь своими. Это моя работа, Глеб: вживаться в среду, сливаться с ней, завоевывать доверие людей, а потом, в урочный час – предавать их.

И настолько спокйно, настолько без рисовки, даже как-то устало это было сказано, что Глеб поверил мгновенно.

–А ты в рамках своей подрывной деятельности не поднимался ли часом на К-2?

–Что я там забыл?

–Я серьезно. У тебя где-то здесь есть полный тезка. Два года назад он поднимался на К-2. Знаменитое было восхождение – не слышал?

–Не интересуюсь альпинизмом. А что, у нас об этом писали?

–Поляки писали подробно. Я думал, сдохну от зависти…

–Не представляю, чему тут завидовать. Как-то мимо меня вся эта романтика. Скучный я человек, – сказал коллега Джеймса Бонда и Штирлица. – А совпадение, конечно, забавное.

–Я и в самом деле подумал, что это ты. Ведь неплохое прикрытие. По всему миру можно мотаться в свое удовольствие. Разве нет?

–Из рук вон плохое прикрытие. Ну сам посуди: мой тезка сверкнул мордой в журнале – и вот уже ты помнишь его имя и можешь узнать в лицо.

–Там лица-то не особенно много было между бородой и очками.

–Но имя помнишь все равно. Нет, если бы я воспользовался легендой альпиниста, чтобы мотаться по всему свету, я бы не лидировал, а был где-то на пятых-шестых ролях, на подхвате. Незапоминающийся надежный середнячок. Вот остальных членов той экспедиции ты помнишь?

Глеб напряг память. На вершину тогда поднялись четверо, но фамилии не вспоминались. Да и Верещагин-то запомнился только потому, что за ним числился еще и Эверест. Ну и из-за фильма, конечно, тоже.

–Вот видишь, – сказал старлей, когда Глеб покачал головой. – А совпадения в жизни бывают самые дурацкие. Не говоря уж о том, что если бы я действительно был белым офицером и работал здесь под прикрытием, мое начальство позаботилось бы об отсутствии всяких совпадений. Иван Петрович Сидоров, очень приятно.

И опять он сказал это так ровно, что Глебу тут же захотелось поверить и самому посмеяться над своей подозрительностью. Но что-то мешало.

–Можно личный вопрос?

–Да на здоровье.

–Тебе нравится твоя работа?

–Думаю, так же, как и тебе твоя, – Верещагин улыбнулся одними губами, словно кавычки проставил, обозначая иронию. – Полно, Глеб, мы же с тобой читали в детстве одни и те же книги. Нужные книги мы в детстве читали. Есть такая работа – Родину защищать. И особенно приятно защищать ее на дальних подступах. Получая зарплату в долларах, одеваясь хоть и в Хансе и Морице, а все ж не с фабрики «Большевичка». И все с этаким пролетарским отвращением – у нас же собственная гордость, на буржуев смотрим свысока.

–У меня несколько другой профиль, – напомнил Глеб.

–Но все равно мы оба не в Афгане, а здесь. И попробуй скажи, что недоволен этим раскладом.

Глеб пожал плечами, показывая, что говорить такую глупость ему и в голову не придет.

–Только знаешь, где эти книги врут, капитан? – Верещагин чуть прищурился. – Они врут, что на той стороне все гады, которых предавать будет легко. Что любимые, но идейно невыдержанные женщины умирают в удобный момент, оставляя тебе развязанные руки и праведную месть. И что из двух зол всегда можно выбрать третье.

Он сжал пальцы на перилах, а потом вдруг оттолкнулся от площадки ногами и без всякого напряжения изобразил «ворону» в двадцати метрах над землей. А потом вытянул ноги и из «вороны» стал «крокодилом».

–Слабо? – Вот теперь старлей улыбнулся по-настоящему, всем лицом. Ветер трепал его темно-русые волосы, давно не стриженные, на пределе дозволенного в армии. «Зарос, как битла», – осуждающе говорил начальник училища, если челка у курсантов доставала до бровей.

Идиотское занятие, подумал Глеб. Но старлей смотрел и улыбался так азартно, что пришлось отстаивать честь десанта.

–А в стойку на руках выйдешь? – спросил старлей.

–Нет.

–И я нет, – признался старлей и спрыгнул на платформу. Глеб с облегчением последовал его примеру. Снизу послышались одобрительные свистки и хлопки.

–Меня осенила гениальная идея, – Верещагин пригладил волосы и надел берет. – Как насчет спарринг-турнира между десантом и разведкой?

* * *

– Зачем ты потащил его на вышку? Зачем стал с ним болтать? Какого черта тебе от него было нужно?

Гия Берлиани рвал и метал, пользуясь тем, что из аппаратной не проникал наружу ни один звук.

–Его нужно пасти, Князь. Нужно контролировать. Он здесь самый умный. И кое-что подозревает.

–Подозревает? Я удивляюсь, как меня еще никто из них не назвал «ваше благородие»!

–Гия, в день нашего возвращения из Непала по радио и по ТВ нас упомянули в программе новостей.

–Просто замечательно! Он слышал?

–Я не знаю. В какой-то момент он изменился в лице и начал рассказывать мне про моего однофамильца-альпиниста. Я закосил под полного идиота.

–Вряд ли ты сильно напрягался.

–Князь, а ты больше никаких альпинистов-однофамильцев не вспомнил? Это Глеб Асмоловский.

–Какой?

–Такой! «Снежный барс», четыре советских «семитысячника», первое восхождение на Хан-Тенгри в альпийском стиле.

Князь присел на край пульта и запустил пальцы в шевелюру.

–Ну и зачем нужно было с ним лезть на башню и исполнять там сальто-мортале?

–Если бы пришлось его убивать и открывать тут стрельбу, я бы предпочел находиться возле пулеметного гнезда.

–Слава Богу, не пришлось, – Кашук встал из кресла. – Я отлучусь на минутку, господа. То ли это пиво, то ли это нервы, но мне ужасно нужно пойти помыть руки.

–Факимада! – Когда за Кашуком закрылась дверь, Гия треснул кулаком по столу. – Из всех советских вояк, из всех капитанов, из всех десантников черт сюда принес именно его!

–Гия, мы должны выиграть с теми картами, которые нам сданы.

–Это уж да, – сказал Князь. – Это точно… Только знаешь, что мне все больше лезет в голову, Арт? Что нас сюда послали именно затем, чтобы мы прокололись.

–Типун тебе на язык, – отвернулся Арт. – У нас все прекрасно. А вообще-то надо их отвлекать, чтобы меньше думали. Я предложил спарринг-турнир. Так что пусть Миллер подменит Дядю Тома – нам понадобятся самые крепкие кулаки. Глеб выставит двух солдат и двух офицеров. Не посрами.

–Вы с ним уже по имени?

–Княже, мы с ним на «ты».

Интересно все-таки работает подсознание. Когда Глеб принес гитару в комнату отдыха, первое, что запели офицеры, было «Ваше благородие, госпожа разлука». Вообще напряжение слегка спало, чему немало помог коньяк «Ай-Петри».

«Это не фокус, – подумал Глеб. – Они тут смотрят наше телевидение. Нужно что-нибудь другое».

Но подсознание работает по-своему. Пальцы сами собой взяли хрустальный ре-мажор:

Старлей подпевал тихо, но с чувством. Берлиани был на высоте: выводил приятным баритоном партию второго голоса, чисто и точно, куда тому Кобзону:

Глеб играл от всей души. Он совсем уже забыл о первоначальной цели, с которой взял в руки гитару. Он играл и пел для Нади, для своей Надежды, которая его не слышала, не могла слышать, но он знал, что где-то там, за морем, она думает о нем и ищет его лицо на экране телевизора среди лиц сотен других десантников, одинаковых, как гвозди с выкрашенными в голубое шляпками.

– Артем, а эту знаешь? – Он взял аккорд: – «Покатились всячины и разности, поднялось неладное со дна… Граждане, Отечество в опасности! Граждане, Отчество в опасности! Граждане! Гражданская война! Был май без края и конца, жестокая весна…»

Пальцы Верещагина жестко легли на струны.

Полусекундный обмен взглядами показал, что Верещагин разгадал игру Глеба. Разгадал по всем пунктам, до канвы.

–Не надо, Глеб. Эта мрачная. Давай тогда лучше «Гусарскую». «Славно, братцы-егеря…»

–Хорошо тут у вас, – вздохнул майор Лебедь. – Просто курорт…

–А у вас как? – спросил старлей.

–А у нас нормально. Генерал с мэром уже перестали отличать, кто есть кто.

–Вы снимать ребят пришли?

–Какое там, – Лебедь скривился. – Приказа не было.

–Товарищ майор, можно вас на два слова? – Глеб отложил гитару.

–Можно на сколько угодно. – Майор плеснул себе коньяка. – Пойдем покурим.

Они вышли на свежий воздух и встали там же, у ограждения.

–Мне они не нравятся, – сказал Глеб.

–А мне показалось как раз наоборот. – Майор посмотрел на него. – Ты и гитарку взял, и песенки петь начал…

–Я думал… – Глеб осмотрел землю под ногами, словно там валялись нужные ему слова. – Понимаете, в Крыму есть известный альпинист Верещагин. Капитан Крымской армии.

–Так, – сказал Лебедь, призадумавшись. Потом оглянулся.

Верещагин о чем-то беседовал с длинным костистым мужиком по прозвищу Дядя Том.

–Товарищ старший лейтенант! – окликнул его майор. – Вы не подойдете на минутку?

Старлей что-то быстро сказал Дяде Тому, тот кивнул в последний раз и исчез в служебном здании – длинном приземистом каменном корпусе, большая часть которого была закрыта для советских десантников.

–Я вас слушаю, товарищ майор.

–Вы не могли бы показать нам свои документы?

–Нет проблем. – Старлей вытащил из нагрудного кармана офицерскую книжку и протянул ее майору.

Достаточно потрепанная, с отметкой о повышении в звании, с фотографией не последнего времени – с тех пор старлей немного отощал.

Книжка была настоящей.

–Спасибо, товарищ Верещагин, – майор вернул книжку.

–Может, свяжетесь с моим начальством? – спросил участливо старлей. – Майор Варламов, подполковник Стеценко, Симферополь, штаб второго батальона восьмой бригады специального назначения Главного разведуправления Генштаба.

–Да нет, пожалуй.

Старлей слегка задумался.

–Знаете, мне все-таки хотелось бы, чтобы вы связались с моим начальством. Я вижу, возникли какие-то подозрения. Пойдемте в аппаратную. Или вы хотите связаться из вашей машины?

–Нет, нет… – Майор сделал отрицательный жест рукой.

–Я могу идти? – спросил старлей.

–Да, пожалуйста, – ответил майор.

Верещагин ободряюще улыбнулся Глебу, повернулся на каблуках и легко взбежал по железной лестнице на первую секцию телевышки, где сидел один из его наблюдателей – тот самый татарин, который послужил причиной инцидента.

–Ерунда это, Глебка, – голос Лебедя звучал уверенно. – Книжек про шпионов ты обчитался. Не морочь мне две пачки маргарина.

«И все-таки, – зудел внутренний чертик. – Это же совсем несложно – скрутить их, десятеро на одного, и посмотреть, что же на самом деле они держат в генераторной. В крайнем случае – можно просто извиниться… Ну, будет скандал. Ну, вломят мне пизды… Отоврусь – лучше перебдеть…»

Одного грана решимости порой бывает достаточно, а порой не хватает. Глеб отпасовал.

–Так ты за гитарку взялся, чтобы проверку устроить? – Майор засмеялся. – Ну и как, выдержали ребята проверку?

Глеб махнул рукой. Он нарочно выставил на спарринг от рядовых Гогуадзе, чтобы тот поговорил с Берлиани по-грузински, но подозрения не удалось ни подтвердить, ни рассеять: по-грузински-то они поговорили, но Гогуадзе был из Батуми, а Берлиани оказался вовсе из Марганца. Только того и добился, что десант проиграл, потому что Гогуадзе был первогодок, а Берлиани – явный кадровик с большим опытом.

–Ну, ты артист! – Лебедь допил коньяк, сунул Глебу пустой стакан и хлопнул капитана по плечу. – Семь часов вечера, а жарит, как… Я в позапрошлом году в Сочи ездил, вроде там не так жарко было, как здесь… Тут мандарины растут?

–Не знаю, – Глеб достал сигареты, склонился к майорской зажигалке, вытер пот. – Тут, по-моему, все растет.

–Да, богатая земля. Жалко…

–Чего вам жалко, товарищ майор?

Лебедь посмотрел на него как бы оценивая.

–Сам знаешь чего. Ты в колхозе бывал?

–Как все, в летних лагерях.

–Ну, и как впечатления?

–Богатые. В смысле, впечатления.

–Ну, вот и здесь будут такие же… богатые.

–Почему нас не снимают и не меняют?

–А пошли они знаешь куда! Почему так выходит, Глеб: как генерал – так непременно последний дурак и сволочь?

–Принцип Питера.

–Объясни, интеллигент.

–Ну, так примерно: окончил я институт, призвали двухгодичником, лейтенантом. Тут я все понимаю, служу хорошо, остаюсь в армии, дают мне старшего лейтенанта. Я опять служу хорошо, меня повышают в звании, дают капитана. Вот дальше я уже ничего не понимаю, потому и остаюсь на этом уровне. Мой уровень некомпетентности.

–Неправильный твой принцип, – майор выпустил тугой клуб дыма. – Я знаю одного мужика, он как в лейтенантах был дурак, так и в полковниках теперь дурак. А в Рязанском вместе учились. А я – все еще майор. Потому что главной науки не освоил: жопу начальству лизать. А ты… Тебе, Глеб, и майора не получить.

–Спасибо за деловую характеристику.

–Думаешь потому что слишком много. Думаешь, думаешь… Башку себе продумаешь до лысины, а толку не будет.

–И что я, по-вашему, думаю?

Майор, прищурившись, выпустил через ноздри последнюю струю дыма, раздавил окурок об ограду и бросил под ноги.

–А думаешь ты, капитан, вот что: и на хрена ж мы сюда приперлись, когда и без нас тут хорошо было? Влезли в рай своими сапогами и топчем. А об этом – нельзя думать солдату. Солдату вообще думать вредно, иначе вот в такой ситуации он может… Неправильно поступить, в общем, может. И если это с тобой случится, Глеб, лично мне будет жаль. Потому что хотя офицер ты и хреновый, но человек – хороший.

Майор почти незаметно оглянулся.

–А старлей – правильный хлопец, вовремя тебя остановил. Я ведь тоже эту песенку знаю… Ты проверки устраивай, но и свою ж башку не подставляй. Все, удачи. Утром заменю вас на роту Деева. – И майор забрался в кабину темно-серого джипа «руссо-балт».

Солнце клонилось к закату.

* * *

– Сделай погромче, – сказал старший лейтенант.

Глеб сделал погромче.

В комнате отдыха матово серебрился экран. Из динамика доносилось монотонное журчание московской речи – кажется, эту респектабельную даму зовут Ангелина Вовк? Ла-ла-ла… надои… лал-лал-ла… центнеров с гектара… тонн угля… металлопроката и стали…

Женское бубнение сменилось мужским. Новости культуры… Премьера оперы «Чио-Чио-Сан» в Большом… Новый фильм Станислава Говорухина – «Место встречи изменить нельзя»…

Время – враг решимости. Дикторы программы «Время» сейчас были личными врагами Верещагина.

–Продолжается военно-спортивный праздник «Весна» в зоне Восточного Средиземноморья…

–Интересно, что врать будут, – Стумбиньш включил погромче звук.

На экране несколько смущенный командир десантников принимал букет от девушки в мини-платьице. Симфи, отметил Верещагин. Ландшафт изменился: Бахчисарай. Советских танкистов опять одаривали цветами, над мэрией торжественно поднимали красный флаг, народный ансамбль исполнял татарский танец…

И наконец прозвучало долгожданное:

–О погоде. По сведениям Гидрометцентра…

Полился «Ливерпуль». Верещагин внезапно вскочил, чуть ли не по ногам кинулся к выходу, выбросился на улицу.

–Поплохело разведке, – успел он услышать за спиной.

Ни черта ему не поплохело. Во всяком случае, не от водки.

Он был… в ужасе?

Нет, в панике От того, как просто это будет сделано… И от того, как легко это предотвратить…

Зайти в генераторную и повернуть рубильник, все тут на хрен обесточивая. И нет никакой войны. Есть девять миллионов человек, которых постепенно превратят в рабов – но зато все они останутся живы.

Ход истории сопротивлялся вмешательству. Под ботинками Артема скрипел гравий. Ограда на краю площадки над обрывом схватила пальцы холодом.

Он стоял там, закрыв глаза, и не слышал, как в связный и ладный рассказ о взаимоотношениях России и небесной канцелярии вклинилась совершенно несуразная фраза:

–В районе Бахчисарая ожидается внезапный шквальный ветер с дождем и градом. Серьезной опасности подвергаются виноградники…

* * *

– Я про-шу тебя про-стить, как буд-то псису в небо от-пус-тить! – пропел на мотив «Ливерпуля» Васюк.

Глеб чувствовал, что уже пьян. Пили весь вечер по уезде майора, пили и пели.

Он уже пьян, а еще не ответил на один важный для себя вопрос: что же ему не нравится в сложившейся ситуации?

Ему не нравится старлей, это понятно. Хотя и не совсем правильно. Ему не нравится, что старлей ему нравится. И ему не нравится, что ему не нравится, что старлей ему нравится… Тьфу, пропасть!

Не так он себя ведет. Он ходит, улыбается, разговаривает не так. Встретив его на улице в штатском, Глеб поклялся бы, что он – иностранец. Не спрашивайте почему. Наши люди в булочную на такси не ездиют.

Да, конечно, он все складно объяснил, Глеб даже поверил на время, и майор поверил. О, мы какое-то время будем больше похожи на крымцев, просто по привычке.

–Добрый вечер, дорогие товарищи… Предлагаем вашему вниманию вторую серию телевизионного художественного фильма «Рожденная революцией»…

В одном он прав: эти книги и фильмы всегда врут, что на той стороне сволочь. И что на этой стороне – сплошь мальчиши-кибальчиши с горячим сердцем и холодной головой. Чтобы хладнокровно предать чужое доверие, нужно быть изрядной сволочью. А я почему-то готов прозакладывать голову, что Верещагин – не сволочь. Я повидал циников в этой жизни, и каждый, каждый оправдывал себя. А вот если кто вслух говорит, что он циник, – то к гадалке не ходи, на поверку это строгий моралист.

Но в ГРУ не служат строгие моралисты. Там никакие моралисты не служат, туда люди с зачатками нравственности по конкурсу не проходят.

Или я все-таки дурак, а он просто рисовался? Если он просто знал, что я не стукач, – должны же быть у них списки стукачей?

Если он меня вербует?

Да кому, к черту, нужно меня вербовать…

Надо протрезветь, подумал Глеб. Протрезветь срочно.

* * *

Кашук поднес к губам «уоки-токи»:

–Эм-Си.

–Понял, – коротко отозвался Верещагин. Повернулся к вышке – знал, что сейчас Дядя Том смотрит на него – и поднял руку, показав пальцами «Викторию».

–Yeah! – выдохнул Шамиль.

–Полчаса – и где-то здорово запахнет нафталином, – с удовольствием заключил Томилин.

Потом я поняла, что это был, наверное, ПМС. Ну и плюс еще тот фактор, что если Арт не вернется вовремя в полк, ему скажут «дезертир», а если я вовремя не вернусь, мне скажут «баба».

А то, что было дальше – это, наверное, эффект лягушки. Ну, знаете, если воду в кастрюле с плавающей лягушкой постепенно подогревать, она сварится и не заметит. А то, что творилось с советскими, детально описывается в эксперименте Зимбардо.

Словом, много можно отыскать психологических феноменов, проявивших себя в тот вечер в захваченной советскими Каче, но можно ограничиться и одним словом: скотство.

Я потом узнала, что всех наших, кого застали на базе утром, вывезли в Севастополь. Почему именно «Вдов», почему только «Вдов» – никто не объяснял. Их там закрыли в здании синагоги, и все прошло, в общем, мирно. Как это бывает у советских, случился прокол со снабжением, но когда севастопольские евреи узнали, что синагога заперта и там сидит под стражей без еды внучка уважаемого рава Голдберга, как они натащили вагон еды и встали у синагоги пикетом, к которому вскоре присоединились другие севастопольцы. Может, советские и хотели себе позволить какую-нибудь гнусность, но при тысячном пикете не решились.

Но восемь из нас находились в увольнении, а мы трое вернулись ближе к полудню в уже захваченную часть и попали, как кур в ощип.

Мы – это я, Фатма Фаттахова из первой эскадрильи и мой комэск Рахиль Левкович.

Психологически хуже всего пришлось Фатме – все-таки мусульманка. Физически – Рахили: она не пожелала развлекать сразу пятерых и успела кое-кому кое-что больно ушибить. Ее довольно крепко избили перед тем, как изнасиловать.

Я не знала об этом, потому что меня хотели оприходовать прямо на КПП. На мою удачу (ну, относительную) мимо проходил командир полка майор Колыванов. Так что «Красный пароль» я встретила в своей собственной постели. Но с майором.

* * *

Михаил Колыванов переживал острый припадок влюбленности. И кто будет смеяться – получит в морду. Едва увидев ее на КПП, где пятеро солдат уже тянули спички, а шестой и седьмой держали молча вырывающуюся женщину, майор понял: моя! Одним грозным «отставить» он пресек этот разврат. Пусть развлекаются, но не на том лужку, где пасутся командиры.

Она оказалась третьей из летчиц, явившихся в полк после того, как остальных увезли в Cевастополь ГРУшники. Майор отвел ее в домик и оставил там под присмотром доверенного сержанта.

Потому что первым делом – самолеты…

Здесь, в Каче, был еще и учебный центр для пилотов ВВС Крыма. Кстати, инструкторами-пилотами вертолетов были тоже бабы, и майор нашел в этом рациональное зерно: мобилизует. Стремишься распушить хвост и показать все, на что способен. Опять же, выговор от мадам получать никому не хочется…

Бункера для учебных самолетов выстроили и оборудовали по последнему слову техники. Склад боеприпасов тоже содержался в образцовом порядке. Майор вспомнил советские аэродромы и поежился. Хорошо, что эти ребята по своей воле сдались. Доведись с ними воевать – мы бы их, конечно, победили, но и они ж нам кровушки бы попортили!

Майор методично обошел весь учебный центр и везде расставил посты. Но, честное слово, никогда еще аккуратному и исполнительному Михаилу Колыванову так сильно не хотелось покончить с делами побыстрее!

Потому что девчонка – до последнего нерва, до сладкого сжатия в паху он чувствовал это – была как раз тем, чего он всю жизнь ждал, о чем мечтал годы армейского гусарства и неудавшегося супружества. Общепринятой красоты в ней не было, шика тоже, но скульптурная лепка бедер, темные волосы и серые дымчатые глазищи лишили его покоя, и пропал, пропал майор!

И, осматривая холодные бункера, гнезда боевых драконов, он согревался, пробуя на вкус и смакуя ее имя: Тамара…

* * *

…Я встала и пошла мыться в душ. В четвертый раз за вечер. И я знала, что самое большее через час захочется мыться еще. А лучше вообще из душа не вылезать.

Где он мог спрятать пистолет?

Я нашла маникюрные ножнички, но не знала, смогу ли с нужной силой вогнать никелированные кончики в бритый затылок, и хватит ли сил потом перерезать себе вены. Если не хватит – лучше не думать, что тогда случится. Я была одна, в соседних домиках шумели веселые десантники, и только власть майора ограждала меня от их веселья. Даже надеть его комбез и пересечь территорию базы не выйдет. Он на голову выше и вдвое шире, вид получится далеко не естественный.

Я в сто надцатый раз прокляла себя за то, что не послушалась Арта. И в сто надцатый раз подумала, что он делает сейчас. Из обрывков разговоров майора с подчиненными было понятно, что качинцы из полка спецопераций заперты на хоздворе, а «Гусары» в школе, и что их не на шутку боятся. Наверное, горных егерей должны бояться не меньше. Арт говорил, что в полк не вернется, но он же мог просто врать, он же врал о своих планах…

Зависимые от мужчин «девочки-девочки» не идут во «Вдовы». Но, как ни держись а мечтания о рыцаре, который ворвется в стан врагов на черном коне, всех повергнет, а свою принцессу заключит в объятия, нет-нет да пробиваются. Нам проедают мозг с колыбели – а может, и раньше.

Я понимала, что даже если Арт меня догонит на своем черном «хайлендере» и ворвется на КПП – у него, безоружного, не будет шанса против семерых вооруженных. Даже у вооруженного – не будет. И я говорила себе: хорошо, что он не здесь и, скорее всего, вообще не под стражей. Выбор сделала я, и глупо ненавидеть за этот выбор его.

Но часть меня хотела вернуть время назад и потребовать у Арта избавить меня от этого выбора. Решить за меня, принудить меня, сломать.

В квадрате глупо, потому что за дверью ждал мужчина, для которого никакой проблемы не было в том, чтобы решить, принудить и сломать.

Я с отвращением натянула черное кружевное белье. Черт бы подрал, я покупала этот комплект не для того типа, что сейчас храпит на моей постели!

Нет, уже не храпит. По шевелению в комнате я поняла, что тип проснулся.

Он сидел на краю кровати и ел сладкую кукурузу.

–Есть хочешь? – он сделал широкий жест в сторону столика.

–Спасибо, – я села, подцепила ложкой (вилки и ножи майор тоже предусмотрительно спрятал) консервированный ананас из банки, надкусила водянистую сладкую мякоть. Ананасы из банки, видимо, представлялись майору вершиной «шикарной жизни», как и баночный джин-тоник. У него вообще были интересные представления о жизни.