Империя Четырех Сторон Цаплиенко Андрей

Siete. La proposicin

Чинча, внимательно следивший за тем, как проходил суд в Кахамарке, просто не мог знать о разговорах, которые Великий Инка вел с испанцами. Он даже не мог себе представить, где содержат плененного правителя. И если бы архитектор увидел нынешнюю тюрьму вождя, то, вероятно, был бы очень удивлен. Но еще больше поразило бы его то, как Великий Инка решил купить себе свободу. А дело было так.

Атауальпа окинул взглядом комнату, в которой он проводил бессонные ночи своего пена. Ничего необычного, простое помещение с толстыми стенами, поставленными с небольшим наклоном кверху. Так строили дома по всей империи, пытаясь добиться максимальной прочности и устойчивости. На хорошо утрамбованной поверхности пола стояла невысокая кровать. Впрочем, кроватью наспех сколоченную из неровных деревяшек конструкцию можно было назвать только потому, что на ней лежало цветастое покрывало, сшитое из лоскутков. Оно напоминало разноцветное знамя Тавантинсуйу. Великий вождь Атауальпа не отличался любовью к символике и теперь, от нечего делать, припоминал, что же означает разнообразие цветов имперского стяга. Но, как только пленник начинал задумываться об империи, все пространство его воображения заполняла нечеловеческая досада, грусть о навсегда потерянном престоле. Какой красивый и сильный взлет и какое неожиданное падение! Неужели он теперь никто, и это лоскутное одеяло – все то, что осталось ему от империи? Инка понимал, что ему уже поздно бороться за власть. Слишком много его воинов перебили люди Солнца, а те, кто уцелел, позорно бежали из Кахамарки. Тысячи отборных солдат бежали от двух сотен чужаков. Они пережили страшный позор и признали собственную трусость. Но это еще не самое страшное для Великого Инки. Император хорошо разбирался в людях и понимал, что всю вину за собственное бегство солдаты переложили на него. Власть убегала, как убегает песок из ладони сквозь растопыренные пальцы. Нужно постараться сжать их, чтобы удержать в кулаке остатки могущества. Ведь речь идет о чем-то большем, чем власть. Он знает, что воины в блестящих шлемах не хотят отпускать его. Они постараются уничтожить его при первой возможности. Они бы могли зайти сейчас в эту комнату и выпустить в правителя смертоносный огонь, которым умеют плеваться длинные трубки пришельцев. Но они не делают этого вот уже который день. Мало того, они продолжают судить императора своим судом при большом стечении народа. Значит, они боятся разгневать людей. Они, эти чужаки, хотят стать новыми хозяевами Тавантинсуйу и пытаются завоевать доверие народа Империи Четырех Сторон. А это означает, что сейчас ею по-прежнему владеет император. Великий Инка. Атауальпа. Значит, не все еще потеряно, и ворота на свободу могут открыться в любой момент. Нужно только предложить узурпаторам что-то взамен за ключ от этой двери. Они алчны, их глаза блестят, как желтый металл, который они любят.

Комната была не очень большой. Примерно восемь шагов в длину, шесть в ширину. Высота в полтора роста самого высокого воина, так что до потолка из плотной соломы рукой не дотянуться. Это помещение, до того, как его превратили в тюрьму, служило складом для долговременного хранения зерна в одной из деревенских общин – айлью. Люди хранили здесь самое дорогое, от чего зависело их выживание в сложных условиях среди негостеприимных гор. «Это может получиться!» – мысленно воскликнул Атауальпа. Его хитрый ум, кажется, придумал выход из ситуации.

Несмотря на ранний час, Великий Инка попросил привести его к Писарро, но охранник не осмелился идти к командору вместе с пленником и отправился в резиденцию сам. Дверь в тюрьму осталась открытой, и через небольшую щель в нее прокрался утренний прохладный ветерок. Он бодрил и шептал на ухо азартные слова надежды: «Будь спокоен, словно колосок маиса, случайно проросший у подножия Храма Солнца! У тебя все получится».

Писарро не стал ждать, пока охранник приведет к нему Атауальпу, и, набросив камзол, сам пошел к каменному строению на холме, где держали вождя сломанной – но не сломленной – империи. Конкистадор широким жестом открыл дверь и вошел внутрь. Атауальпа даже не встал с постели, чтобы поприветствовать наместника испанского короля. Франсиско посмотрел на Великого Инку и задумчиво намотал на палец острый локон на своей густой бороде. За командором водилась такая привычка – в особо волнительные моменты теребить растительность на лице.

– Вы хотите богатство моей страны, – сказал Инка, сидя в своем углу на постели. На его лице лежала тень, и Писарро просто не мог видеть, как шевелятся губы собеседника. Из-за этого, казалось, голос звучал сам по себе, отражаясь от каменных стен.

– Я дам вам столько золота, сколько ни один из вас не видел в жизни. Очень много золота.

– Сколько? – спросил конкистадор, не в силах скрыть алчность.

– Я могу заполнить золотом всю эту комнату. На высоту поднятой руки.

И Атауальпа поднял для наглядности правую руку вверх. Инка был невысокого роста. Писарро был явно выше императора. Он посмотрел на пленника и поднял вверх свою руку. Кончики пальцев Инки не доставали командору даже до середины запястья.

– А если так, то хватит ли у тебя золота?

– Хватит! – не задумываясь, ответил Инка.

Франсиско Писарро покинул место, где содержали Инку, но вскоре вернулся в сопровождении одного из воинов. Его недобрый рот был постоянно искривлен в щербатой ухмылке, а на месте левого глаза, потерянного в стычке в перуанских лесах, красовалась грязная повязка. Солдата звали Диего де Альмагро. Вместе с этим человеком командор отправился в первую свою экспедицию. Альмагро был смелым и жадным, как и все конкистадоры. Он отличался особой жестокостью в обращении с местным населением, но при этом был достаточно умен, чтобы проявлять ее только тогда, когда речь шла о выживании в негостеприимных условиях Империи Четырех Сторон. При этом старый солдат был честен по отношению к товарищам, что вместе с его жадностью являло поразительное сочетание человеческих качеств. Альмагро ни разу не дал своему командору повода заподозрить его в трусости или предательстве, и Писарро не скрывал, что доверял этому человеку больше, чем себе.

Писарро уже сообщил Диего о предложении Великого Инки, и тот, войдя внутрь хранилища, с порога задал вождю вопрос:

– А что есть у тебя, кроме золота?

Инка улыбнулся и пожал плечами:

– Есть серебро.

– Ну, серебро стоит куда дешевле! – скривил губы Альмагро и, брызгая слюной сквозь щели, оставшиеся на месте потерянных зубов, закричал: – Я хочу, чтобы мне за это заплатили по подобающей цене!

И он приподнял повязку над зияющей на месте левого глаза дырой.

– Никто ведь не говорит, что вам надо отказаться от золота, – спокойно заметил пленный император.

– Садитесь, сеньоры, – торжественно и одновременно примирительно сказал Писарро и указал на постель Инки. – И вы, Ваше величество, тоже.

В первый раз за все время пленения захватчик столь уважительно обратился к поверженному правителю. Все трое сели, и начался торг, возможно, самый большой, который только знала история. Речь шла о сокровищах, оценить которые в масштабах Испании было невозможно. Да что там Испании? Если собрать все достояние европейских монархов, то вряд ли его могло хватить хотя бы для того, чтобы сравнить с выкупом, который Инка предложил за свою свободу.

– Итак, – налегал Писарро, – все золото, которое мы получим, должно уместиться в этой комнате, заполнив ее от пола и до самого верха на высоту вытянутой руки. Моей. Так?

– Так, – подтвердил вождь.

– Но, – поднял палец конкистадор, – изделия из золота бывают разные, и разной формы. Значит, все, что мы получим, нужно переплавить в слитки, и уже потом закладывать ими эту комнату, как кирпичами. Согласен?

– Согласен, – император сохранял невозмутимое выражение лица, чем вызывал легкое раздражение у Альмагро.

– А теперь о серебре, – продолжал командор. – Я хочу видеть три комнаты, заполненные серебряными слитками. Три! Я достаточно ясно выражаюсь?

Великий Инка снова кивнул головой:

– Я готов повторить.

– Хорошо, повторяй, – нервно бросил Диего.

Инка набрал полные легкие воздуха, медленно выдохнул и сказал:

– За свою свободу я предлагаю вам столько золотых слитков, сколько хватит заполнить эту комнату на высоту руки…

– …командора Писарро! – вставил де Альмагро важное уточнение.

– Командора Писарро, – продолжал Великий Инка, – и три таких же комнаты, наполненных слитками серебра.

Конкистадоры кивали в такт словам Инки.

– Но… – повысил голос Инка, – как только вы получите все это, я отправлюсь к себе в Куско. Договорились?

В комнате повисла тяжелая пауза. Конкистадоры не хотели отпускать пленника. Но блеск драгоценных металлов ослеплял испанцев.

– Мы вас оставим ненадолго, – сказал Писарро и вытолкнул верного де Альмагро на свежий воздух.

Они вполголоса говорили между собой, время от времени покрикивая на солдата, охранявшего пленника. Впрочем, сейчас Инка становился уже не пленником, а заложником, за которого похитители просят выкуп.

– Договорились! – с порога выдохнул Писарро, когда оба конкистадора снова вошли в складское помещение.

Инка улыбался. Иначе и быть не могло. Слишком ярко блестели глаза людей Солнца. Так же ярко, как блестят на солнце их тяжелые шлемы.

Перед взором Атауальпы пронеслось видение битвы, случившейся в самом центре Кахамарки. Проиграв ее, Атауальпа впервые понял, что иногда надменность приводит к глупости, а уж та никогда не является спутницей победы. Правду говоря, это было самое настоящее побоище. Атауальпа вспомнил, как он появился на треугольной площади, окруженной каменными строениями с множеством входов и выходов. Его многочисленная охрана, его верные гвардейцы, покорные воле повелителя и заносчивые с простолюдинами, заполнили всю площадь. Они упирались друг в друга локтями и потеснились еще больше, когда носильщики, сгибаясь под тяжестью золотых носилок императора, оказались в центре треугольника. Император помнил, как навстречу ему вышел человек в черном облачении – вскоре Инка узнал, что означает слово «монах», – и как передал в руки Великого Императора нечто, содержавшее великое и священное знание. Атауальпа не мог поверить, что эти люди вот так, абсолютно открыто, могут раздавать знание, всегда считавшееся секретным в его империи. Он бросил символ знания на землю. И этот оскорбительный жест люди Солнца не могли оставить ненаказанным. Из черных дверей каменного треугольника посыпались воины в блестящих шлемах. Их оружие выплевывало огонь и металл, пробивая его воинов насквозь целыми шеренгами. И они, не знавшие ни страха, ни упрека на полях сражений в северном царстве Кито, здесь, в Кахамарке, в самом сердце большой империи, стали отступать и прижиматься к императорским носилкам, надеясь, что их золотой блеск, а также слава Великого Инки, заставит трепетать людей в сверкающих шлемах. Но им было все равно. И каменный треугольник Кахамарки превратился в замкнутый круг для Инки. Черные зевы домов изрыгали огненные шары. Люди, закованные в металл, управляли странными высокими животными, чьи ноги были крепче камня, – и это наверняка чувствовали те, по чьим телам топтались «лошади», так зовут этих невиданных зверей. Но спросить, каково это, умирать и проигрывать на своей земле, уже не у кого. Вся его охрана, а это тысячи воинов, вымостила своей плотью и залила своей кровью треугольник главной площади в этом городе, быстро и навсегда ставшим чужим. Люди и лошади топтались по чужим телам. А пришельцы вышли из боя целыми и невредимыми, если только не считать единственную рану, полученную Франсиско Писарро. Да и то, ранил испанца нож его солдата, когда бородатый командор пытался защитить Великого Инку от своих же собственных товарищей. Солдат привлекал блеск золотых носилок, а командор мыслил более широкими категориями. Великий Инка нужен был живым. Атауальпа не знал, о чем говорил с конкистадорами их вождь, но он прекрасно понимал это.

– Нам придется делиться со всеми, кто участвовал в битве при Кахамарке, – сказал Писарро на пути в резиденцию. – Диего, я прошу тебя составить список всех тех, кто отправился с нами в экспедицию.

– Еще посмотрим, сможет ли дикарь собрать столько золота, – проворчал де Альмагро, но, столкнувшись с сердитым взглядом командора, продолжал отвечать так, как подобает подчиненному: – Слушаюсь, мой сеньор, я подготовлю документ к завтрашнему дню.

Пока Окльо, прячась с Чинчей в храме-тайнике, открывала архитектору свои тайны, пешие караваны из разных частей Тавантинсуйу потянулись к Кахамарке. Неказистые, но выносливые, воины кечуа несли в ставку людей Солнца золото.

Девять. Перевернутый грузовик

Гонка подбиралась к Андам. Горы встали синеватой стеной между землей и небом, и если присмотреться, то в ясную безоблачную погоду можно было рассмотреть белые снежные шапки на их вершинах. Порывы западного ветра уже доносили в прохладу и безразличие вечности, и гонщики стали меньше шутить друг с другом. Как будто, взглянув на горы, каждый почувствовал, что бросает вызов чему-то величественному и равнодушному, что всегда выше поражений и побед.

Алеш Дубчек, однофамилец лидера Чехословакии, проигравшего Советской армии «Пражскую весну», был не менее известен у себя на родине, в Чехии, чем любой президент. Президенты выигрывали выборы, чтобы потом их проиграть, а Дубчек с завидным постоянством побеждал в супергонке. Когда объективы камер, размещенные на вертолетах, ловили в облаках пыли и песка колеса его «татры», становилось ясно: именно этот человек делал чешские грузовики знаменитыми.

На гонке назревала сенсация. Дубчек ехал настолько быстро, что оказался в первой десятке гонщиков, причем в абсолютном зачете, что пилотам грузовиков редко удавалось. Алеша даже вызывал судейский комитет, а его машину в очередной раз обследовали спортивные маршалы в поисках технических особенностей и уловок, не соответствующих регламенту. Но все это было напрасно. Никаких нарушений технические комиссары не находили и только разводили руками. Машина оставалась всего лишь машиной. Уникальной делал ее человек.

Вадим был очень недоволен появлением Дубчека среди тех, кто стартует первым.

– Чего тут переживать, – успокаивал его Валерий. – Он проедет, а потом его можно будет обогнать.

– «Татра» – грузовик, – терпеливо объяснял пилот свое раздражение механику. – Все остальные в первой десятке – легковые машины. Он разобьет дорогу так, что мы после него останемся без подвески.

– Да, да, – соглашался Валерий, подумав про себя, что и без помощи Дубчека украинская «мицубиси» каждый вечер приходит с разбитой подвеской.

Выбор блюд на завтраке был, как всегда, обильным. Омлет с мелко нарезанными помидорами, слегка подкопченные сосиски, картофель с луком и целая батарея напитков – от коричневой колы до местных и, кстати, более полезных для здоровья, соков. Под тонким целлофаном, штабелями, как стройматериалы, лежали всевозможные сладости – торты, кексы и французские крендели.

Вадима обилие гастрономических соблазнов не прельщало. Он взял себе легкий салат из цветной капусты и налил в пластиковый стаканчик черный кофе. Кофе был под стать посуде – выглядел таким же искусственным, – но функцию бодрящего утреннего напитка выполнял исправно.

«Он разобьет все трассу», – думал гонщик о Дубчеке, и эта мысль мешала ему сконцентрироваться и собраться перед непростым участком. Впереди ждали высокие дюны, до четырехсот метров высотой, затем короткий марш-бросок по трассе общего назначения, а за ним снова песок, переходящий в феш-феш.

Вадим Нестерчук, украинский автогонщик. Погиб летом 2013 года, когда его машина вышла из строя в пустыне Руб-эль-Хали и он остался без воды. Именно Вадим впервые в истории гонки «Дакар» стартовал под украинским флагом

Вадим выехал на старт примерно в шесть тридцать. До этого пилот успел решить много важных дел. Он смог договориться с организаторами гонки о том, что комиссара боливийской полиции, который решил ехать за гонкой во время своего отпуска и потому считался обычным туристом, возьмут в машину технической поддержки команды. Вадиму пошли навстречу. Как известно, «технички» шли по трассе общего назначения и в суровое внедорожье заезжали крайне редко. Отправив комиссара в шесть, гонщик постарался тут же забыть о нем. Его штурман, обычно веселый и психологически комфортный парень, явно был не в духе. Как выяснилось, у него отекли ноги. Вадим догадывался, почему. Накануне было очень жарко, и второй пилот налегал на энергетические напитки, которые раздавались бесплатно по всему лагерю. Пилот просил своего товарища не хвататься за каждую железную банку с рогатым скотом на гладкой поверхности. Но тот не слушал. И теперь еле передвигал отекшими ногами. «Ничего, доедем», – и эту фразу гонщик старался произнести так, чтобы партнер ее не слышал. Но, впрочем, несмотря на физическое состояние, штурман был настроен на хороший результат.

Три, два, один! Спортивный комиссар на линии старта загнул свои пальцы и махнул рукой. Украинцы браво рванули с места и тут же попали в облако пыли, которое поднял Дубчек. Впереди не видно было ничегошеньки. И только когда машина уходила влево или вправо от основного канала движения, дворники срывали пыль с лобового стекла.

Вадим шел наугад. После каждого движения стеклоочистителей в желтом мареве, которое видел перед собой экипаж, появлялся просвет. Ненадолго, буквально на долю секунды. Но этого было достаточно, чтобы оценить ситуацию впереди. Штурман посоветовал пилоту не торопиться. Вадим еще сильнее нажал педаль газа. На его лице не дрогнул ни один мускул.

«Что за странный человек, – подумал штурман. – Он все делает наперекор, как подросток». Разница между ним и пилотом заключалась в том, что гонщик был боссом, платившим деньги штурману, для которого было достаточно участия в гонке. Просто дойти до конца, хотя бы и в конце списка финалистов. А Вадим, в отличие от человека, делившего с ним кабину машины, страстно желал победы.

Вдруг под днищем раздался удар. Машину подбросило. Как только она приземлилась, ее тут же снова немного оторвало от земли, и она, казалось, поскакала, как скачет футбольный мячик во время игры дворовой команды. Когда подскоки прекратились, и машина остановилась, гонщики переглянулись. На запыленных лицах читалось удивление и надежда, что с автомобилем все в порядке.

– Кажется, поймали камень, – сообщил Вадим и так понятную новость.

Штурман серьезно кивнул.

Пилот вышел из машины и заглянул под днище внедорожника. Картина, которую он увидел, не могла обрадовать. Поворотный рычаг, от которого зависело положение колеса, был заметно погнут посередине. А под ним, как риф, пропоровший днище парусника, расположился огромный валун. Он-то и стал причиной мощного удара. Теперь о скоростной езде не могло быть и речи.

– Ну, что, попробуем завестись? – спросил пилот так, словно от штурмана зависело принятие решения.

Последовал еще один кивок партнера.

Вадим вернулся на свое сиденье и повернул ключ в замке зажигания. Машина грозно рыкнула и перешла на нормальный режим оборотов. Слегка придавив акселератор, Вадим плавно двинул вперед автомобиль. Машина мягко скатилась с камня. Гонщики переглянулись и облегченно засмеялись. И тут же обнаружили еще один позитивный момент, появившийся после непредвиденной ситуации. Пылевое облако развеялось, и дворники бессмысленно ерзали по гладкой поверхности. Стекло было чистым. Перед ними развернулась панорама предгорья.

– Это круче, чем Альпы, – вздохнул штурман, глядя на синие Анды.

– Ну да, – согласился Вадим. – Здесь даже альпинистов называют андинистами.

– Сандинистами? – пошутил штурман.

– Да, только без одной буквы, – усмехнулся пилот.

Ответный смешок застрял в горле у штурмана. На краю видимого желтого пространства он заметил столб дыма. Черные клубы столбом поднимались вместе с нагретым солнцем воздухом. Что-то горело среди безмолвия. И это «что-то» пылало так, как обычно горит топливо.

Несмотря на согнутый рычаг, украинцы старались выжать максимальную скорость из своего внедорожника. Два или три раза машине пришлось выдержать удары камней, правда, судя по звуку, менее крупных, чем тот, который заставил их остановиться. Через час они были на месте. Трасса гонки пересекала обычное шоссе. Дорожное полотно лежало на высокой насыпи, а за ней, похоже, и находился источник огня. Вадим повел машину в лоб по склону и, как только выехал на асфальт, тут же заметил огромный костер.

Горел автомобиль, зарывшись крышей кабины в песок и выставив вверх четыре колеса. Это был грузовик.

– Ты узнаешь машину? – спросил штурман.

– Да, – ответил Вадим сквозь зубы. Он давил на газ. Внедорожник резко соскочил с асфальта и начал спускаться на другую сторону насыпи. – Это Дубчек.

Они подъехали к грузовику и выскочили из своей машины, оставив двери открытыми. Подойти близко к горящему грузовику было невозможно. Жар обжигал обветренные лица.

– Надо вытащить людей! – крикнул Вадим штурману.

Тот стоял с другой стороны пожарища.

– Не надо, – ответил он боссу. – Давай сюда!

Вадим побежал к штурману и, как только обогнул грузовик, тут же заметил три тела, лежащие рядом. Пилот, штурман и механик. Разметав в стороны руки, они, казалось, не подавали признаков жизни. Но вот один из разбившихся чехов шевельнулся и повернул лицо в сторону Вадима. Пилот узнал Алеша Дубчека.

Вадим Нестерчук

– Что случилось? – спросил украинец, наклонившись к чешскому гонщику.

– Да погоди спрашивать! – крикнул штурман. – Надо оттянуть тела.

– Остальные тоже живы, – сказал он, когда пострадавшие оказались на безопасном расстоянии от грузовика.

– Я их вытянул, – проговорил очнувшийся Дубчек на английском.

– Слава Богу, – вырвалось у Вадима. – А сам-то как? Встать можешь?

Алеш попробовал подняться, но тут же застонал от боли:

– Не могу! Что-то не так со спиной.

Вадим покачал головой. Если Алеш получил перелом, то дело обстояло неважно.

– Поймал крышу, – выговорил раненый чех. – Не знаю, как это произошло.

Он перевел дыхание и снова заговорил:

– Ехали быстро. Я выскочил на эту трассу и поехал прямо. Решил махнуть по шоссе. Думал сэкономить время. И вот тебе, сэкономил.

– Не крути головой, – сказал Вадим. – Кто знает, что там у тебя с шеей?

– Думаю, с шеей у него все в порядке, если разговаривает, – заметил штурман.

Они не сразу услышали шум вертолетного двигателя. Мелкими серо-желтыми смерчами закружился вокруг перевернутой машины феш-феш. Неподвижный Дубчек уставился на медиков, десантировавшихся из вертолета местных ВВС, арендованного организаторами гонки. Взгляд словно застыл, зрачки расширились. Вадим подумал, что Алеш теряет сознание. Гибнет на глазах конкурентов. И тогда украинец принялся трясти лежавшего на песке человека за плечи. Алеш повернул голову и улыбнулся: – Я в порядке, дружище.

– Что здесь происходит? – Между чехом и Вадимом, как будто сам собой, образовался микрофон французской съемочной группы. Камера была тут же. Ее объектив, как наглый соглядатай, с любопытством рассматривал место аварии и лица пострадавших. Чех скривился, словно от боли. Он, откровенно говоря, ненавидел, когда оказывался в центре внимания в тот момент, когда был слабым и немощным, когда надежда на победу ускользала от него. Испарялась, как бензин, пролитый на горячий песок.

А Вадим поймал себя на мысли о том, что сейчас ему нравится быть в центре внимания. Он попытался взглянуть на себя со стороны и увидел стройного подтянутого человека неопределенного возраста, в оранжевом комбинезоне, занятого спасением пострадавшего товарища. Вадим представил себе, чт именно видит французский оператор на мониторе видоискателя. Клубы пыли в лучах белого жестокого солнца. Разбитый грузовик. Жертвы катастрофы, с отреенными лицами. И сосредоточенные лица их спасителей с припудренными пылью лицами, на которых струйки пота, словно горные реки, прокладывали себе дорогу через пустынный мэйк-ап. Оператор работал быстро и четко, меняя позиции и ракурсы. «Я снова буду в новостях», – подумал украинец не без удовольствия, и тут же принялся отгонять прочь тщеславные мысли. Тщеславие коварный попутчик. Оно похоже на неправильно выставленное зеркало заднего вида, в которое постоянно заглядываешь, чтобы увидеть свое лицо, вместо того, чтобы следить за дорогой. А заглядевшись на себя, можно пропустить удар в задний бампер своей машины.

– Поднимите его и несите, – крикнул журналист, – помогите врачам!

– Кто? Я? – переспросил Вадим и тут же схватился за край носилок, которые крепкие чернокожие санитары уже просунули под стонавшего Алеша. Жесты и движения Вадима были широкими, заметными издалека. Когда чеха наконец пристроили в десантном отделении «медэвака», украинец пожал сопернику руку и после этого обнял его. Оператор снял, как вертолет поднимается вверх. Теплый воздух опасно посвистывал, разрезанный винтами. Как только машина исчезла в облаках пыли, разбавленных лучами жаркого светила, журналисты тут же бросились прочь от перевернутой машины. Через несколько секунд их вертолет, небольшая стрекоза с опознавательными знаками французского телевидения, поднялся из-за шоссейной насыпи. Со стороны Вадима его не было видно, во всяком случае, до момента взлета.

– Отличный кадр! – говорил оператор, просматривая отснятое видео. – Клубы песка, и этот парень в оранжевом. Ну просто кино!

– Это круче, чем кино! – улыбнулся журналист. – Это жизнь.

Вертолет растворился в белесой дымке.

Ocho. El desertor

Империя растянулась на север и юг континента, она за каких-нибудь сто лет выросла из тесной одежки околиц Куско до размеров огромного государства. Так семя, брошенное в землю, впитывает в себя всю ее силу и живительные соки, а потом пускает росток, из которого вырастает дерево. Природе могут понадобиться годы, чтобы мощный ствол начал давать тень усталым путникам, а крона прикрывала их от дождя. Империя служила домом для миллионов людей. Великий Инка Пачакути, как о нем говорили, был не только жестоким воином, но и милостивым правителем, давшим равные права всем народам, если те желали вместе выращивать общий дом и общий сад под названием Тавантинсуйу. Золотой сад в Кориканче был всего лишь символом благополучия и гармонии людей, любивших свободу в виде сознательного выполнения своих обязанностей перед родиной. И только с приходом чужеземцев в высоких металлических шлемах люди почувствовали, что были несвободны. Оказалось, что родина и Великий Инка означают примерно одно и то же. Умирая на поле брани за родину, падая без сил на потрескавшуюся, высохшую без дождя пашню, они думали, что защищают империю и самих себя. Новые хозяева земли объяснили им: родина – это не люди, родина – это император. Чем больше крови упадет на землю, тем легче ее потом возделать. Свободу легче оценить в деньгах, чем с помощью абстрактных эталонов измерения. И это, в конце концов, сработало.

Солдат, которого Чинча встретил на ночной улице, долго искал своего нового хозяина. Воинам не пристало страшиться будущего, но когда солдат понял, что Чинча исчез и, быть может, навсегда, то его охватил страх. Тавантинсуйу распадалась буквально на глазах, и он чувствовал этот распад каждой клеточкой своего крепкого натренированного тела. В ту ночь, когда солдат увидел Чинчу, он размышлял об очевидности неочевидного. Понимание законов мироздания смешалось в его голове с непониманием своей роли в этом меняющемся мире. Архитектор – «архитектор! как это было важно!» – показался ему тем, на кого можно было опереться в новой и непонятной реальности. У солдата, как у нового дома, появился фундамент. Имя ему было – Чинча. И теперь, когда он исчез, исчезла и надежда. Воин почувствовал, что надежный и твердый камень, за который он, повисший на скале безвременья, держался изо всех сил, расшатался и вывалился из своей ниши, и теперь, живой и неживой, они вместе летят в пропасть. Надежда, где ты? Она лишь в том, что пропасть не имеет дна, и впереди у солдата была бесконечность свободного полета.

На полпути между Куско и Кахамаркой он встретил группу простолюдинов в истрепанных накидках. Они шли пешком по направлению к столице, в то время, как солдат возвращался к месту пленения Великого Инки. Вслед за путниками ехал бледнолицый всадник в высоком шлеме и с аркебузой, которую он держал перед собой, положив поперек седла. Воин сразу же смекнул, что испанец конвоирует подданных поверженного императора, и поэтому он не решился заговорить с ними первым.

– Постой, – услышал он, как один из путников позвал его. – Ты кто?

– Я из местной айлью, – слукавил солдат. – Меня послали в Кахамарку, чтобы я посмотрел и рассказал своим о том, что там происходит.

– Можешь спросить меня. Я тебе расскажу все подробно.

Путнику было лет шестьдесят. Его лицо, покрытое сетью мелких морщин, напоминало глиняную стену заброшенного жилища – оно было таким же старым и непроницаемым. Этот человек не понравился солдату, слишком уж бесцеремонно он остановил его на дороге. И в то же время в нем чувствовалась уверенность и сила, а значит, он, несмотря на то, что был человеком малоприятным, вызывал уважение. Даже у первого встречного, каким оказался беглый воин.

– В Кахамарке содержат нашего Инку, плененного и опозоренного, – говорил пожилой наглец, – но наш долг сделать все возможное, чтобы освободить его. Люди Солнца решили, что он должен заплатить выкуп. И вот они снарядили этих людей за золотом в Куско.

К беседовавшим подъехал всадник в металлическом шлеме. Казалось, он хотел слышать, о чем говорят туземцы, хотя это было не так – испанец не понимал ни слова на местном наречии. Всадник был молод и любопытен, он с интересом глазел на все то, что видел в новой стране. В отличие от бывалых воинов, которые составляли костяк отряда Писарро, он не был агрессивно настроенным по отношению к местным жителям. Всадник вслушивался в слова и пытался запоминать их мелодичное звучание.

– Я кипукамайок из Кахамарки, – продолжал суровый старик. – Мне велено взять в Куско столько золота, сколько смогут донести на себе эти люди.

И поднял вверх связку веревок черного и красного цвета, перевязанных в нескольких местах крепкими узелками.

«Кипукамайок, – подумал солдат. – Как я не догадался сразу, что это очень важная персона». Должность кипукамайока, чтеца узелковых записей кипу, была одной из самых важных в империи. Он не водил войско в битвы и не заставлял крестьян выходить на поле после засухи, чтобы отплатить работой сполна за то, что они должны Солнцу и Великому Инке. Но он записывал все доходы и расходы общины. Узелки на его разноцветных веревках, зашифрованные знаки сплетались в абсолютные и относительные величины, и за их причудливой конфигурацией угадывались вес, размер и объем. А также история великого народа. Легенда гласила, что в Тавантинсуйу когда-то, вместе с письмом кипу, существовало и другое, смысл которого был зашифрован в рисунках людей и животных. Отголосок этой легенды отпечатался на узорах, которые украшали накидки воинов и знати. Солдат верил, что в легенде этой есть доля правды, ведь рисунки, которые старухи вплетали в ткань, были похожи один на другой и располагались всегда в одном и том же порядке. Воин не сомневался, что мастерицы действуют так сознательно, подчиняясь тайному плану или приказу, исходившему откуда-то из Кориканчи, Храма Солнца. Солдат был очень проницательным человеком, и его собственный опыт подсказывал ему, что в этой Стране Четырех Сторон ничего просто так не делается, не происходит.

Кипукамайок подозрительно глядел на своего неожиданного собеседника. Всадник пытался сдержать своего строптивого коня, взбивавшего от нетерпения красноватую землю родины.

– Оторонко! – услышал солдат свое имя.

Ему удавалось сохранить свое имя втайне даже от Чинчи. И дело тут не в том, что архитектор мог бы использовать его в своих целях или навредить беглецу, потерявшему веру в императора. Он был родом с Севера. До победы над царством Кито его община считалась пограничной, и многие традиции северян были в ходу у его родственников. Одно из местных преданий гласило, что, кроме тебя, твое настоящее имя должны знать только отец, мать и, возможно, братья и сестры. Северяне верили, что только имя начинает сотрясать воздух, злые невидимые создания, обитающие вокруг, пожирают его, и ты, в конце концов, теряешь желание узнать этот мир получше, а затем внезапно наступает старость и смерть. Солдат не очень хотел столь рано превращаться в старика. Кто знает, может, этот чтец узелков, кипукамайок, лишь выглядит старцем, а на самом деле он молодой человек, потерявший самого себя. И поэтому, услышав свое имя, солдат поначалу себя ничем не обнаружил. Но человек из отряда книгочея продолжал звать его по имени. Воин рассмотрел его и слегка опешил. Уска, родной брат! Это был его брат Уска, вместе с которым они ушли служить в войско императора. Они оба получили имена диких зверей. Оторонко – «Ягуар» и Уска – «Лесной Кот» с детства были неразлучной парой и в драки вступали обязательно вдвоем, спина к спине. Уска знал, что его брат покинул войско самовольно.

– Оторонко, Оторонко, куда же ты пропал из Куско?

Брат, растолкав товарищей, вышел вперед и обнял его.

– Куда же ты пропал, Оторонко? Ты заставил мое сердце тосковать.

Он держал брата в объятиях очень долго. Группа носильщиков молча наблюдала за их встречей. Молчал и старый кипукамайок, а испанский верховой сумел, наконец, заставить своего коня стоять смирно. И тут брат солдата внезапно отстранился от него, не переставая держать Оторонко за плечи. Лицо его нахмурилось.

– Ты стоял в карауле на центральной площади. Ты знал, что идет война.

– Ну, судя по испанцу, – усмехнулся Оторонко, – ты теперь на другой стороне. Как и все эти люди.

– Нет, – печально и немного сердито сказал Уска. – Мы пленники. Война не окончена, она проиграна. Мы сейчас спасаем нашего императора. А что делаешь ты?

– Спасаю нашу империю, – промолвил Оторонко.

Кипукамайок внимательно наблюдал за разговором братьев. Он был не в силах утаить свой гнев, который поднимался в нем, как кипящее молоко в кувшине, поставленном на костер. Его спутники-носильщики, посмотрев в глаза кипукамайоку, испугались и расступились. Счетовод и чтец летописей шагнул вперед и громко выкрикнул:

– Так ты оставил своего командира? Ты совершил преступление, достойное смерти!

Носильщики вздрогнули и отступили от кипукамайока еще на один шаг. Всадник по-прежнему ничего не понимал.

– Да, но я нашел другого командира и повелителя. Более сильного и честного, чем тот, который заставлял меня сторожить пустую площадь посреди столицы.

– Нет! – закричал счетовод. – Нет у солдата другого командира, кроме того, который назначила ему Империя Четырех Сторон. А у командира есть свой командир, это тот, кто стоит на ступень выше. И так до самого Великого Инки. Это понятно?

Носильщики дружно закивали головами. Кивнул и брат солдата, все так же напряженно вглядываясь в лицо беглеца. За считаные мгновения он и нашел, и потерял. Нашел своего пропавшего брата. И тут же потерял его, потому что не мог доверять человеку, предавшему императора.

Кипукамайок поднял руку и указал пальцем на беглого солдата.

– Ты! – выдохнул он резко. – Ты!

Это прозвучало, как приговор. И носильщики правильно поняли его. Они бросились на Оторонко с дикими криками, которые разнеслись эхом по всему окрестному лесу, и даже птицы взметнулись вверх над кронами деревьев, услышав эти вопли. В руках у разъяренных людей Оторонко заметил невесть откуда взявшиеся палки. Но нет! За секунду до того, как подчиненные этого безумного счетовода дотянулись до беглеца, он успел заметить, что в руках у носильщиков часка-чуки. Это было страшное оружие. Длинную рукоять из тяжелой древесины украшала каменная звезда, которая оставляла на теле противника тяжелые раны. Часка-чуки это, по сути, булава, или, точнее, боевой молот. В руках любого солдата такой молот становился грозным оружием. «Солдата, но не простолюдина!» – догадался Оторо. Как только первый носильщик из этого отряда лихо крутанул часка-чуку в руке, дезертир осознал, что перед ним не рабы, а его товарищи по ратному делу, такие же упрямые и беспощадные, каким он сам был еще недавно. Странно было то, что испанец продолжал сидеть в седле, не предпринимая ничего, чтобы остановить грядущую расправу. Или же наоборот – возглавить ее. И только конь под ним снова нервно заплясал, подняв копытом облако пыли.

Первый удар Оторонко отразил весьма удачно. Он был хорошим солдатом и, пока служил в войске Великого Инки, внимательно выслушивал все, что говорили командиры, с точностью повторяя все, что они показывали. А говорили они вот что: если ты вдруг оказался без оружия, и тебе внезапно пришлось принять удар молотом, булавой или просто палкой, уклонись в сторону и прикрой голову так, чтобы оружие скользнуло по мягким тканям руки.

И Оторонко сделал так, как учили его на занятиях. Правой ногой он шагнул чуть в сторону от нападавшего, корпус наклонил вправо, а левую руку поднял под углом над головой. Если бы тяжелый наконечник пришелся по голове, то боль от удара была бы последним ощущением, которое испытал Оторонко. Но рука воина приняла на себя древко боевой булавы. Оружие, не причинив особого вреда, скользнуло по мягким тканям, и когда оно оказалось на уровне плеча, Оторонко неуловимым движением захватил его. Левая рука зажала молот под мышкой, а правая нанесла противнику сокрушительный удар по челюсти. Носильщик, опешив, отпустил свой молот и свалился набок в рыжеватую дорожную пыль. Но дальнейший ход этого сражения все еще был непредсказуем. Соотношения сил сторон были явно не в пользу дезертира.

Он завладел боевым молотом. Но ни один из ударов Оторонко не был точным. И все потому, что ему приходилось отбиваться от явно превосходящих сил противника. Теперь, сражаясь с носильщиками, он, наконец, смог посчитать их количество. Восемь бойцов размахивали оружием, девятый лежал на земле. Десятый, кипукамайок-счетовод, следил за битвой, гневно жестикулируя руками. Одиннадцатый, Уска, брат воина-дезертира, был не в счет. Он присел возле упавшего носильщика, обхватив свою голову руками от отчаяния и полного бессилия. Но был еще и двенадцатый – испанец в металлическом шлеме. Он слегка отрешенно наблюдал за сражением, но было понятно, на чьей стороне он выступит, если решит вмешаться.

Часка-чуки в руках Оторонко летала из стороны в сторону. В первые секунды боя он не пропустил ни одного удара и поэтому все еще оставался жив. Он надеялся, что брат вступится за него, но эта надежда быстро испарилась, смешавшись с диким безумием отчаянных носильщиков и яростью их начальника-кипукамайока.

Испанец знал, что носильщики, которых ему дали для того, чтобы вынести из Куско как можно больше золота, – это бывшие солдаты. А если и не знал, то, несомненно, догадывался. Люди Солнца хорошо изучили местные нравы и быстро поняли, что не в обычаях империи было доверять оружие простолюдинам. От кого защищаться, если в стране нет воров, и местные жители, уходя из дома, никогда не закрывают дверь на замок? Ни одного замка в Тавантинсуйу испанский всадник не видел. Кроме, пожалуй, тех, что навесили сами испанцы.

Солдаты – это совсем другое дело. Они никогда не расставались с оружием, в любой момент готовые выступить в поход. Защищать честь и славу Великого Инки во имя Инти, Солнца, которое особенно ярко светит над вершинами суровых белых хребтов. И Пачакамака, создателя всего земного.

Солдат испанцу дали с тем, чтобы они защищали сокровища. Богатство Земли Четырех Сторон это символ власти. Власть переходит от Инки к людям Солнца. Воины служат новой власти и спасают старую. Все честно. Никто не нарушает клятву верности. Кроме этого дезертира Оторонко, по случайности названного этим прекрасным и гордым именем, которое достоин носить великий воин, а не беглец. Носильщики думали, что они все еще солдаты, а значит, молот правосудия у них никто не отбирал, и этот молот должен наказать преступника. Но преступник не желал подчиняться жестоким законам и сопротивлялся изо всех сил. Вот один из солдат схватился за раненую руку, выпустив оружие. Вот и другой рухнул на землю, получив удар в живот. Но силы Оторонко иссякали в восемь раз быстрее, чем у нападавших. Он сделал одну ошибку, отражая удары, потом другую, а третья уложила его на обе лопатки. И вот, в то мгновение, когда сильная рука занесла над его головой молот, он услышал дикий, душераздирающий крик. Это кричал его брат Уска. От вопля лошадь испанца испугалась и встала на дыбы. Наездник потянул было повод на себя, но сделал это слишком резко. Конь занервничал еще больше и рванул в сторону. Всадник вылетел из седла и оказался на земле. Его начищенный до блеска шлем слетел. И в этот момент животное решило снова встать на четыре ноги. Незащищенная голова оказалась под быстрым копытом. Битва остановилась, кто-то из носильщиков бросился к человеку на земле, но было поздно. Пришелец бился в предсмертных конвульсиях. На голове зияла страшная рана. Кровавые пятна казались не слишком заметными на красноватой земле.

– Беги, брат! – услышал Оторонко, так и не увидев напоследок лицо родного человека. И стремглав бросился в сторону ближайших зарослей. Они больно стегали его по лицу, словно одержимые желанием добить его вслед за носильщиками, но эта боль ничего не значила по сравнению с той, которую Оторонко переживал внутри. Он бежал и бежал вперед, пока не стемнело, и, когда, не заметив мощного корня под ногами, споткнулся и рухнул, то не стал подниматься. Он перевернулся на спину и посмотрел наверх. Небо чернело, и первые звезды заглянули сверху в его глаза, полные слез. Оторонко оплакивал страну, которой не стало. Чинчу, который растворился в хаосе катастрофы. И брата, которого нашел и потерял в течение одного безумного дня.

Правая рука Оторонко по-прежнему сжимала рукоятку молота. А в левой было нечто необычное. Несколько разноцветных веревок, перевязанных узелками. Кипу, узелковый шифр, который был у сердитого кипукамайока, неизвестным образом перекочевал к Оторонко. Возможно, дезертир в пылу битвы перехватил веревки у счетовода и теперь сжимал их, сам не понимая, что держит в руках послание невероятной важности.

Десять. Рада

Никто не знал, что случилось этой ночью, но утром штурман украинского экипажа объявил, что дальше никуда не поедет.

– Все, я выбываю из гонки! – сказал он Вадиму на рассвете, сидя в палатке и набивая спортивную сумку нехитрым скарбом.

– Но почему? Ты можешь объяснить? – Вадим старался быть спокойным, насколько это позволяла ситуация. А она, в смысле «ситуация», не давала ни малейшего повода к спокойствию и уверенности, особенно в завтрашнем дне. Потому что день сегодняшний обещал быть самым последним для оранжевого экипажа в этой великой гонке: по правилам регламента без штурмана могли ехать мотоциклы и квадроциклы, но никак не экипажи легковых авто. Мало того, в правилах четко было сказано: экипаж без штурмана снимается с соревнований.

– Объясни мне, пожалуйста, что произошло, – попросил пилот.

– Все, без комментариев, Вадим!

Лидер команды нахмурил брови и вздохнул:

– Ладно, пойду собирать наших!

– Не надо нас собирать, – услышал он голос Валеры, доносившийся снаружи. – Мы уже здесь!

Вадим широким движением откинул полог палатки. Валера стоял, широко расставив ноги. Его мощные ручищи грозно сложились на груди, подперев кулаками бицепсы, отчего те казались еще больше. Штурман всеми частями тела почувствовал, что его сейчас могут побить и весьма больно. Правда, к своей чести, партнер Вадима, теперь уже бывший, задумался лишь на минуту и вернулся к своему занятию. Его сумка продолжала наполняться нижним бельем, перчатками без пальцев, очками, грязными комбинезонами, и с каждым новым предметом места в ней становилось все меньше.

– Ты нас подставляешь! – подал голос Бубенчик.

– Еще неизвестно, кто кого, – огрызнулся штурман.

Валерий не выдержал:

– Что-о-о! Да как ты смеешь!!!

Вадим встал между ними.

– Ну, хватит кипятиться. Это его решение. Единственное, что я могу сделать, это оставить его без денег. Не заплачу ему ни копейки.

– Ну, это мы еще посмотрим. Суд, он разберется.

Бубенчик снова подал голос.

– Суд у нас, как ты знаешь, самый справедливый в мире. А закон украинский, как дышло, куда повернул, туда и вышло. Он поворачивает, – кивнул говорливый механик на Вадима, – а не ты.

Штурман не мог сдержать досады. Он вздохнул и, подняв сумку, изо всей силы швырнул ее оземь. Рыжая пыль тут же взвилась в воздух, чтобы долго не оседать. Штурман сел на сумку сверху и снова вздохнул. Он долго подбирал слова, но команда терпеливо его ждала.

– Все соперники нас обвиняют в этом, – дождались они ответа.

С точки зрения конкурентов, ситуация была, мягко говоря, странной. На трассе – катастрофы, смерти и просто неприятные сюрпризы один за другим. И только украинский экипаж, как ледокол, идет вперед, выигрывая в любой ситуации время и место. Странный такой ледокол, затерявшийся в сухих и опасных дюнах. «Почему у вас все так идет?» – спросил штурмана американец Робби Горовиц, прижав его своим мощным телом между душевой и туалетом. В пластиковой кабинке, очевидно, было отнюдь не пусто, потому что из-за тонкой стенки донеслось дежурное: «Sorry!». Это было вчера, а сегодня штурман признался в том, что с ним случился этот неприятный инцидент. И особенно неприятно удивил штурмана нервный холодок, который внезапно возник где-то под самым желудком, этакий сигнал о легком испуге. Робби не отличался галантностью, это всем было известно, а широкие плечи и мощный вес сообщали, что выбирать американца в качестве противника для мордобоя было опасно и, в целом, бесперспективно. Штурману не хотелось по морде, вот это он для себя понял в тот момент, когда «Sorry!», произнесенное за стеной из синего пластика, так соответствовало извинениям, которые он начал произносить в адрес Робби. Правда, это были, скорее, извинения за то непонимание языка, которое свойственно не-носителям английского. «Да, ладно, ты все понимаешь», – сказал Робби с хмурой ухмылкой.

– Он что, хотел тебя ударить? – спросил Вадим, услышав от штурмана эту историю.

– Думаю, да. Было у него такое желание, – признал штурман.

Бубенчик засмеялся, как это он обычно делал в кризисных ситуациях. Смех придавал ему энергию, бодрил, а заодно и развеивал страхи, если таковые находились. Мол, нам и это нипочем.

– Нас больше! – сказал он весело. – Пусть только попробует!

– Успокойся! – серьезно оборвал его Вадим. – У Робби очень большая группа поддержки. Только механиков по четыре на каждого. Но вообще-то не в этом дело. Они правы.

– В чем, Вадим? – возмутился Бубенчик.

Лидер команды почесал свой круглый затылок, как бы подыскивая нужные слова. Он понимал, что происходящее на гоночной трассе выглядит странно, и катастрофы уже почти невозможно списать на опасность и риск непредсказуемой гонки. Но в то же время доказательств причастности украинцев к этим катастрофам не существует. Как, впрочем, и других рациональных объяснений. Все это Вадим и высказал.

Вадим понимал, что не сможет уговорить штурмана остаться. Есть люди, которые легко расстаются с партнерами и даже друзьями. И гонщик относился именно к таким. Людей такого склада полным-полно в бизнесе. Они дружат, искренне делая добро своим друзьям, но как только им кажется, что друзья имеют свою собственную точку зрения на происходящее или же становятся обузой для общего дела, то дружба заканчивается. И заканчивается дело. Кто не с нами, тот против нас. Нужно шагать вперед, переступая через рефлексии и предрассудки. Вот таким человеком и был Вадим. Он любил говорить о демократичности и необходимости иметь собственное мнение, но из всех мнений, в глубине души, признавал только свое.

– Ладно! – сказал он, и по его интонации стало понятно, что стихийное собрание команды окончено. – Кто хочет уехать, пусть уезжает. Кто хочет остаться, пусть подумает над тем, что в моей машине есть одно вакантное место. Мне нужен штурман.

Штурман забрал свою сумку и направился к выходу из бивуака. Ближайшие три дня у него были расписаны по часам, как информация на табло аэропорта. Он собирался сесть на рейсовый автобус, добраться до Сантьяго, а затем вылететь на остров Пасхи. «Раз уж я здесь, и раз уж я один, – думал штурман, – то надо увидеть эти каменные фигуры, о которых так долго говорят ученые и путешественники. Нужно побыстрее забыть о гонке».

Билеты на самолет до острова Пасхи он уже заказал через интернет, еще до того, как состоялось общее собрание.

Вадим вышел из палатки и направился к оранжевой машине. Он откинул брезентовый полог и посмотрел на стального зверя. Впрочем, как человек, лишенный сантиментов, Вадим не считал машину живым существом. В прежние времена, когда личный автотранспорт был большой редкостью, владельцы «запорожцев» и «жигулей» вкладывали в стальные самодвижущиеся повозки столько сил и энергии и, откровенно говоря, денег, что волей или неволей из хозяев автотехники превращались в ее рабов. А рабам, как известно, свойственно поклоняться своим хозяевам. Вадим давно понял, что люди, называющие свои машины «моя ласточка», «моя красавица», «мой зверь», раздающие железным конструкциям ласковые эпитеты, несвободны. Они не хозяева – ни над машиной, ни над судьбой, – а Вадим всегда хотел быть хозяином. И вот сейчас он по-хозяйски смотрел на железный агрегат оранжевого цвета с разрисованными боками. А мысли гонщика были далеко, уже на финише, и он понимал, что без штурмана он сможет добраться туда только на транспорте своего воображения.

– А что это у вас нарисовано? – услышал он голос Эспинозы. Себастьян, тяжело дыша, подошел к лидеру команды и, видимо, решил завести пустой разговор.

– Тут много чего нарисовано, – усмехнулся Вадим. – Что именно вас интересует?

– Да вот этот странный символ, – и Эспиноза указал на две скрещенные булавы.

Рисунок был довольно неаккуратно набит на левое крыло, несколько криво и с морщинами. Под лентой, на которой был нанесен этот довольно амбициозный символ, остались мелкие пузырьки воздуха, и сразу было ясно, что изображение клеили в спешке. Вадим очень хотел, чтобы символ украинских гетманов красовался на его машине. Храбрые безжалостные предводители казацкого войска, бойцы и полевые государи, чье воинское искусство оттачивалось годами, а политическая хитрость – опытом выживания в неимоверно трудной и враждебной среде, с детства впечатляли честолюбивого гонщика. И право носить булаву, как известно, в полевой республике Запорожской Сечи имел только один человек, гетман. Все это и попробовал объяснить Себастьяну украинец, не упомянув лишь о своих скрытых амбициях. Но это и не было нужно, поскольку Себастьян был очень проницательным человеком.