Милый ангел Маккалоу Колин

Среда

11 января 1961 года

Судебное разбирательство состоялось сегодня утром. Все кончено. Нас вызвали давать показания. Я проработала с шести до девяти, затем примчалась в город на такси, а когда заседание кончилось, на другом такси вернулась в больницу. Сестре Агате я объяснила, что полиция хочет допросить меня в связи с анонимными письмами, и сестра приняла это объяснение, не задавая вопросов.

Нет, мы не замечали натянутых отношений мистера Уорнера и его любовницы, миссис Дельвеккио-Шварц. Имя мужа нашей хозяйки не смогла назвать даже Пэппи. Никто из нас его ни разу не слышал. Отсутствие Чиккера и Мардж было замечено, но у полиции сложилось впечатление, что в этом деле они не замешаны. Вердикт: убийство и самоубийство. Дело закрыто. Тело миссис Дельвеккио-Шварц можно забрать и предать земле. Кремация исключена! Неужели они собираются выкапывать ее, если обнаружатся новые обстоятельства? Или для проведения новых исследований? Мы согласились.

Кто-то, может быть, даже мадам докторша, разболтал о моей связи с Дунканом — я поняла это потому, что медсестра «травмы» уже несколько раз закидывала на этот счет удочки. Но я прикидывалась дурочкой. Пусть удят рыбу сколько душе угодно — доказательств у них все равно нет.

По моей репутации в глазах сестры Агаты был нанесен еще один удар: я сообщила ей, что в пятницу вообще не смогу прийти на работу. Скончался один из родственников, объяснила я. Кажется, сестра мне не поверила.

Пятница

13 января 1961 года

Теперь мне ясно, почему сомневалась сестра Агата: похороны назначены на пятницу тринадцатого. В похоронном бюро в ужасе вскинули руки, но мы с Тоби, организаторы похорон, не дрогнули. Какой день подойдет для похорон миссис Дельвеккио-Шварц лучше, чем тринадцатое, пятница? Убедить гробовщика удалось только одним способом: пообещав привести священника, хотя мы и знали, что это не понравилось бы покойнице. Видно, в нас заподозрили сатанистов — ведь мы из Кингс-Кросса. Обсудив все, мы с Тоби переглянулись и пожали плечами. Может, старушке не будет вреда, если ее похоронят по англиканским обычаям. Пыль к пыли, прах к праху и т. д. Нашему священнику, должно быть, невдомек, что рожденными от женщины бывают не только мужчины, но и сами женщины. В каком странном мире мы живем. В мире условностей — шибболетов, как выразилась Пэппи.

Худшего дня для похорон нельзя было и выбрать. На Сидней навалилась жара, к девяти утра температура поднялась выше сотни градусов, с запада дул ветер, точно прямиком прилетевший из огненной геенны. В Голубых горах горели леса, ветер приносил едкий черный дым и пепел.

Все это пугало священника, убежденного, что сатана готовит пышную встречу одному из приближенных. Катафалк без приключений покинул похоронное бюро, за ним на двух больших черных «фордах» следовали скорбящие: Пэппи, Тоби, Джим и Боб, Клаус, Лернер Чусович, Джо Дуайер из «Пиккадилли». И я, конечно. Фло не привезли, хотя мы известили опеку. Мадам Фуга и мадам Токката с подругами дополнили кортеж гигантским черным «роллсом», наверное, взятым напрокат у клиента. На кладбище нас уже ждали Норм и Мерв, припарковавшие полицейскую машину в десяти ярдах, между падшим ангелом и ржавым железным крестом. Когда подкатил «роллс», первым оттуда выбрался леди Ричард с Мартином под руку — роскошный в тонкой черной чесуче и дерзком черном токе на сиреневых волосах, с тонкой вуалеткой, опущенной на лицо. Совершенство! Собрались все, кого хотела бы видеть миссис Дельвеккио-Шварц. Кроме Фло.

Мы похоронили миссис Дельвеккио-Шварц на Руквуде — самом огромном и запущенном кладбище, простирающемся на много миль посреди Западного предместья. Кладбище затянуло осокой и другой сорной травой, кое-где выросли узловатые кусты, камеди и эвкалипты разных видов, они заняли места между редкими могилами с разрушенными надгробиями, украшенными ангелами во всевозможных позах, кроме вертикальных.

Тоби, Клаус, Мерв, Джо и Мартин с кряхтеньем и стонами взвалили на плечи исполинский гроб и зашатались под его чудовищной тяжестью. Разумеется, после длительного хранения трупа в морге гроб для него пришлось заказывать свинцовый. Под возгласы «черт!» и «Господи!» гроб опустили в широкую, вырытую по особой мерке могилу. Священник застыл, разинув рот, а гробовщик переговаривался с могильщиками, которым заранее дали указание вырыть просторное последнее пристанище.

Женщины выстроились с одной стороны от гроба, мужчины с другой, ведь похороны состоялись в Австралии. Джим пристроилась к мужчинам. Мы выглядели весьма живописно: я в шокирующем розовом, Пэппи в изумрудном шелковом платье с разрезами, Боб в голубом органди, с вышивкой ришелье, леди Ричард в чесуче, хозяйки борделей в тугих черных атласах, в черных лакированных туфельках на каблуках, под густыми вуалями, как дамы из рода Виндзоров. Все мужчины где-то раздобыли галстуки (галстук Мартина имел такой странный оттенок, будто кого-то вырвало горохом и морковью), хотя всем хватило ума не надевать пиджаки. Их заменили траурные повязки на руках.

Как, должно быть, потешалась над нами хозяйка! Как только священник подошел к могиле, чтобы начать ритуал прощания, мощный порыв горячего ветра завыл, налетел, взметнул подол его одеяния и сбил с носа очки. Священник оступился и чуть не упал на гроб без цветов и венков. Мы решили, что миссис Дельвеккио-Шварц не оценит такую банальность, как цветы, тем более что ее смерть была насильственной. Ко дню похорон мы успели привыкнуть к ее ночной беготне по лестницам и взрывам хохота. Слыша их, мы только усмехались, вздыхали и снова засыпали.

Шестеро мужчин просунули ремни под гроб, приподняли его, подождали, когда гробовщик вынет перекладины, на которых несли гроб, и под новые возгласы опустили в могилу. Когда он коснулся дна ямы, я вышла вперед и бросила на крышку гроба сундук. Мы решили дать хозяйке с собой голубого тряпичного кролика, сиреневый кристалл, мраморную руку и семь хрустальных стаканов. Никто не стал бросать в могилу горсти земли, мы просто отошли, предоставив закапывать ее могильщикам, которые ошеломленно наблюдали за нами.

— Ох, спина раскалывается, — скулил Мерв.

— При жизни она была полегче, — горестно заметил Клаус.

— Ах черт! Затяжку сделала! — стонала леди Ричард.

— По крайней мере она лежит в тени. — Тоби указал на развесистое дерево.

— Памятное событие! — Джо Дуайер смахнул слезы.

Мы вернулись домой и помянули хозяйку в мансарде Тоби.

А кто похоронит Гарольда? Да какая разница!..

Суббота

14 января 1961 года

Грустный выдался день. И неудивительно — после вчерашнего. Я вдруг осознала, что цепь событий неспроста сложилась так, чтобы мы похоронили миссис Дельвеккио-Шварц именно в пятницу тринадцатого. Предыдущая такая пятница пришлась на май, следующая ожидалась только в октябре. Предзнаменование вроде появления Марселины в моей жизни. Говорят, случайностей не бывает. Хотела бы я в этом убедиться.

Тоби уехал проверить, не сгорела ли его хижина возле Уэнтуорт-Фоллс, Джим и Боб умчались на «харлее», Клаус с Лернером отбыли в Боурел — кстати, Лернер был подавлен, потому что его не взяли в носильщики. Куда ему, такому тощему и слабому. Он слишком застенчив и похож на тень.

Пэппи осталась дома, поэтому мы поужинали вместе. В понедельник начинается ее испытательный срок в Винни. Слава Богу, о Стоктоне она больше не вспоминает. Точнее, слава призраку миссис Дельвеккио-Шварц. Пэппи абсолютно уверена, что старуха материализовалась и поговорила с ней, хотя я в этом сомневаюсь. Да, я слышу шаги и смех, но, по-моему, их создает Фло.

— Ты уже переложила в другое место Шар и карты? — спросила Пэппи.

— Ох, забыла! Так и лежат в шкафу с «тильзитером».

— Харриет, это ей не понравится. Шаром и картами надо пользоваться, иначе они утратят силу.

И мне не осталось ничего другого, кроме как вытащить все оккультные принадлежности и разложить их на столе. Но вглядываться в Шар и раскладывать карты я наотрез отказалась.

— Я буду время от времени брать их в руки, и все, — твердо заявила я. — Она сама говорила, что это мошенничество, и все книги в ее комнате подтверждают это.

— Да, поначалу она мошенничала, — невозмутимо объяснила Пэппи. — Но со временем поняла, что у нее появилась сила. А книги она оставила потому, что просто не смогла их выбросить.

— Она по-прежнему читала их. А силой обладала не она сама, а Фло.

— Наверное, книги готовились для Фло, на будущее, — предположила Пэппи. — Даже Фло пришлось ползать до того, как она научилась ходить. Позднее книги ей пригодятся.

— Полная чепуха! Миссис Дельвеккио-Шварц прекрасно понимала, что Фло никогда не будет ни говорить, ни читать. А вся эта чертовщина с медиумами… надеюсь, ты все-таки объяснишь мне, как работали Фло с матерью.

Но Пэппи ответила, что сама не знает: она никогда не видела, как хозяйка дома принимала клиентов. И никто из клиентов ничего ей не говорил, поспешно добавила она, заметив выражение моего лица. Мы отключили телефон миссис Дельвеккио-Шварц, а когда у нас скопилось несколько писем, в которых клиенты умоляли принять их, мы пришпилили на дверь объявление о том, что хозяйка дома скончалась. Письма перестали приходить. Странно думать, что все эти богатые дамы из Пойнт-Пайпера, Воклюза, Киллара и Пимбла добивались встречи с человеком, наследников которого теперь ищет отдел опеки!

Пэппи выглядела безмятежной и отдохнувшей. Она немного пополнела, несмотря на тяжкий труд медсестры на испытательном сроке. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она сама заговорила о ребенке или Эзре и облегчила душу, а с другой, я радовалась тому, что она оставила прошлое между адом и раем — в лимбо.

Четверг

2 февраля 1961 года

Все-таки сверхъестественные силы существуют! Посмотрите последнее слово предыдущей записи, сделанной почти три недели назад. Лимбо. Вот где мы все живем — в лимбо, в преддверии ада. Прошло больше месяца со дня смерти миссис Дельвеккио-Шварц, а мы по-прежнему в неведении. Фло как будто исчезла с лица земли. Каждый день я звоню и расспрашиваю о ней, на коммутаторе в отделе опеки уже знают мой голос, но ничего определенного не сообщают. «Да, мисс Перселл, Флоренс Шварц здорова и счастлива. Нет, мисс Перселл, мы не разрешаем навещать детей, пока их будущее не решится»… Я боюсь потерять терпение, но не могу себе этого позволить. А если они записывают все мои звонки и когда-нибудь обратят их против меня? У них в арсенале уже есть моя молодость, бедность и статус незамужней женщины. Ради Фло я должна держаться любезно и вести себя как подобает. О, если бы для отдела опеки любовь значила хоть что-нибудь! Но она ничего не значит — ее нельзя увидеть, пощупать или взвесить. Я их понимаю. Разглагольствовать о любви гораздо проще, чем любить.

От мистера Хаша я узнала, что завещание пока не нашли, что в регистрационных книгах нет никаких упоминаний о рождении Флоренс Шварц и нигде не был зарегистрирован брак человека по имени Дельвеккио и по фамилии Шварц. Похоже, мистера Шварца, застенчивого еврейского джентльмена, вообще не существовало на свете. Всех его однофамильцев уже обзвонили, с каждым побеседовали. Обшарили весь Новый Южный Уэльс, но ни один Шварц не признался, что он отец Фло. Свидетельство о смерти Шварца, отца Фло, тоже не нашлось! Поговорив с Пэппи, мистер Хаш предположил, что у мистера Шварца была другая фамилия, под которой он родился, женился и умер.

Вдобавок Пэппи уезжала на два года в Сингапур, а проведи она это время в Австралии, она сумела бы пролить свет на тайну мистера Шварца. Пэппи смутно помнится, как кто-то незаметный, будто тень, и очень робкий раньше жил в комнате Гарольда, но миссис Дельвеккио, как она себя в то время называла, ни разу не упоминала о нем. Вернувшись из Сингапура, Пэппи застала дома миссис Дельвеккио-Шварц и новорожденную Фло. Все чудесатее и чудесатее. Мистер Хаш пришел в экстаз.

Наш лимбо охраняет отдел опеки, но этот сторожевой пес равнодушен и обезличен. Нам приходится платить за жилье раз в четыре недели, чеком или почтовым переводом на указанный номер. Все мы понимаем: отдел опеки просто ждет, когда удастся разобраться с запутанными делами миссис Дельвеккио-Шварц, а уж потом принять меры. В конце концов, завещание вполне может пылиться в шкафу у какого-нибудь провинциального адвоката. И мы ждем в лимбо, а над нами нависает дамоклов меч.

Удивительно, но за последние несколько недель я сблизилась с Тоби. В его жизни светлая полоса. Слава Богу, хоть кому-то из нас живется хорошо! Он получил контракт на картину для отеля, нашел владельца галереи, который не насилует художников, — Тоби заверил меня, что это большая редкость — да еще какого-то агента из Канберры, который спит и видит, как бы продавать полотна австралийских живописцев за границу и получать комиссионные. Про место на заводе, доставшееся роботам, Тоби и не вспоминает. Но лучшая новость заключается в другом: за мансарду он платит всего три фунта в неделю и отказываться от нее не собирается, даже если переселится в хижину возле Уэнтуорт-Фоллс. Я все упрашиваю его показать мне этот уединенный уголок, но Тоби лишь смеется и твердит, что сначала надо оборудовать уборную с отстойником и септиком. Предусмотрительный малый. Что я ненавижу, так это выгребные ямы. Я часто слышу бурные споры о том, что такое цивилизация и культура, и у меня даже сложилось собственное определение: признаки и того, и другого — ватерклозет и горячая вода в кухне и ванной.

Харриет Перселл, если тебе не о чем писать, кроме как о канализации, значит, ты деградируешь.

Надеюсь, я не стану слишком зависимой от Тоби. Как бы он ни нравился мне, я побаиваюсь, что моя зависимость подтолкнет его к неверным выводам. Он абсолютно прав: ладить с женщинами он не умеет. Просто он… австралиец до мозга костей. Если не считать папу, Дункана и еще пару человек, австралийцы относятся к женщинам пренебрежительно. Возьмем хотя бы моих старших братьев. Типичные австралийцы. Конечно, от гомосексуализма они далеки, но если хотят поговорить о серьезном или просто как следует отдохнуть, то ищут мужскую компанию. Гэвин и Питер говорят, что женщины способны разговаривать только о тряпках, младенцах, месячных и домашнем хозяйстве. Я слышала это от них миллион раз. Тоби живет не так, как мои братья, но меня не покидает ощущение, что он не намерен терпеть рядом с собой женщин, даже ведьм из Дома. Не представляю себе Тоби влюбленным всей душой. Он наверняка оставит кусочек себе.

Ночные скачки по лестнице и хохот продолжаются.

Понедельник

20 февраля 1961 года

Этим вечером я скромно ужинала с Тоби холодной ветчиной, картофельным салатом и сырой капустой из моего любимого магазинчика. Для горячей пищи сейчас слишком жарко и влажно. Мы почти не говорим — это ни к чему, даже когда в Доме повисает тягостная тишина. Болтаем мы в основном о Пэппи, которая на новом месте прямо-таки расцвела. О моем ангеленке мы ни словом не упоминаем. Хотя Тоби поддерживает меня, в глубине души я чувствую, что Тоби недоволен моей привязанностью и пылкой любовью к девочке. Подобные разговоры я приберегаю для ночных блужданий после того, как исчезает призрак миссис Дельвеккио-Шварц. Обычно это случается в четвертом часу. Чем дальше от меня уплывает Фло, тем труднее мне снова уснуть, может, потому, что в половине пятого мне все равно вставать. Я ложусь в постель и думаю о Фло, мысленно посылаю ей мою любовь и силу, стараюсь появиться перед ней хотя бы как видение. Глупости, конечно, но это меня утешает, а если телепатия и вправду существует, Фло становится легче. Как я по ней скучаю!

Сегодня утром я отчаялась уснуть, встала и сварила кофе. Марселина всегда спит у меня в ногах, но не упускает возможности попросить еды, поэтому она тоже поднялась. Я обнаружила, что от одиночества помогает прикосновение к теплому и мурчащему кошачьему тельцу. Но Марселина не любит подолгу сидеть на руках, она возвращается на кровать и снова засыпает, а минутная стрелка на больших вокзальных часах на стене вдруг замирает. Смотрю на нее — половина четвертого. Проходит целый час, не меньше, смотрю снова — половина четвертого. Неужели я ношусь по комнате со скоростью света? В отчаянии я сажусь к столу и начинаю раскладывать карты, заглядывая в книгу о Таро. Нет, я не гадаю. Просто запоминаю постепенно значение каждой карты, как прямой, так и перевернутой. Может, я попробую погадать, когда заучу все значения наизусть, — так мне будет легче разглядеть закономерности. Хоть какое-то занятие, пища для ума. Я уже давно ничего не читала — утратила интерес к книгам. Сегодня карты помогли мне, время наконец сдвинулось с мертвой точки: когда я в следующий раз взглянула на часы, они показывали четыре.

Я собрала карты, сняла шелковое покрывало с Шара и придвинула его к себе. Внезапно я вспомнила цепь событий, связанных с Шаром, — наверное, они вернулись ко мне потому, что я отчетливо представила личико Фло. В самом начале прошлого года миссис Дельвеккио-Шварц придвинула Шар ко мне и предложила прикоснуться к нему. Фло ахнула, на ее лице отразились удивление и восторг. Больше ничего особенного не произошло, но теперь-то я понимаю: Фло впервые увидела, как миссис Дельвеккио-Шварц позволила прикоснуться постороннему человеку к Шару. Примерно в то же время я познакомилась с Дунканом и узнала, что все зависит от Шара. Не помню, что именно, — кажется, где-то записывала в дневнике. Зато я отчетливо помню, что сказала хозяйка Дома вечером, когда мы с Фло вошли, а она сидела в темноте и смотрела в Шар.

— Судьба Дома в Шаре, — произнесла она, положила обе ладони на Шар и сцепила пальцы. Фло смотрела на нее как завороженная.

Может, таким загадочным и уклончивым способом она сообщила мне, что отныне мне официально разрешено пользоваться Шаром. Что я — избранная наследница его тайн.

Я встала, выключила свет и снова села к столу, приблизив лицо к мутноватой хрустальной сфере. Снаружи в комнату проникал неяркий свет, как раз столько, чтобы видеть Шар. Я замерла, устремив взгляд на свое отражение в шаре, будто пригвоздила себя к хрусталю.

«Судьба Дома в Шаре». Даже если это правда, я не понимаю, как такое может быть: целых полчаса я всматривалась в Шар, стараясь не моргать, но видела только то, что находилось у меня в комнате. Никаких видений, лиц — ничего.

Накрыв Шар, я начала собираться на работу.

А вечером, как я уже писала, я ужинала с Тоби. Пока я убирала недоеденное в холодильник, а Тоби мыл немногочисленную посуду, в дверь позвонили. Тоби вытер руки и отправился открывать. С тех пор как умерла миссис Дельвеккио-Шварц, дверь у нас открывают только Тоби, Клаус и Джим. Без надзора хозяйки Дом вдруг стал беззащитным.

Тоби отсутствовал долго — так долго, что я забеспокоилась. Наконец послышались шаги и приглушенные мужские голоса.

— К тебе доктор Форсайт, Харриет, — сказал Тоби, заглядывая в комнату и недовольно хмурясь. Досадно, что он терпеть не может Дункана.

Гость вошел с тем самым отчужденным выражением на лице, которое врачи носят, как один из предметов одежды. Я кивнула, слегка улыбнулась, но его глаза так и не потеплели.

Я предложила ему сесть и многозначительно взглянула на Тоби, но тот сделал вид, будто не понял намек, и остался стоять у двери.

— Нет, спасибо, я ненадолго. Как тебе известно, — деловитым тоном продолжал он, — в больнице сплетничают о нас. — Я открыла рот, но он жестом велел мне пока помолчать. — По этой причине один из ординаторов психиатрического отделения сегодня приходил ко мне, чтобы расспросить о моей Харриет Перселл. Это имя ему попалось в отчетах из полиции и отдела опеки, и он хотел узнать, не та ли это Харриет, о которой сплетничают медсестры. Я спросил, почему он обратился ко мне, а не к тебе, а он ответил, что было бы неразумно высказывать догадки, не получив подтверждения… — он криво усмехнулся, — от здравомыслящего человека.

— Фло, — выговорила я. — Это из-за Фло.

— Она в психиатрическом отделении, Харриет: два дня назад ее привезли туда сотрудники отдела опеки.

Колени отказались держать меня, я торопливо села и уставилась на него.

— Дункан, что с ней?

— Он не говорил мне, а я не спрашивал. Этого ординатора зовут Прендергаст, Джон Прендергаст, и он попросил передать тебе, что завтра весь день будет в отделении. Ему срочно надо поговорить с тобой.

Слезы покатились по мои щекам впервые с тех пор, как у меня забрали ангеленка. Будь Дункан или Тоби со мной наедине, они попытались бы утешить меня. Но они стесняли друг друга, и потому я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Мужчины ушли.

Я услышала, как Тоби негромко сказал Дункану, прикрывая дверь:

— Чертовски жаль, что никому из нас не досталось и десятой доли ее любви к ребенку!

Ангеленок, ангеленок, скоро ты будешь дома! Теперь, когда я тебя нашла, нас ничто не разлучит. Отдел опеки направил тебя в мою больницу, а оттуда до дома гораздо ближе, чем от Ясмара.

Вторник

21 февраля 1961 года

Психиатрические отделения в больницах общего профиля появились сравнительно недавно. Да и то в больших больницах при медицинских институтах. Хронических эпилептиков, больных сифилисом в третьей стадии, пациентов со старческим и другими видами слабоумия держат отдельно, в Каллан-Парке или Глейдсвилле. А у наших пациентов нет выраженных органических повреждений мозга, они в основном страдают шизофренией и маниакальными психозами, хотя в психиатрии я не сильна. Однажды к нам на флюорографию приводили девушку с нервной анорексией — этим мое знакомство с больными психиатрического отделения исчерпывается.

Психиатрическое отделение занимает целый новый корпус, единственный, где нет стеклянных панелей в алюминиевых рамах. Здание возведено из красного кирпича, окон в нем немного, на каждом — решетка. Есть несколько всегда запертых двустворчатых стальных дверей для персонала, но вход только через одну — тоже стальную, со стеклянной панелью толщиной в дюйм, армированной стальной сеткой. Подойдя к двери после работы, я заметила, что на ней два замка. Войти в здание было нетрудно — требовалось только одновременно повернуть обе ручки, но как только дверь закрылась за мной, я поняла: чтобы выйти отсюда, мне понадобятся два разных ключа. Наверное, в тюрьмах такие же замки.

В отделении работают кондиционеры, обстановка успокаивает. Как местному персоналу удалось выпросить у старшей сестры-хозяйки все эти яркие, сочные краски и ткани? Очень просто: перед психами пасует весь мир, и сестра-хозяйка в том числе. С душевнобольными мы не в силах справиться потому, что их не вразумишь. От этой мысли становится страшно. Каждый из четырех этажей корпуса — обособленная территория. На первом — лаборатории и кабинеты, на втором — пациенты-мужчины, на третьем — женщины, на самом верхнем — дети. Секретарь в приемной позвонила доктору Джону Прендергасту и сообщила мне, что он встретит меня у лифта на четвертом этаже.

Прендергаст — человек, похожий на огромного плюшевого мишку с курчавыми каштановыми волосами, серыми глазами и сложением регбиста. Он провел меня к себе в кабинет, усадил и сам сел за стол — любого визитера обескуражит такая преграда. Даже пока мы обменивались любезностями, я поняла, что он парень не промах, а его мягкость и флегматичность обманчивы. «Нет, тебе меня не одурачить, — думала я. — Я не только психически здорова, но и умна. В твоем арсенале нет оружия, с которым ты можешь застать меня врасплох».

— Итак, о Флоренс… или, как вы зовете ее, Фло, — начал он.

— Фло — так звала ее мать. Насколько мне известно, Фло — полное имя. А Флоренс — выдумка отдела опеки.

— А вы недолюбливаете отдел опеки, — заметил он тоном утверждения, а не вопроса.

— У меня нет причин любить его, сэр.

— В отчетах сказано, что ребенок запущен. С ним жестоко обращались?

— О Фло заботились, с ней никогда не обращались жестоко! — возмутилась я. — Мать называла ее ангеленком и любила больше жизни. Да, миссис Дельвеккио-Шварц не принадлежала к числу ортодоксальных матерей, но была очень заботлива и ласкова с девочкой. Просто Фло не такая, как большинство детей.

После этой вспышки я заставила себя успокоиться, держать себя в руках и быть начеку. Я рассказала Прендергасту о жизни Фло, о равнодушии к материальным удобствам, об опухоли мозга и странной внешности ее матери, о том, как Фло появилась на свет на полу в уборной, принятая поначалу за боль в животе, о враче, который прописал гормоны, после чего и родилась Фло.

— Почему Фло перевели в Королевскую больницу? — спросила я.

— У нее подозревают психическое расстройство.

— И вы этому верите? — воскликнула я.

— Подобных суждений я не высказывал, мисс Перселл. Думаю, пройдет еще немало времени, прежде чем мы хотя бы приблизительно поймем, что с Фло, выясним, насколько повлияло на ее нынешнее состояние увиденное преступление и насколько — жизнь до него. Она говорит?

— Никогда, сэр, ее никто не слышал, хотя мать утверждала, что она говорит. Я обнаружила, что центры чтения у нее в мозгу или серьезно повреждены, или отсутствуют.

— Какой она ребенок? — с любопытством спросил врач.

— Очень восприимчивый к чужим эмоциям, чрезвычайно умный, удивительно милый и ласковый. Убийцу матери она так боялась, что при каждом его появлении пряталась под диваном, хотя его не считал опасным никто, кроме меня.

И так далее, и тому подобное — что-то вроде дуэли на рапирах. Врач понимал, что я рассказываю ему не все, а я знала, что он расставляет для меня капканы. Тупик.

— В отчетах полиции и отдела опеки сказано, что во время убийства матери Фло была в комнате. После того как убийца и жертва умерли, девочка осталась в той же комнате, не пытаясь позвать на помощь. Она макала пальцы в кровь и рисовала на стенах, — сообщил врач, нахмурившись и ерзая в кресле, но не спуская с меня глаз. — Вас, похоже, совсем не удивляет, что Фло пачкала стены. Почему?

Я недоуменно уставилась на него.

— Потому что она всегда рисует, — объяснила я.

— Рисует?

А-а, вот оно что! И дом, и ребенка они сочли вопиюще запущенными, поэтому о каракулях на стенах даже не упомянули! Не поняли, как это важно.

— Фло изрисовала все стены, — объяснила я. — Мать не запрещала ей, рисование на стенах было любимым и практически единственным занятием девочки. Вот почему рисунки кровью меня не удивляют.

Он хмыкнул и поднялся.

— Хотите увидеться с Фло?

— Вы еще спрашиваете!

Мы вышли в коридор, врач отпер дверь в другой мир, с решетками на окнах. Благодаря новым препаратам, успешно подавляющим агрессивность, дополнительные меры безопасности стали излишними.

— В больницах общего профиля правила трудно изменить, — вздохнул врач. — В Королевской больнице принца Альфреда от замков уже отказались, значит, скоро их не будет и здесь, у нас.

Фло поместили в отдельную маленькую палату, к ней приставили сестру, которая, судя по табличкам, имела не только общую медицинскую, но и психиатрическую подготовку. Мой ангеленок тихонько сидел на кровати, такой маленький и худой в куцей больничной рубашонке, что я чуть не расплакалась. С ужасом я заметила, что на ее плечиках застегнут плотный холщовый лифчик, к которому прикреплены кожаные ремни. От них под кровать тянулись прочные веревки такой длины, что Фло легко могла сесть или лечь, но не встать на ноги.

Я замерла.

— Почему на Фло смирительная сбруя?

Не ответив, Прендергаст подошел к кровати и опустил решетчатый бортик.

— Привет, Фло, — улыбнулся он. — Я привел тебе особенную гостью.

Громадные печальные глазищи изумленно раскрылись, похожие на розовый бутон губы растянулись в широкой улыбке, Фло протянула ко мне обе руки. Я почти упала на матрас, крепко обняла Фло и покрыла поцелуями ее личико. Ангеленок, мой ангеленок! Она тоже целовала меня в ответ, гладила по лицу, льнула ко мне и заглядывала в глаза. Вот тебе, получай, чертов доктор Прендергаст! Никому и в голову не придет сказать, что Фло не рада меня видеть!

Долгое время я могла думать только о том, какое это счастье — обнимать мою девочку. Но потом присмотрелась и заметила синяки. Все руки и ноги Фло были усеяны огромными сине-черными пятнами.

— Ее били! — воскликнула я. — Кто? Кто посмел? Я подам в суд на весь отдел опеки!

— Тише, Харриет, успокойтесь, — ответил Прендергаст. — Это сделала сама Фло — и здесь, и в детском приюте. Поэтому ее и привязали к кровати. Вы не поверите, но это крошечное существо рвет в клочья смирительные рубашки — и не один раз, а десяток. Нам не оставалось ничего другого, кроме как связать ее кожаными ремнями и веревками.

— Но зачем ей это? — с недоверием спросила я.

— Мы думаем, она пытается сбежать. Едва вырвавшись на свободу, Фло буквально бросается на ближайший предмет. Я своими глазами видел, как она билась о стену, точно пушечное ядро. Боли она будто не чувствует. В детском приюте она выбила телом стекло в двери. Поэтому ее и прислали сюда. Мы не понимаем, как она до сих пор не погибла и ничего себе не сломала, но рваных ран она нанесла себе множество. — Красивыми пальцами большой ладони он слегка приподнял рубашку Фло, и я увидела аккуратные швы на обоих бедрах девочки. — Помогают или прочные привязи, или сильные успокоительные, а их мы недолюбливаем. Конечно, персоналу удобно, но симптомы смазываются и затрудняют диагноста су.

— А низ живота?.. — прошептала я, заметив, что швы уходят под подол рубашки.

— Увы, тоже весь в швах. Мы приглашали для консультации пластических хирургов, но, по их мнению, швы прекрасно заживают. Тот специалист из больницы принца Альфреда, который накладывал их, проделал блестящую работу.

— Принца Альфреда? Значит, Фло держали в Ясмаре, — заключила я.

— Этого я не говорил и не скажу.

— Тогда почему Фло не оставили в психиатрическом отделении там же, где зашивали?

— Мест не было, — просто объяснил он. — И потом, у нас детям лучше.

— Так или иначе, ясно одно, — победоносно заключила я. — Фло умеет добиваться того, что ей нужно, а ей нужна я. Она готова даже пожертвовать собой, лишь бы мы снова были вместе. Это о многом говорит.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Да, вы определенно ей нужны. Вы не могли бы уговорить ее не так буйствовать?

Я усмехнулась:

— Даже не мечтайте!

— Но почему? — возмутился он.

— Потому что не хочу. С чего вдруг мне помогать вам обломать ее? Чтобы вы снова отправили ее в Ясмар? Фло моя. Если бы ее мать могла говорить, она бы так и сказала. Поэтому я и добиваюсь опеки.

— Вы молоды и одиноки, мисс Перселл. Вам никогда ее не отдадут.

— Это я уже слышала. Но какое мне дело? Я заберу Фло, и все. — Я улыбнулась девочке. — Правда, ангеленок?

Фло закрыла глаза, сунула пальчик в рот и замурлыкала.

Мне позволили пробыть с ней полчаса, хотя Прендергаст все это время наблюдал за мной — видно, пытался понять, что я скрываю. Хитрый жук, он понял, что меня голыми руками не возьмешь. Давай, напрягай извилины! Тебе меня все равно не раскусить. Мать Фло была права: я крепка, как старый эвкалипт.

Выбираясь из-за стойки, чтобы выпустить меня из здания, секретарь протянула мне запечатанный конверт.

— Это оставил для вас доктор Форсайт, — без малейших признаков любопытства сообщила она. Как пациентка, которую держат на хлорпромазине. Может, так и есть.

В записке говорилось, что Дункан будет ждать меня в кофейне у железнодорожной станции в районе Секьюлар-Ки в шесть часов. Значит, через час. Я решила пройтись, продлить упоительное ощущение радости. Да, Фло пока не со мной, но зато я знаю, где она. Теперь отдел опеки поймет, что со мной надо считаться, хе-хе. Я нужна Флоренс Шварц! Даже если ее отошлют обратно в приют, мне никто не помешает видеться с ней! Доктор Джон Прендергаст любит совать нос в чужие дела, но в его отчете будет черным по белому написано, что Флоренс Шварц эмоционально зависима от двадцатидвухлетней старой девы, вынужденной зарабатывать себе на жизнь. И пусть серые духи зла попробуют с этим поспорить, хе-хе!

Когда я добрела до непримечательного района железнодорожной станции, я вдруг поняла, что ждала этого с того самого дня, когда смотрела в Шар. Значит, в этом и заключается дар прорицателя? Неужели он ничего не видит, а концентрирует психическую энергию на том или ином предмете, меняя последовательности событий? Неожиданная мысль.

Входя в кофейню, я не думала о Дункане. И даже не совсем понимала, что я здесь делаю. Затем из-за громоздкой кофеварки вышел Дункан, довольно улыбнулся мне и помог сесть. Как только я уселась, он взял меня за руку и поцеловал ее, глядя на меня с такой любовью, что я сразу растаяла. Его взгляд неизменно действовал на меня. Жаль, что он раб условностей.

— Какая досада, — произнесла я, все еще размышляя о Фло и Хрустальном Шаре, — что человеку нельзя разорваться надвое. Та половина тебя, которая нужна миссис, бесполезна для меня, а половина, которую ценю я, не нужна твоей миссис. Но я уже поняла: это вечная проблема отношений мужчин и женщин. Мы хотим лишь одну половину.

Он ничуть не обиделся, наоборот, усмехнулся.

— Чудесно видеть тебя в хорошем настроении, любимая, — нежно произнес он. — Даже если тебе достаточно одной восьмой части, можешь приступать к рассечению немедленно.

Я сжала его пальцы.

— Ты же знаешь, я не могу. Мне надо вести себя прилично, чтобы мне разрешили опекать Фло.

Только теперь мы заметили, что рядом стоит официантка и терпеливо ждет заказа. И слушает как завороженная.

— Прошу прощения, милая, — сказал ей Дункан и попросил принести два капуччино. Девушка упорхнула счастливая, точно папа римский удостоил ее личной аудиенции. Хорошие манеры Дункана действуют на женщин безотказно. И это доказывает, что мы не привыкли к такому деликатному обращению.

Я рассказала ему о Фло и докторе Джоне Прендергасте, и он внимательно, заинтересованно слушал. Я понимала, что ему нет дела до них, разве что хочется порадовать меня, но и на том спасибо.

— Ты выглядишь так, словно только что прошлась по раскаленным углям, — заметил он, когда я закончила рассказ. В мою ладонь он всматривался так, точно надеялся прочесть на ней отгадку. — Все время думаю о том, почему я посмотрел на тебя тогда и сразу влюбился? Мы встретились на пандусе всего на долю секунды, и я погиб. Потому, что ты из Кингс-Кросса? И живешь в жутком старом доме, кишащем тараканами, ходишь пешком, а не водишь машину, пьешь дешевый бренди, водишь дружбу со странными, необычно разодетыми, откровенно не похожими на остальных людьми?

— У тебя медовый язычок, красавчик, — усмехнулась я.

— Нет, что ты, — сразу ответил он и прихватил губами кожу на моей руке. — Вот если мы поедем к тебе, сразу станет ясно, где мед.

Принесли капуччино. Дункан улыбнулся официантке и поблагодарил ее — вторая аудиенция папы римского!

— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила я.

— Чтобы увидеться без помех, — ответил он. — Похоже, мистер Тоби Эванс занял мою территорию.

— Нет, у него есть своя, — ответила я, слизывая с ложки пенку. На меня снова нахлынуло счастье. — Ах, Дункан, как я рада, что нашла ангеленка!

— Как у тебя с деньгами? — спросил он.

— Прекрасно.

— Если понадобится, ты знаешь, к кому обратиться.

Но он понимал, что я не приму денег от него. И все-таки спасибо ему за предложение. Лишь теперь, пока мы пили капуччино в кофейне на окраине, я поняла, как стосковалась по Дункану.

Поднявшись, чтобы уйти, я наклонилась над столом и жадно поцеловала Дункана, он ответил на поцелуй и коснулся моей груди. Официантка смотрела на нас во все глаза, как на Хитклифа и Кэтрин.

— Я не смогу без тебя, — предупредил он.

— Вот и хорошо! — Я вышла, предоставив ему оплатить счет.

Когда я вернулась домой, все уже ждали известий о Фло. Поскольку в первые три месяца испытательного срока медсестер не назначают на ночные дежурства, Пэппи по вечерам бывала дома. Она приготовила целую гору китайской еды, которую мы перенесли в мансарду Тоби, как самую просторную комнату Дома, откуда к тому же открывался чудесный вид. Забавно: раньше Тоби передергивало при мысли о том, что кто-нибудь из гостей оставит на белоснежном полу резиновой подошвой черную отметину, поцарапает стол или нанесет еще какой-нибудь ущерб. Но в последнее время он заметно изменился, может, потому, что мы сами установили для себя правила, например, снимали обувь перед лестницей в мансарду и не предлагали помыть посуду. Думаю, дело в том, что даже Тоби скучает по миссис Дельвеккио-Шварц, хотя мы слышим ее смех каждую ночь.

Разумеется, все поняли, что я ни на шаг не приблизилась к возвращению Фло, зато теперь мы знали, где ее держат, и могли навестить ее. Я договорилась об этом с Прендергастом, который, конечно, пожелал присутствовать при встречах, чтобы заодно понаблюдать за нами и так далее. Но никто из нас не даст ему никаких поводов для сомнений, в этом я уверена. Мы, жители Кросса, умеем скрывать от властей свое истинное лицо. Никого не удивило то, что наш ангеленок разбил застекленную дверь и выжил, но когда я рассказывала о синяках Фло, Боб расплакалась. Ранимая душа. Клаус решил принести с собой в больницу скрипку и поиграть Фло, а я не стала отговаривать его: даже если врачи будут против, Клаус сумеет переубедить их, коснувшись смычком струн. Если бы не война, Клаус стал бы великим музыкантом. Но то, чего лишился мир, приобрели мы: у нас появился отличный товарищ. Такой, как все жильцы нашего Дома.

Собираясь вместе, мы не говорили только об одном — о будущем. Из отдела опеки, члены которой осмелели после двух бесплодных поисков завещания, прислали какого-то типа с проверкой. Он застал дома одну Пэппи и раскудахтался, узнав, что целых две квартиры и одна комната в Доме пустуют. А почему арендная плата такая низкая? Значит, не пройдет и двух месяцев, как в квартире на первом этаже, в комнатах Гарольда и миссис Дельвеккио-Шварц появятся новые жильцы. Разве отделу опеки объяснишь, во что превращаются нижние этажи домов в Кингс-Кроссе? Стало быть, опять Дом наводнят матросы. Джим уже беседовала об этом с адвокатом Джои, и та объяснила, что нашу арендную плату нельзя повысить без разрешения соответствующих органов, потому что эта плата была установлена самой хозяйкой еще много лет назад. Но нас тревожит в первую очередь то, что в Доме появятся чужие люди. Ведь мы живем в Кингс-Кроссе, местное жилье не назовешь квартирами, комнаты ужасны. Ниже всех стандартов! Вдобавок чертов отдел опеки получит шанс совать нос в нашу жизнь. А когда приберет наш Дом к рукам, то перевернет его вверх дном и наверняка потратит большую часть наследства Фло на перестройку и ремонт дома в соответствии с каким-нибудь указом, который сочтет подходящим. И наверное, запретит рисовать на стенах.

Все разошлись, лишь я медлила.

Тоби почти не говорил, только сидел на полу по-турецки и слушал, переводя взгляд с одного лица на другое. Его глаза казались почти красными — верный признак, что он еле сдерживается и что-то задумал. Думаю, причина тому — Фло. Да, Тоби всегда был добр к ней, но девочке не удалось подчинить его себе, как всех нас. Тоби устоял — может, потому, что он истинный австралиец. Подчиниться женщине? Ни за что!

— Ты не передумал сохранить комнату за собой? — спросила я, когда он приступил к мытью посуды.

Он стоял спиной ко мне.

— Нет.

— Тогда что тебя гложет?

— Ничего.

Я подошла поближе к раковине и встала, прислонившись к шкафу, чтобы видеть Тоби хотя бы в профиль.

— Неправда. Фло?

Он обернулся.

— До Фло мне нет дела.

— И это ужасно. А нам всем есть дело до нее. Тебя не волнует судьба сироты?

— Она испортит тебе жизнь, — сказал он, глядя в раковину.