И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

– Ошибаетесь, я совсем не склонен играть с вами в прятки Шульц. Вы нарушили слово офицера, наш уговор на Восточном фронте. Я приехал сказать вам, что тоже нарушу своё обещание и эту фотографию генерала Даниеля – вы узнаёте её? – немедленно передам куда следует.

– Я не нарушал договора! – глухо произнёс Шульц.

– А донос из Монтефлера в гестапо Сен-Реми кто писал? А донос в штаб корпуса в Лионе? – наугад прибавил Гольдринг. – Думаете, я не знаю? Я сам попросил командира нашей дивизии направить меня сюда, чтобы иметь возможность увидеть майора Шульца перед тем, как отправить его в гестапо. Согласитесь, это лишь совсем незначительная компенсация за те, правда, небольшие неприятности, которые я имел из-за вас… Но теперь они обернутся против вас. Ведь каждому ребёнку ясно, вы всё время стремились ликвидировать меня, чтобы замести следы своих собственных преступлений.

– Чего вы от меня хотите? – прохрипел Шульц, глаза его налились кровью, лицо пошло пятнами.

– От вас лично ничего! Пусть о вашей дальнейшей судьбе позаботится гестапо.

Шульц молчал. Согнувшись, приподняв плечи, пальцами рук вцепившись в колени, он напоминал зверя, готового прыгнуть на свою жертву, но зверя, рассчитывающего, хватит ли у него сил, чтобы победить.

– Кажется, всё ясно. Не смею больше надоедать вам, герр Шульц.

Генрих поднялся и направился к двери.

– Гольдринг! – вскочив на ноги, крикнул Шульц. Он стоял, заложив руки в карманы, насупившийся, злой.

– Вы что-то хотите мне сказать, майор?

– Я хочу предупредить, прежде чем я попаду в гестапо, ваша душа будет в аду! – голос Шульца был хриплым, словно после многодневного перепоя.

Гольдринг быстро приблизился к майору. Тот сунул пистолет в карман, но Генрих это заметил. Он схватил Шульца выше локтей обеими руками, с неожиданной силой поднял его и швырнул в кресло.

– Вы помните, Шульц, о нашем соревновании в стрельбе в тот день, когда вы подарили мне эту фотографию? Или вы хотите снова посоревноваться в меткости и быстроте?

– Сколько вы хотите за фото, Гольдринг?

– Остолоп! Я достаточно богат, чтобы купить вас со всеми вашими потрохами, а вы спрашиваете, сколько я хочу. Когда немецкий офицер нарушает слово чести, он смывает его собственной кровью! Но у вас, как у всякого труса, не хватит для этого мужества! Поэтому я считаю своим долгом, и, честно говоря, приятным долгом, помочь вам это сделать в присутствии работников гестапо. Они сумеют узнать о причинах вашего увлечения фотографией.

– Я с тех пор не занимаюсь фотографией.

Генрих засмеялся.

– И это снова говорит против вас, Шульц. Выходит, вы так дорого продали большевикам негатив плана операции «Железный кулак», что больше не нуждаетесь в деньгах. А напрасно! Вы, Шульц, могли бы здорово заработать у англичан и американцев. Они, наверно, не плохо заплатили бы вам за фотоплёнку Атлантического вала, хотя бы того участка, на котором расположена ваша дивизия. Уверяю, какой-либо десяток тысяч долларов вы бы получили. Или, может быть, у вас есть значительно больше? Я ведь плохо разбираюсь в ценах на шпионские информации и фотографии. Скажем, вот у вас висит карта… – Генрих подошёл к шторке, закрывавшей карту, и раздвинул её.

– Что это? А-а, план минных полей. Ну, за это вы могли бы получить не так уже много. Это чепуха… Но у адъютанта командира дивизии на Атлантическом валу есть вещи более интересные, чем карты минных полей.

Шульц подошёл к карте и задёрнул шторку.

– Гольдринг, клянусь честью офицера, что ни одним словом не напомню вам о своём существовании.

– Слово офицера? А оно есть у вас? Ведь вы же давали мне его там, в Белоруссии?

– Я боялся.

– А у вас были какие-либо основания думать, что я нарушу уговор?

Шульц не ответил.

– Вы его нарушили, вы и должны за это отвечать.

– Гольдринг! Умоляю вас, ну, всё, что хотите…

– А мне ничего от вас не надо. Все сведения о вооружении для меня готовит начальник штаба. Завтра я попрошу у командира дивизии пропуск, объеду участок, и задание моё будет выполнено. Чем же вы можете мне помочь?

– Вас могут не пустить на укреплённые пункты.

– Ну и чёрт с ними! Они меня мало интересуют. Скажу своему генералу, что не пустили. И всё.

– Я достану вам пропуск, дам вам карту минных полей, подготовлю все нужные документы. Вы можете поехать в Сен-Назер, я дам вам адрес, где можно развлечься, а я тем временем всё сделаю для вас.

– И вот такими мелочами вы хотите купить моё молчание, Шульц?

– Гольдринг! Герр фон Гольдринг! Я знаю, что это не то, что может вас удовлетворить, но клянусь: я больше нигде никогда не обмолвлюсь о вас! Клянусь, ваши подозрения не имеют ни малейшего основания, ваша совесть может быть совершенно спокойна. Это фото просто фатальное совпадение обстоятельств. И я смогу доказать, что я ни в чём не повинен. Но одно то, что меня возьмут в гестапо, испортит всю мою карьеру.

Генрих сделал вид, что задумался.

– Ладно, Шульц. Сегодня вы покажете мне укрепления, вечером мы у генерала, а завтра, после того как я получу документы, мы выедем вместе в Сен-Назер и немного развлечёмся. Кстати, завтра суббота, и вам легко будет отпроситься у генерала на несколько часов, чтобы проводить дорогого друга, вместе с которым вы воевали на Восточном фронте.

Странное выражение промелькнуло на лице Шульца.

– О, конечно отпустит, – очень охотно согласился он, и это насторожило Генриха.

– Вот вам мои документы, оформляйте пропуск и поедем осматривать участок. Я буду ждать вас в беседке у штаба.

Генрих был уверен – Шульц пойдёт на всё, только бы убрать его со своего пути. Но по дороге он этого не сделает, ведь в штабе знают, с кем поехал Гольдринг, к тому же они всё время будут на людях. Шульц подождёт более удобного случая. А он может представиться лишь завтра, когда они останутся вдвоём в Сен-Назере. Что ж, посмотрим, кто кого?

– Можно ехать, – оповестил майор, появляясь у входа в беседку. У подъезда стояла машина, но водителя не было видно.

– Мы поедем без шофёра? – спросил Генрих.

– Я сам поведу, – бросил Шульц.

Выехав из лесу, машина медленно двинулась вдоль берега.

– Так где же этот самый прославленный Атлантический вал? – позевывая спросил Генрих.

– Никакого вала, конечно, нет, по крайней мере на нашем участке. Дивизия растянулась на сорок два километра, на протяжении которых есть три отлично укреплённых пункта. Сейчас мы побываем на одном из них. Остальные – точная копия того, что мы увидим. Между ними минные поля.

– Но ведь наши газеты твердят о неприступности…

Шульц криво усмехнулся.

– Когда ваша дивизия передислоцируется сюда, сами увидите.

Минут через десять машина остановилась. Генрих удивлённо осмотрелся. Никаких укреплений он не заметил.

– Вы, майор, кажется, шутите?

– И не думаю! Вы видите эти сетки? Приглядитесь к ним.

У самой воды замаскированные густыми сетками под цвет листвы тянулись три ряда противотанковых дзотов из толстых тавровых балок. Генрих рассмотрел всё лишь после того, как Шульц обратил на них его внимание. За укреплениями тянулись замаскированные контрэскарпы, а за ними врытые в землю железобетонные огневые точки с амбразурами или подвижными бронированными куполами. У каждой точки глубоко в земле были расположены прочные казематы в несколько этажей. Там жили солдаты, находились продуктовые склады, погреба с боеприпасами и запасным оружием, резервуары с водой. Каждому командиру роты подчинено от шести до восьми таких точек. В подземном каземате ротного пункта был установлен перископ и на стене висела карта, которая давала точное представление о всём участке, отведённом данной роте. На ней обозначены огневые точки, сектор обстрела каждой из них, минные поля и проходы в них, указано количество солдат и боеприпасов.

За первой линией огневых точек пролегала вторая, более мощная, а за ней третья, самая мощная. Все три линии были отделены друг от друга минными полями.

Генрих побывал на нескольких укреплённых точках, а потом предложил Шульцу ограничиться лишь ротными командными пунктами.

Чтобы никто не понял, что возможна передислокация дивизии, Шульц, знакомя Гольдринга с командирами рот, рекомендовал его как представителя штаба корпуса. Генрих заводил с командирами оживлённую беседу, рассказывал утешительные новости о Восточном фронте, которые он якобы получил в штабе корпуса. Рассматривая карту укреплённого района, он то восторгался точностью обозначений, то делал беглые замечания. Командирам рот очень понравился этот весёлый, остроумный офицер, который так непринуждённо держал себя. И никому не показалось странным то, что он всё время держит левую руку у борта мундира, никто не догадывался, что из самой обычной петли выглядывает замаскированный в пуговице автоматический фотоаппарат.

Лишь в семь часов вечера, осмотрев все три укреплённых района, вконец усталые, Шульц и Гольдринг вернулись в штаб дивизии.

– Вы довольны, барон? – спросил Шульц, когда они умылись с дороги.

– Честно говоря – нет. Я надеялся, что тут сооружена настоящая неприступная крепость, а увидел лишь разрозненные укрепления, которые противник может легко блокировать.

– А вы обратили внимание, что между каждым районом налажена взаимосвязь, которая делает их более мощными, чем это кажется на первый взгляд?

– Я не такой большой специалист по фортификационным сооружениям, чтобы мои домыслы имели какую либо ценность. Я рад, что смогу обо всём информировать генерала Эверса, а выводы пусть делает сам.

Прибыл вестовой и пригласил Гольдринга и Шульца к генерал-майору Толле. Уставшему после осмотра укреплённого района Генриху больше всего хотелось отдохнуть, и он в душе проклинал гостеприимство генерала. Тем более, что совсем не надеялся узнать от него что-нибудь новое и интересное. После сегодняшней поездки все секреты Атлантического вала буквально лежали у Генриха в кармане, зафиксированные на особо чувствительной микропленке. Но отказаться от приглашения было неудобно.

Толле встретил гостей очень приветливо. Он заранее подумал об ужине, о подборе вин, и беседа за столом завязалась живая, непринуждённая – дома генерал держал себя как радушный хозяин, и только хозяин. Говорили больше всего о России. Перед отправкой на Восточный фронт генерал хотел как можно лучше ознакомиться с этой совершенно загадочной для него страной. Он засыпал Генриха бесчисленными вопросами, ответы на них выслушивал с большим вниманием. Особенно интересовали генерала вопросы, связанные с жизнью и бытом народов Советского Союза, типичными чертами характера русских, украинцев, белорусов. В этом, как он считал, лежал ключ, которым можно было объяснить все неудачи немецкой армии на Восточном фронте.

– Мы вели себя лишь как завоеватели, а завоеватель, если он хочет удержаться на захваченной территории, должен быть и дипломатом-психологом, – резюмировал свою мысль Толле.

Себя он, очевидно, считал тонким дипломатом и человеком широкого кругозора. Впрочем, все его замечания и высказывания свидетельствовали об уме хоть и пытливом, но ограниченном. И Генрих не без злорадства думал о том, как быстро рассеются все иллюзии генерала, когда он столкнётся на Восточном фронте с населением оккупированных гитлеровцами территорий.

В самом конце ужина генерал сообщил Гольдрингу и Шульцу совершенно неожиданную для них новость:

– А знаете, герр фон Гольдринг, вам придётся заехать в штаб нашего корпуса в Дижон.

– Но материалы, нужные мне, уже приготовлены. По крайней мере оберст Бушмайер уверил меня, что завтра утром он мне их вручит. Официально заверенные и подписанные. Неужели снова какая-то задержка?

– Нет, нет, с нашей стороны никаких задержек. Вы действительно в девять утра получите всё, как было обещано. Но в Дижон всё-таки придётся ехать. Дело, видите ли, в том, что в своё время я подал проект реконструкции первой линии укреплений. Если этот проект будет принят, тогда в данных, которые вы получите у нас, придётся кое-что заменить, учтя те поправки, которые, безусловно, возникнут в связи с реконструкцией. Нам перед отъездом на Восточный фронт тоже, вероятно, заменят часть оружия. И тогда мы сможем кое-что оставить вашей дивизии. Всё это надо выяснить. Я думаю, что завтра, получив от нас все материалы, вы с майором Шульцем выедете в Дижон и там окончательно уточните эти вопросы. Надеюсь, вы не против провести ещё один день в компании друга?

Генрих молча поклонился в знак согласия.

– А вы, майор?

– Я буду счастлив пробыть в компании герра Гольдринга как можно дольше! – радостно ответил Шульц.

«Шульц явно обрадовался, услышав предложение Толле, – думал Генрих, уже лёжа в постели. – Может быть, во время осмотра укреплений он что-нибудь заметил? И хочет в штабе корпуса, где у него могут быть связи, прижать меня к стене? Нет, навряд ли! Шульц не пошёл бы на такой риск – выпустить меня отсюда со всеми секретами Атлантического вала. Ведь по дороге я могу удрать. А он сам возил меня по валу, сам добывал пропуск. А что, если вернуть ему это фото с генералом Даниелем и мирно распрощаться? До тех пор, пока я не передам плёнку? Но, получив фото, он почувствует, что руки у него развязаны, и немедленно поведёт борьбу со мной, своим заклятым врагом, открыто, не прячась за анонимками. Так я не уменьшу, а увеличу опасность. Меня могут задержать в дороге, и тогда… Нет, остаётся единственный выход: единоборство с Шульцем, из которого надо обязательно выйти победителем».

На следующий день Генрих и Шульц были уже в Нанте. Тут они должны были пересесть в другой поезд, чтобы ехать на Дижон.

Выяснилось, что поезда придётся ждать до вечера.

Обедали и ужинали они вместе, за одним столом. И если бы кто-либо следил за их поведением, он бы непременно подумал – «Вот друзья, которые готовы всё отдать друг другу». Так щедро угощали они друг друга яствами, напитками, десертом. Но больше всего напитками.

Шульц, тот самый Шульц, который долго ощупывал, словно лаская на прощание, каждую марку перед тем, как её потратить, который прятал в самые укромные места каждый франк, этот Шульц сегодня для барона Гольдринга не жалел ничего: он заказывал вина лучших марок, угощал самым дорогим коньяком, обнаружил неплохое знание ликёров. Беспокоило майора Шульца то, что его друг пил мало и лишь пригубливал то рюмку, то бокал.

Барон фон Гольдринг, как всегда, был щедр и гостеприимен.

– И давно вы так умеренны, герр Шульц? – поинтересовался Генрих, заметив, что майор отпивает дорогое вино чересчур маленькими глоточками.

– С того времени, как мы с вами расстались ещё на Восточном фронте. Я дал себе слово не пить до победы Германии, – пояснил майор, хотя его покрасневший, покрытый синими прожилками нос и мешки под глазами красноречиво свидетельствовали, что Шульц никогда не был сторонником сухого закона.

В купе неразлучные друзья тоже ехали вместе и только вдвоём. Шульц пообещал проводнику немалое вознаграждение, если тот не пустит к ним никаких пассажиров.

– По крайней мере мы сможем спокойно отдохнуть, – довольно сказал Шульц. – Я, знаете, фон Гольдринг, люблю ездить один, всю дорогу сплю. В конце концов путешествие в вагоне – это тот же отдых.

– Совершенно с вами согласен, Шульц, – кивнул Гольдринг, удобно устраиваясь на своём месте.

Генрих закрыл глаза и, расстегнув ворот сорочки, откинулся на подушки. Шульц сделал то же самое.

Минут через пять послышалось ровное, спокойное дыхание обер-лейтенанта. Хорошо натренированное дыхание ничем не выдавало, что Гольдринг не спит, а из-под неплотно прикрытых век внимательно наблюдает за своим визави. Вот у Шульца веки дрогнули раз, второй, стали заметны щёлочки глаз. Его напряжённый взгляд ощупывает лицо Генриха в поисках того размягчения мышц, которое говорит о том, что сон сморил человека.

Генрих раскрывает глаза, потягивается и зевает во весь рот.

– Чёрт побери, спать хочется, а чувствую, что не засну! – жалуется он Шульцу, который делает вид, что тоже только что проснулся.

– А вы разденьтесь, сбросьте мундир, – советует тот.

– А почему вы не спите, почему не раздеваетесь?

– Я привык спать и одетый, и сидя, и даже стоя, – ответил Шульц, закрывая глаза.

И снова долгое молчание, во время которого каждый из спутников сквозь неплотно прикрытые веки внимательно следит за другим. К Генриху подкрадывается расслабленность, предвестница сна. Нет, он сегодня не имеет права на сон! Чересчур усиленно, не жалея затрат, угощал его сегодня Шульц! Да и дышит майор очень тихо, неровно, а хвастался, что хорошо спит в дороге.

Генрих поднимается и нажимает кнопку звонка.

– Чашку крепкого чёрного кофе, – приказывает он проводнику, когда тот появляется в дверях.

– Барон, что вы делаете! Кофе на ночь! – голос Шульца звучит взволнованно, даже умоляюще.

– Понимаете, майор, я себя знаю: если сразу не усну, а так дремлю, как сейчас, ночь всё равно испорчена. Лучше уж выпить кофе и совсем прогнать сон.

– Выпейте снотворного.

– У меня нет, это раз, и не люблю – это два.

– У меня есть люминал, – охотно предлагает Шульц.

– Люминала я никогда не употребляю, от него утром очень тяжёлая голова.

Проводник принёс чашку чёрного кофе и молча поставил на стол.

– Принесите и мне, – приказал Шульц.

– Герр Шульц, ведь вы только что предостерегали меня против кофе.

– Было бы не по-товарищески оставить вас одного и спать.

– Ну что за условности!

Шульц, не отвечая, маленькими глоточками отхлёбывал принесённый проводником кофе.

Генрих пьёт медленно, сделав глоток, он выдерживает длинную паузу и с большим интересом читает маленький томик Мопассана. У Шульца книги нет. Ему явно не по себе. Кофе уже выпит, и майору нечего делать.

– У вас, барон, нет чего-нибудь почитать?

– К сожалению.

Снова длинная пауза.

Генрих кладёт книгу на столик и выходит из купе. С минуту он стоит в коридоре, потом чему-то улыбается и идёт в туалетную комнату. Слушает. Ничего. Но вот послышались шаги. Кто-то дёрнул ручку. Генрих слышит хрипловатое, с присвистом, дыхание Шульца.

Генрих ждёт минуту, вторую, третью… Наконец выходит. Под дверью стоит Шульц.

– Вы на диво компанейский попутчик. – Генрих идёт в купе.

Шульц входит в туалет и мигом возвращается. Следом за ним идёт проводник, чтобы забрать пустые чашки.

– Чашку кофе! – приказывает ему Шульц.

– И мне! – прибавляет Генрих.

Проводник с удивлением глядит на офицеров и молча выходит. Шульц сидит, низко опустив голову на руки.

– Может быть, почитаете вслух? – спрашивает он Гольдринга.

– Меньше всего я пригоден для роли чтеца.

Шульц отодвигает занавеску на окне и сквозь щёлочку смотрит в ночную темень. Генрих выключает свет.

– Что вы делаете? – вскрикивает Шульц и отступает от окна.

– Ночью не советуют открывать шторы. Ведь среди маки есть отличные стрелки, герр Шульц.

Майор сердито задёргивает штору.

– Вы собираетесь всю ночь не спать? – наконец не выдерживает Шульц, заметив, что часы показывают уже четверть третьего.

– Да!

– Почему?

– Именно потому, что вы слишком интересуетесь этим, майор.

Шульц тяжело вздыхает и откидывается на спинку сиденья. В это время в вагоне слышится такое знакомое и такое тревожное: ку-ку-ку! ку-ку-ку! В поезде, где всё притаилось, слышен голос диктора. «Внимание! Эскадрилья англо-американской авиации со стороны Ла-Манша пересекла воздушную границу Франции»

Генрих надевает фуражку, прячет полевую сумку на грудь, под мундир. Он глядит на Шульца и перехватывает его сосредоточенный, насторожённый взгляд. Очевидно, какая-то мысль запала в голову майора. Глаза его неожиданно начинают блестеть.

– Внимание, внимание! Эскадрилья направляется прямо на Дижон. Поезд останавливается. Всем выйти из вагонов и залечь вдоль железнодорожного полотна! – приказывает диктор.

Все пассажиры быстро выходят из своих купе. Колеса поезда скрипят, вагон дёргается.

Генрих подбегает к выходу и чувствует на своей шее горячее дыхание Шульца. Тогда он поворачивается и отступает в сторону.

– Вы – старший, вам выходить первому.

– Вы – гость.

Невзирая на серьёзность обстановки, Генриха начинает разбирать смех. Схватив Шульца за руку, он вместе с ним выпрыгивает из вагона. Оба бегут вдоль колеи, всё ещё держась за руки, нога в ногу, потом скатываются с насыпи. И залегают в овражке, головами друг к другу. Слышен гул авиамоторов. Он нарастает, увеличивается.

Небо уже сереет, и Генрих поднимает голову, чтобы взглянуть вверх. В этот момент его взгляд падает на руку Шульца. Она на кобуре.

– Герр Шульц! Вы, кажется, собираетесь пистолетными выстрелами отгонять вражеские бомбардировщики? – в голосе и на лице Гольдринга нескрываемая издёвка.

– Нет, барон, я собираюсь стрелять в вас! – скрипит Шульц и выхватывает пистолет из кобуры. Слышен свист авиабомб, он заглушает все звуки.

Утром, придя в штаб, генерал-майор Толле удивлённо взглянул на дежурного, который, скорбно склонив голову, протягивал ему какую-то телеграмму. Генерал вначале ничего не понял. Лишь прочитав телеграмму вторично, он понял её смысл.

«Сегодня на рассвете во время налёта вражеской авиации погиб ваш адъютант и мой старый друг майор Шульц. Искренне сочувствую. Обер-лейтенант барон фон Гольдринг».

Толле набожно перекрестился.

Далёкие отзвуки больших событий

С конца января до начала июля 1943 года бодрый голос диктора передавал одни и те же сводки: о сокращении линии фронта, о переходе на заранее подготовленные позиции, об оставлении по тактическим соображениям того или иного населённого пункта на Восточном фронте. Эти сообщения, рассчитанные на невежд, не могли скрыть правды от таких людей, как генерал Эверс или его учитель и друг генерал-фельдмаршал Денус. Да не только от них! На советах в штабе оккупационных армий неизменно подчёркивалось, что события на Восточном фронте вызвали небывалую активность сторонников движения Сопротивления. Для каждого, кто хотл и умел объективно мыслить, было понятно: каким бы бодрым тоном ни говорил Геббельс, как бы ни словоблудили комментаторы, а после разгрома немецкой армии на берегах Волги миф о её непобедимости был развеян. Вера в непогрешимость фюрера пошатнулась. Ни Денус, ни Эверс не были предубеждены против Гитлера. Если бы наступление его армий шло таким же неудержимым потоком, как до разгрома под Москвой или на берегах Волги, то они, забыв о своей обиде, о своих бывших опасениях, восторженно кричали бы «Хайль!» и обожествляли бы фюрера. События на Восточном фронте их немного отрезвили, а когда кампания в России развернулась так, как они и предвидели ещё до войны с Советским Союзом, оба прозрели окончательно. Фюрер поставил Германию на край пропасти, в которую она вот-вот скатится.

И всё же все попытки старого генерал-фельдмаршала создать среди высшего немецкого командования организацию своих единомышленников, которые активно взялась бы за спасение Германии от того, кто был её самым большим горем, до сих пор натыкались на непреодолимые трудности. И дело заключалось не только в смертельной опасности, которая, понятно, угрожала каждому, кто бы согласился вступить в такую организацию. Иные причины заставляли даже противников Гитлера, среди высшего командования армии, уклоняться от активных действий против него. Одной из таких причин были упорные ссылки на какие то переговоры гитлеровских представителей с правительствами Великобритании и Америки. Переговоры затянулись надолго, но всё же дали положительные результаты – два года как продолжается война на Востоке, а второй фронт всё ещё не открыт. Против такого бесспорного факта у старого фельдмаршала аргументов не было. Второй причиной была вера в то, что летом 1943 года произойдёт перелом на Восточном фронте. Эта вера поддерживалась как официальными обещаниями ставки о реванше за Сталинград, так и слухами о какой то грандиозной операции, которую подготовляет генеральный штаб этим летом против советских армий.

Начала этой операции ждали все: как сторонники, так и недруги фюрера. Теперь каждому было ясно, что теория блицкрига провалилась, война затянулась сверх всех ожиданий, и силы Германии таяли. Необходима блистательная победа, которая не только восстановила бы престиж немецкой армии – подняла дух в войсках, – а и родила бы веру в близкий и обязательно победоносный конец войны.

Но прошёл май, прошёл июнь, а обещанная на Востоке операция всё не начиналась. Напрасно генерал Эверс почти не выключал радиоприёмника. Целые дни, с утра до позднего вечера, из него доносились лишь звуки военных маршей.

Утром 5 июля передача началась необычно: вначале зазвучали фанфары. Их резкий, громкий звук неожиданно нарушил утреннюю тишину квартиры. Генерал Эверс, который брился в эту минуту, чуть не порезался. Не вытирая мыльной пены, с бритвой в руке генерал подбежал к приёмнику. Да! Долгожданная операция началась!

Захлёбываясь, словно опережая друг друга, дикторы спешили оповестить, что сегодня на рассвете, в четыре часа тридцать минут, по приказу фюрера победоносные войска фатерланда неудержимым потоком ринулись на позиции противника, взяв направление на Курск…

Взглянув на карту, где были обозначены линии фронтов, Эверс довольно улыбнулся: да, именно здесь, как он и думал, нужно начинать операцию, если конечной целью является дорога на Москву.

Уже одно то, что не были скрыты ни цель, ни размах операции, говорило само за себя: высшее командование уверено в успехе.

Эверс позвонил в штаб, приказал дежурному оповестить офицеров, что они сегодня должны явиться в парадных костюмах, при всех орденах и медалях. Потом взял листок бумаги и составил план доклада об исторической важности начатой операции. С этой речью генерал решил выступить в казино перед офицерами.

Но произнести эту речь Эверсу не удалось. За полчаса до того как он собирался ехать в штаб, дежурный сообщил по телефону:

– На семнадцатый пункт налетел большой отряд маки, который старается прорваться к охраняемому объекту. Обер-лейтенант Фауль просит немедленно помощи. Имеющимися силами отбиться не может.

Это сообщение было настолько неожиданным, что генерал растерялся. Он привык к тому, что каждый день маки совершали нападение в населённых пунктах, то на патрулей, то на офицеров, но, чтобы большим отрядом они начали бой на укреплённом пункте, такого ещё не бывало.

Усадив две роты на автомашины, генерал в сопровождении начальника штаба, Лютца и Гольдринга помчался в Понтею, чтобы самому руководить операцией. Но солдаты, прибывшие на помощь Фаулю, даже не вступили в бой им пришлось выполнить обязанности простых могильщиков, потому что весь гарнизон штуцпункта вместе с обер-лейтенантом Фаулем погиб. Эсэсовская часть, охранявшая вход в туннель, не могла оказать помощь – маки не пожалели мин, чтобы завалить туннель или по крайней мере вход в него.

Итак, произошло невероятное – уничтожен укреплённый пункт, погиб весь гарнизон, а командир дивизии не может известить штаб корпуса о подробностях боя. Он не знает ни численности отряда, напавшего на штуцпункт, ни как были вооружены маки, ни куда исчезли.

На этом не закончились неприятности сегодняшнего дня. Не успели солдаты похоронить убитых, как из штаба приехал мотоциклист с новым известием: маки напали на взвод егерей, которые вместе с эсэсовцами охраняли перевал, перебили охрану и заставили её отступить с гор.

Это уже было похоже на войну. Оставив гарнизон на разрушенном штуцпункте, Эверс с остатками солдат помчался к главному перевалу. Командир роты егерей был убит об обстановке докладывал его помощник лейтенант Грекхе. Он рассказал, что нападение произошло утром, абсолютно неожиданно. Маки, как выяснилось, наскочили на передовые посты, сумели совершенно бесшумно снять их, а потом атаковали штуцпункт.

О немедленном наступлении на маки, захвативших перевал, нечего было и думать: по сведениям Грекхе, их было больше роты, вооружённых автоматами и пулемётами.

Итак, необходимо было вернуться в штаб, разработать план операции и уже потом попробовать спасти положение.

Вернувшись в Сен-Реми, Эверс узнал ещё о двух нападениях: на гарнизон, охранявший мост через реку вблизи Сен-Реми, и на заставу возле небольшого разъезда в десяти километрах от Шамбери. Нападение на гарнизон у моста, правда, закончилось для маки неудачно, но на фоне всех других неприятностей сегодняшнего дня этот маленький успех казался случайным.

Парадные мундиры, в которых офицеры встретили генерала, были совсем некстати.

Эверс был зол. Ведь дело шло о хорошо организованной операции достаточно больших сил маки, которые сумели не только добиться победы в трех случаях из четырех, а и вызвать растерянность в штабе дивизии и у него самого. Он представил, как неприятно ему будет докладывать обо всём этом командующему корпусом, который и так шутя прозвал Эверса командиром «курортной дивизии».

Кое-чем утешил Эверса Миллер. По линии службы СС он получил сообщение, что маки, очевидно по указанию единого центра, утром сегодняшнего дня учинили нападения не только на участки, охраняемые дивизией Эверса, а на все предгорные районы. Миллеру, как и всему гестапо, было предложено максимально усилить борьбу с партизанами, арестовать всех заподозренных в каких-либо связях с ними и вообще усилить репрессии.

А радио целый день не смолкало. Дикторы прерывали бравурные марши, чтобы порадовать слушателей победоносным продвижением танковых колонн к никому не известной Ольховатке, которая должна была открыть немецкой армии путь на Курск. Сообщения подчёркивали, что операция развивается по заранее намеченному плану, хотя советские войска и оказывают бешеное сопротивление.

Вечером к Генриху зашёл Кубис. Он был в приподнятом настроении, это свидетельствовало о том, что гауптман принял необходимую дозу морфия: глаза его блестели, движения были порывисты, всё лицо дышало весёлым возбуждением.

– Я пришёл к вам, барон, чтобы пожаловаться на генерала Бертгольда, – шутливо начал Кубис ещё от двеи. Когда он агитировал меня ехать в Сен-Реми, то обещал мне отдых, тихую мирную жизнь и всяческие блага. А я попал в обстановку, напоминающую мне далёкую Белоруссию.

– Кубис, вы не оригинальны! Эту жалобу я слышу от вас с первого дня нашей встречи.

– И буду жаловаться!

– Зато есть приятные известия с Восточного фронта, – бросил Генрих.

– Приятные? Вы, правда, так думаете?

– Разве вы не слушали радио?

– Именно потому, что слушал, не выключая целый день, даже голова разболелась, именно поэтому я не могу назвать вести с Восточного фронта утешительными. Вы не фронтовик, барон, и, простите, кое-чего не понимаете; когда вам говорят, что за день ударная группа прорыва с боями продвинулась на четыре километра, что это значит, по-вашему?

– Что противник отступает, а мы наступаем.

– Эх, не было вас в первые дни войны! Вы бы тогда знали, что такое наступление. Утром вы слышите, что мы перешли границу, днём, что углубились на тридцать километров, вечером вам сообщают, что взят город, находящийся в сорока километрах от границы. Вот это – наступление! А теперь за целый день четыре километра. Но ко всем чертям этот Восточный фронт, радио и всё подобное! Надоело! Я пришёл к вам совсем не за тем, чтобы анализировать действия нашего командования. Не поужинаем ли мы с вами, Гольдринг?

– Признаться, у меня совсем не такое настроение, чтобы идти в ресторан…

– Ну, тогда… – Кубис замолчал. На лице его появилась лукавая гримаса.

– Вы что-то хотите сказать? – спросил Генрих улыбаясь, хотя заранее знал, о чём будет речь.

– Я принёс расписку на пятьдесят марок. Всего на пятьдесят, барон! Вместе со всеми предыдущими за мной будет шестьсот двадцать. Согласитесь, что это не так много.

– Куда вы деваете деньги, Кубис? Простите, что я об этом спрашиваю. Но мне просто интересно знать, куда можно за полтора месяца жизни в Сен-Реми истратить офицерское жалованье и сверх него ещё двести марок? Раньше вы хоть играли в карты…

– Мой милый барон, мой милый и, как выясняется, такой наивный друг! Если бы мы с вами попали даже не в Сен-Реми, а в самое глухое село, где было бы не больше пяти–шести домов, я всё равно перечислил бы вам тридцать три способа, как можно ежедневно тратить сотню, а то и больше марок.

Генрих рассмеялся.

– Если поставить себе целью во что бы то ни стало истратить определённую сумму, то, наверное, и я мог бы что-нибудь придумать, но ведь надо, чтобы это приносило удовольствие.

– А я получаю удовольствие от одного того, что не деньги владеют мной, а я ими. Но какие у меня есть радости жизни, я вас спрашиваю? Работу я ненавижу, не только эту, которую выполняю сейчас, а всяческую, любую! Женщины мне осточертели, а я им. Что же мне осталось? Вино и морфий! Всё! Так какого дьявола я буду беречь деньги? Чтобы мой единственный брат, получив после меня наследство, назвал меня остолопом?

– А, по-моему, у вас сейчас интересная работа, Кубис!

– Когда я учился, готовился стать пастором, чтобы молитвами спасать человеческие души, они, эти души, казались мне куда интереснее, нежели сейчас, когда я гестаповскими методами выпроваживаю их на тот свет.

– Вы циник, Кубис.

– Называйте как хотите. Но люди стали страшно неинтересны! Уверяю вас, в уголовном розыске работать веселее, нежели у нас. Ну, что интересного? Вызовешь кого-либо на допрос. Применяешь всяческие меры, а он или молчит или бормочет что-то о Франции, народе, свободе! Тошно ведь это, Гольдринг! Поверьте мне! Моя родина это первый попавшийся ресторан, где меня вкусно покормят и угостят хорошим вином. Где хорошо – там родина. Помните этот афоризм? А он умирает и кричит: «За Францию!» А Франция даже не знает, кто он есть, и, вероятно, никогда не узнает, что я столкнул его со скалы! Люди стали однообразны и скучны. Даже ваша пассия, барон!

– Какая пассия?

– Не прикидывайтесь наивным, фон Гольдринг, мне известно об этой француженке из ресторана больше, нежели вам.

– Я вас не понимаю, Кубис, – недовольно произнёс Генрих. – Мы видимся почти каждый день, в трудных случаях вы идёте ко мне, зная, что я всегда рад помочь вам, а одновременно у вас есть от меня какие-то секреты… Вы мне их не говорите, если нельзя, но тогда я прошу и не намекать на них.

– Впервые вижу вас сердитым, барон. А я и не собираюсь от вас ничего скрывать. А о вашей симпатии к мадемуазель узнал случайно, когда решил арестовать её.

– Арестовать Монику, за что?

– Согласитесь, барон, если мы перехватываем три письма этой красавицы, и во всех трех идёт речь о плохой погоде, и о повышении рыночных цен, а погода стоит прекрасная, и цены неизменно высоки, то мы можем поинтересоваться – откуда такой интерес к метеорологии и экономике.

– И вы считаете, этого достаточно, чтобы арестовать девушку?

– К этому прибавьте ещё то, что она расскажет на допросе. Но Миллер, узнав о моём решении, не согласился со мною, сославшись на вашу симпатию к мадемуазель. Вас, Гольдринг, он почему-то побаивается. Вот и вся тайна.

– И когда вы собираетесь её арестовать?

– Сегодня. Ведь мы получили приказ об усилении репрессий против маки и их друзей. Так даёте пятьдесят марок, барон, или, рассердившись, накажете меня голодным вечером?

– Вы же знаете, что я вам никогда не отказываю. И не откажу. Только я просил бы вас не скрывать от меня того, что касается меня даже частично.

– Будет выполнено, – по-военному ответил Кубис, буду считать это процентами на одолженный капитал.

– Считайте это просто обязанностью друга.

Получив 50 марок, Кубис вышел из номера, весело насвистывая какую-то мелодию.

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » ... »»