И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

– Мне предложено перейти на службу в СС и взять на себя охрану объекта, настолько засекреченного, что даже начальник службы СС не знает, что там изготовляют. Впрочем, я буду нести службу лишь по внешней охране, внутренняя поручена специальной команде эсэсовцев.

Спутник Генриха задумался.

– На предложение не соглашайтесь. Дело в том, что на севере Италии есть ещё один завод, изготовляющий детали для летающих снарядов. Но он для нас менее важен, чем тот, о котором я вам сказал. Согласившись на предложение, вы можете связать себя по рукам и ногам. А где находится объект, охрану которого вам предлагают?

Генрих рассказал всё, что знал.

– Трудно решить, тот ли это объект, который нас интересует, или не тот. Предложение отклоните и помните – за всё время у вас не было такого важного задания, как это. А теперь нам пора расстаться. Связь та же. До свиданья. Желаю успеха!

Откозыряв, офицер-чернорубашечник свернул в первый же переулок. Генрих пошёл медленнее, обдумывая новое задание.

С чего начать?

То, что в Северной Италии имеются два аналогичных завода, значительно осложняло дело. Сделав ошибку вначале, можно зря потратить много времени на завязывание знакомств, на поиски источника информации. А потом узнать, что завод изготовляет совсем не радиоаппаратуру, а какие-то другие детали. Нет, такой расточительности допускать нельзя. Надо точно узнать, что изготовляет завод, а потом действовать. Но как это сделать? Миллер, возможно, кое-что знает, он явно хитрит. А может, не хитрит, а хочет избавиться от ответственности? Зачем ему рисковать своей головой, если можно подставить чужую? Это совершенно в характере Миллера. А впрочем, не надо предугадывать, пока в руках не будут все факты, которые помогут сделать правильные выводы. А пока у него есть только один бесспорный и проверенный факт: вблизи Кастель ла Фонте расположен засекреченный завод. Очень мало. Лишь отправная точка, от которой можно оттолкнуться.

Теперь надо выяснить, почему Миллер так жаждет избавиться от охраны этого завода? Обязательно познакомиться со Штенгелем. Это два звена одной цепочки. Днём, улучив свободную минуту, Генрих зашёл к Миллеру.

– А я только что вам звонил, – вместо приветствия проговорил начальник службы СС.

– Очевидно, у меня неплохая интуиция, я собрался к нам неожиданно для себя самого. Есть что-либо новое?

– К сожалению, да.

– Почему – к сожалению?

Вместо ответа Миллер протянул листок бумаги.

Это был секретный документ от непосредственного начальства Миллера из штаба корпуса, в котором в категорической форме запрещалось передоверять охрану объекта кому бы то ни было и подчёркивалось, что охрана упомянутого завода крайне важна и возлагается лично на самого Миллера.

– Напрасно вы написали в штаб, ведь я ещё не дал своего согласия, а теперь мне очень неловко, выходит я добивался этой должности и получил отказ.

– Слово офицера! Я не называл ни вашей фамилии, ни фамилии Кубиса. А просто ссылался на чрезмерную перегрузку другими делами и просил разрешить этот вопрос принципиально.

– Не понимаю, зачем ответственность за охрану объекта нужно делить между двумя людьми? Пусть за всё отвечает этот майор Штенгель, которого я, кстати сказать, ни разу не видел.

– Представьте себе, и я тоже! Как-то позвонил ему, предложив повидаться и установить контакт, но он, сославшись на нездоровье, отказался встретиться в ближайшие дни. Пообещал позвонить сам, но не звонил…

– Это просто невежливо.

– Единственный человек, который его видел, – это Эверс. Нет, лгу! Мне говорили, что он несколько раз приезжал к главному врачу по каким-то делам.

– К этому полуитальянцу, полунемцу? Матини, кажется? Не помню, кто мне о нём говорил, но охарактеризовал его как очень интересного человека и прекрасного хирурга. Это верно?

– Хирург он действительно отличный, а вот что касается других качеств… Если человек сторонится нас, работников гестапо, так у нас есть все основания им заинтересоваться. Я непременно установлю за ним наблюдение. Кстати, когда вы познакомитесь с этим Матини, не откажите мне в большой услуге дать подробную и объективную характеристику этого типа.

– Боюсь, что это будет не скоро, я пока не прибегаю к услугам врачей. Разве подстрелят партизаны? Что это мы так долго разговариваем об этом Матини?

– Верно, как будто нет у меня других хлопот! Один этот завод…

– Теперь, когда вопрос об его охране окончательно решён и у вас нет причин скрывать, скажите мне, Ганс, почему вам так хотелось избавиться от ответственности за этот объект?

– Понимаете в чём дело: поручая мне внешнюю охрану, меня предупредили, что я должен принять все меры к её усилению, – дело в том, что перед нашим приездом сюда на заводе была найдена коммунистическая листовка. Охрана, как видите, такая, что и мышь в щёлочку не проскользнёт. Но кто пронёс листовку? Какой вывод может сделать человек, логически мыслящий? А такой, как сделал я: если что-либо попало на завод, то тем же самым путём можно что-то передать и с завода! И это «что-то» может оказаться именно той тайной, которую так строго охраняют. И отвечать за это придётся Миллеру.

– И вы, мой близкий друг, решили подложить мне такую свинью, уговорить взяться за охрану завода?

– Не забывайте, Генрих, что этот объект находится под личным наблюдением генерал-майора Бертгольда. С вас бы не спросили так строго, как с меня.

– Откуда вы знаете, что он под наблюдением отца?

– Рапорт об усилении внешней охраны должен быть подан в два адреса – корпусному начальству и в отдел, которым руководит Бертгольд.

– Отец бы и к вам был снисходителен. Ведь вы оказали ему услугу.

– Он вам сказал? – Миллер как-то странно взглянул на Генриха.

– Я узнал от Лорхен. Именно сегодня я получил письмо, в котором есть строчки, касающиеся непосредственно вас.

Генрих вынул письмо, нашёл нужное место и равнодушным голосом прочёл:

«Передай герру Миллеру привет».

Миллер довольно улыбнулся.

– Вы догадываетесь, почему вам передаёт привет моя будущая жена?

– Ну, конечно. А вы?

– Было бы странно, если б Лора имела тайны от жениха, – уверенно ответил Генрих.

– О, как я рад, что вы так это восприняли… А согласитесь, чистая работа! Ведь, кроме меня и шофёра – его пришлось отправить на Восточный фронт, – никто до сих пор даже не догадывается. Кроме Бертгольда, конечно.

Генрих почувствовал, как внутри у него всё похолодело.

– Вы мастер на такие дела, хотя я и не пойму, как вам удалось всё организовать?

– С того времени как генерал-майор прислал мне письмо и предложил убрать мадемуазель Монику, не арестовывая её, я не спускал с неё глаз. Мадемуазель часто ездила на велосипеде!

– И что же? – едва сдерживаясь, спросил Генрих.

– Я даже не ожидал, что всё произойдёт так просто и легко. В тот день, когда вы уехали в Париж, мадемуазель тоже собралась куда-то – к велосипеду была привязана большая сумка с её вещами. Как только мне доложили, что она отъехала от гостиницы, я мигом бросился следом за ней… у меня всегда для таких дел стоит наготове грузовик во дворе. Теперь, когда всё прошло и вы можете благоразумно взглянуть на вещи, согласитесь – я спас вас от серьёзной опасности. Если б арестовали эту партизанку, тень непременно легла бы и на ваше имя.

Генрих молчал, стиснув зубы, не в силах вздохнуть.

Вот оно, страшное испытание! Настоящее испытание его воли, силы! Хоть бы вошёл кто-нибудь и отвлёк внимание Миллера. Только миг передышки, чтобы овладеть собой.

Словно в ответ на его немую мольбу, зазвонил телефон, Миллер взял трубку.

– «Монах» слушает! Да, он здесь сейчас позову.

Генрих схватил протянутую трубку и не сразу понял, о каком дяде идёт речь, почему к нему обращается какой-то жених, почему он называет его юношей. Но знакомый голос Лютца вернул его к действительности.

– Говоришь, немедленно вызывает «дядя»? Сейчас буду… Нет, нет, без задержки… уже иду!

Бросив трубку, Генрих быстро пошёл к двери, но, пересилив себя, на секунду остановился у порога.

– Простите, забыл попрощаться, срочно вызывает Эверс.

Как только исчезла необходимость выдерживать пристальный взгляд Миллера, последние силы покинули Генриха. Пришлось присесть на скамейку в сквере, подождать, пока перестанут дрожать ноги и немного прояснится голова.

«Монику убил Миллер! По приказу Бертгольда!..»

Лишь выкурив сигарету и выпив стакан воды в киоске, Генрих смог идти.

– Герр обер-лейтенант, что с вами? На вас лица нет! – удивился Эверс, увидав своего офицера по особым поручениям.

– Ты заболел, Генрих? – взволновался и Лютц, находившийся в кабинете генерала.

– Да, я чувствую себя очень скверно, – признался Генрих.

– Тогда никаких разговоров о делах! Поезжайте домой и ложитесь в кровать. А вы, герр Лютц, немедленно позаботьтесь о враче, – приказал генерал.

Лютц из своего кабинета позвонил Курту и вызвал машину. Потом начал звонить в госпиталь.

– Я попрошу, чтобы приехал сам Матини. Он охотно согласится, ибо знает тебя с моих слов и хочет познакомиться. Генрих не ответил.

– Да что с тобою? – Лютц подошёл к Гольдрингу и заглянул ему в лицо. – У тебя слезы на глазах!

Словно проснувшись, Генрих вздрогнул.

– Карл, ты знаешь, кто убил Монику? Миллер! Не случайно наскочил, а нарочно. Держал для этого специальную машину… она всегда была наготове!

– Боже мой! Неужели это правда?

– Он сам мне только что признался. Даже хвастался своей изобретательностью.

Лютц застонал.

– Это… это не укладывается в сознании. Говоришь, специально держал машину? Как же ты не пристрелил его на месте, словно собаку? Боже, что я говорю! Чтоб и ты погиб из-за этого мерзавца! Послушай, дай мне слово, что ты ничего не сделаешь, не посоветовавшись со мной! Я требую, прошу! Ты мне это обещаешь… Я вечером приеду к тебе, и мы обо всём поговорим. Но умоляю, не делай ничего сгоряча. Ты мне обещаешь?

– Обещаю!

Через четверть часа Генрих был в замке. Удивлённая его ранним возвращением, Мария-Луиза прислала горничную с запиской. Графиня тревожилась, не заболел ли барон, упрекала, что он скрывается от неё, жаловалась на современных рыцарей, которые забывают о своих обязанностях по отношению к дамам, – она, например, умирает с тоски, и никто ей не протянет руку помощи.

Генрих сердито скомкал записку и попросил передать на словах, что он собирается поблагодарить графиню за внимание и просит свидания.

Приблизительно через час приехал Матини. Генрих почему-то представлял себе главного врача если не старым, то во всяком случае в летах. А перед ним стоял человек лет тридцати пяти, очень стройный, элегантный, больше похожий на артиста, чем на врача. Выразительное, нервное лицо Матини говорило о натуре впечатлительной, но одновременно и сдержанной. Такие лица бывают у людей, привыкших владеть своими чувствами. Большие карие глаза светились умом и печальной иронией.

– В такие годы болеть – преступление, барон! Это неуважение к природе, которая на протяжении долгих тысячелетий отделывала своё лучшее творение – человека! – сказал он, здороваясь и внимательно всматриваясь в лицо своего пациента.

– Я не провинился перед матерью-природой, синьор Матини, – улыбнулся Генрих, – и, признаться, чувствую себя совершенно здоровым. Простите, что причинил вам лишние хлопоты, но мне очень хотелось познакомиться с вами! А теперь наказывайте или милуйте!

– Я предпочитаю помиловать! Знаете, у русских есть отличный писатель, Чехов; в одном из своих писем к брату он написал фразу, ставшую девизом моей жизни: «Лучше быть жертвой, чем палачом!»

– Вы знакомы с русской литературой? – удивился Генрих.

– Почему вас это так поразило? Я считаю её одной из самых значительных литератур мира. Скажу откровенно – даже самой значительной. Чтобы читать книги в оригиналах, я в своё время начал изучать русский язык. К сожалению, война прервала мои занятия, и теперь я начал забывать то, что знал.

– А если мы попробуем обновить ваши знания? – спросил Генрих по-русски. Теперь Матини широко открыл глаза.

– Как! Вы знаете русский язык?

– Я провёл в России всю юность.

– О, вы так заинтриговали меня, барон, что я чуть не позабыл о своих врачебных обязанностях. Разденьтесь, пожалуйста, я вас осмотрю. И если найду, что разговор вам не вреден, мы ещё побеседуем, конечно, если вы не возражаете.

– Но ведь я совершенно здоров!

Матини взял Генриха за руку и нащупал пульс.

– Мне не нравится ваш вид. Ну, конечно, как я и думал, пульс учащённый.

– Я сегодня получил очень тяжёлое для меня известие. Естественная реакция организма…

– Об этом уж разрешите судить мне, естественная она или неестественная.

Как ни протестовал Гольдринг, а Матини его осмотрел и остался недоволен состоянием нервной системы.

– Вам нужен отдых. Прежде всего отдых!

– Вы знаете, что при нынешних условиях это совершенно невозможная вещь.

– Глупости! При всех условиях человек может выкроить часик для себя и только для себя. А у вас здесь отличные условия: роскошный парк, под боком речка. Кстати, вы не рыболов? Здесь водятся чудесные форели! Ловля рыбы это тоже своего рода спорт, захватывающий человека. А если прибавить к этому, что рыбак всё время проводит на свежем воздухе, много движется – это уже создаёт целый комплекс, я бы сказал, лечебного характера. У меня есть один пациент, майор Штенгель, он почти каждое утро поднимается на рассвете и час, а то и два бегает по берегу реки, удит форель.

– Вы меня заинтересовали, синьор Матини. Я вырос у речки, и ловля рыбы моя давняя страсть. Но нужно знать места. Форель, я слышал, любит быстрину.

– Ну, это проще простого. Пойдёмте в парк, и я покажу вам, где всегда рыбачит Штенгель.

Генрих и Матини вышли в парк. Отсюда действительно хорошо был виден большой участок реки и ущелье, возле которого пенилась вода.

– Там просто сумасшедшее течение, и майору Штенгелю больше всего нравится именно это место.

Новые знакомые сели на выдолбленную в скале небольшую скамеечку и залюбовались пейзажем. Щедро залитая солнечным светом долина словно отдыхала среди гор. Издали казалось, что городок погрузился в дрёму. Как-то не верилось, что сейчас по его улицам шагают вооружённые люди, в одном из этих мирных домов рождаются страшные планы и не тихим покоем дышит всё вокруг, а угрозой. Вероятно, эта мысль одновременно промелькнула и у Генриха и у Матини. Они взглянули друг на друга и печально улыбнулись.

– Какой прекрасной могла быть жизнь! – задумчиво произнёс доктор.

– Какой прекрасной она будет, когда кончится война! – поправил его Генрих.

– А вы верите, что такой золотой век когда-нибудь наступит для человечества? – спросил Матини.

– Твёрдо в этом убеждён!

Ещё час просидели Генрих и Матини на скамейке, так как оба невольно увлеклись спором о роли человека в дальнейших судьбах мира. Матини придерживался мнения, что лишь личное совершенствование приведёт человечество к спасению. Генрих доказывал необходимость социальных изменений и активного вмешательства в окружающую жизнь. Несмотря на различие взглядов, они нашли общий язык, ибо события сегодняшнего дня оценивали одинаково.

– Жаль, что мы не познакомились с вами раньше, – сказал Матини, прощаясь. – Такие споры – отличная гимнастика для мозга, а то здесь начинаешь обрастать мохом.

– Я тоже жалею, что так получилось, – надо было не ждать случая, а просто позвонить вам. Единственное моё оправдание: я думал, что встречусь с вами у графа Рамони.

– Без крайней необходимости я в этом логове не бываю!

– Логове?

– Так, кажется, по-русски называется место, где живут волки?

– Вы не очень высокого мнения о графе и его племяннице. Это чем-то вызвано?

– Графа ненавидит всё местное население и, конечно, не без причин: глас народа – глас божий. Что касается графини, то я не люблю распущенных женщин, особенно претендующих на то, чтобы их развлекали. А графиня прямо охотится на офицеров, даже на тех, кого считает вторым сортом, поскольку они не имеют титулов. Порядочность человека здесь определяется знатностью рода. Майор Штенгель, например, порядочный, он, как и вы, барон. Лютца графиня за глаза называет классным наставником, генерала Эверса – солдафоном, меня, я уверен, костоправом. Но дело не только в этом. Мне противно бывать здесь ещё и потому, что я уверен: граф – вдохновитель движения чернорубашечников в Северной Италии, хотя он это и скрывает.

Курт отвёз Матини в Кастель ла Фонте и вернулся оттуда с удочками и другим рыболовным снаряжением; всё это по поручению обер-лейтенанта он купил в местных магазинах.

Вечером пришёл Лютц. Ещё раз выслушав рассказ Генриха о разговоре с Миллером, он долго ходил по комнате из угла в угол. Потом сел рядом с Генрихом на диван и, обхватив его рукой за плечи, повернул лицом к себе.

– Послушай, Генрих, прежде чем начать разговор о том, как поступить с Миллером, я хотел бы спросить тебя: кто я для тебя, друг или обычный знакомый?

– Если во всей немецкой армии и найдётся человек, с которым мне всегда приятно беседовать, так это гауптман Карл Лютц, в дружбе которого я не сомневаюсь.

– Тогда на правах друга я хочу возобновить тот разговор, который мы с тобой не раз начинали, но так и не закончили…

– Я тебя внимательно выслушаю и, если смогу, отвечу.

– Видишь ли, меня по временам поражает твоё поведение. Ты воспитанный, культурный и, мне кажется, гуманный человек. Ну на кой чёрт ты дружишь с Миллером и Кубисом? Зачем тебе нужно было в Сен-Реми рыскать по горам в погоне за несчастным французом, который спасал свою жизнь? Зачем ты, полюбив такую девушку, как Моника, обручился с дочерью Бертгольда? Пойми, я спрашиваю не из простого любопытства, меня это мучит, временами просто угнетает.

Как бы дорого заплатил Генрих за право на простую человеческую откровенность. Он верил Лютцу, уважал его за доброе сердце, был уверен в его дружбе. И при всём этом не мог даже намекнуть на то, что руководило всеми его поступками.

– Карл, ты задал мне столько вопросов, что я даже растерялся. И вот, когда ты собрал всё вместе, я сам себе удивляюсь. Очевидно, во мне есть авантюристическая жилка, она-то и заставляет меня играть с огнём. Но, даю тебе слово, хочешь, поклянусь – ничего бесчестного я не сделал и надеюсь, никогда не сделаю. Если ты мне веришь, то принимай меня таким, каков я есть. Могу прибавить, что мне было бы очень больно потерять твою дружбу.

– Но как же ты мыслишь свои отношения с Лорой Бертгольд?

– Клянусь тебе, моей женой она никогда не будет! Конечно, вышло глупо: Бертгольд просто подцепил меня на крючок. Встретив Монику, я сгоряча хотел сопротивляться, но потом решил до конца войны оставить всё, как есть. Бертгольд человек мстительный, и он бы отомстил мне. Но, повторяю, моей женой Лора никогда не будет!

– Конечно, до конца войны лучше оставить всё, как есть. Тут ты прав. С моего сердца упал один камень, лежавший на нём. Но остался самый тяжёлый: что ты думаешь делать с Миллером? Предупреждаю, если ты не убьёшь его, это сделаю я! И не только за Монику, а и за ту беременную женщину, которую он расстрелял, и за всю невинную кровь, которую он пролил! Одно время я хотел пустить себе пулю в лоб, потом решил использовать её лучше.

– Лютц, неужели ты думаешь, что я прощу ему смерть Моники?

– Тогда сделаем это вместе!

Новые друзья, новые враги

– Гершафтен! – обратился Эверс к присутствующим, когда Лютц доложил ему, что все вызванные на совещание в сборе. – Вчера вечером я прибыл из штаба командования нашей группы и приказал собрать вас, чтобы ознакомить с обстановкой, сложившейся в Северной Италии. Само собой понятно: то, что вы услышите от меня, должно остаться тайной для солдат. Их обязанность выполнять ваши приказы, а не вмешиваться в великие дела. А дела таковы, что заставили меня собрать вас. Вы знаете, что с того времени, как войска фельдмаршала Роммеля покинули африканский материк, англо-американцы стали активны. Они захватили остров Пантеллерию, между Африкой и Сицилией. Уже тогда наше командование было удивлено поведением итальянских войск. Пантеллерия – крепость, построенная по всем правилам современной фортификационной науки. Она могла выдержать длительную осаду. Однако итальянский гарнизон сдался после первой же бомбардировки, хотя укрепления не были повреждены, а у гарнизона было всего двое раненых.

Ропот возмущения пробежал по залу.

– Через месяц после этого англо-американцы атаковали остров Сицилию. И в то время как наши небольшие силы, находившиеся там, вели ожесточённые бои с седьмой американской и восьмой английской армиями, итальянские войска поспешно отступили, вынудив и нас оставить остров, ибо соотношение сил после их отступления резко изменилось в пользу противника.

– И всё же, – продолжал Эверс, – не было никаких оснований думать, что англо-американские войска ворвутся в Северную Италию через Мессинский пролив.

Неожиданное известие взволновало присутствующих. Генерал сделал небольшую паузу и продолжал:

– В районе Таранто-Бриндизи, в провинции Апулия, противник высадил большой воздушный десант. В этом районе наших войск не было, а итальянские гарнизоны, дезорганизованные приказом Бадольо о капитуляции, не оказали ни малейшего сопротивления и сложили оружие. Восьмая английская армия через Мессинский пролив вторглась в Калабрию, а пятая американская армия высадилась в бухте Салерно. Сейчас обе армии – английская и американская – соединились и отрезали юг Италии. Их упорное желание продвинуться на север сдерживают шесть наших дивизий. На ту часть итальянской армии, которая не подчинилась или не успела подчиниться приказу Бадольо, надежды нет. Итак, вся тяжесть войны на территории Италии ложится на наши плечи. Фюрер приказал во что бы то ни стало задержать продвижение англо-американских войск и не пропускать их на север дальше укреплённой линии в бассейне рек Гарильяно – Сангро, пересекающей территорию Италии в ста двадцати километрах южнее Рима.

Генерал подошёл к карте и показал укреплённую линию.

– Наших войск в Италии немного, да и использовать их полностью на фронтах мы не можем, часть людей надо держать в резерве на случай, если англо-американцы попробуют высадить десант на Атлантическом побережье. А, по данным нашей разведки, именно там они готовят крупную операцию. Сейчас в Англию стягиваются войска и много техники. В августе в Квебеке состоялось совещание руководителей правительств Англии и Америки, на котором решено провести высадку на севере Франции. Эта операция получила название «Оверлорд». Уже назначен главнокомандующий – американский генерал Эйзенхауэр. Для осуществления операции решено использовать дивизии, бывшие в Африке. Теперь они начали войну на территории Италии. Для нас это удобно тем, что, начав войну в Италии, англо-американцы не смогут в скором времени открыть фронт во Франции. Без африканских армий, связанных операциями здесь, у союзников не хватит сил для осуществления операции «Оверлорд».

– Англо-американцы используют благоприятную для них обстановку: ведь наши основные силы прикованы к Восточному фронту, там сейчас идут ожесточённые бои. Как известно, наше наступление в районе так называемой Орловско-Курской дуги, к сожалению, не имело успеха. Наше верховное командование решило пойти на дальнейшее сокращение Восточного фронта, чтобы накопить резервы для будущего сокрушительного удара, рассчитанного на окончательный разгром врага. Согласно приказу командования наши войска отошли на правый берег Днепра, создали там мощный оборонительный рубеж и готовятся к большому наступлению весной будущего года. Преодолеть такую естественную водную преграду, как Днепр, и выбить наши войска, из надднепровских укреплений большевики не смогут.

– Воспользовавшись тем, что наша авиация прикована к Восточному фронту, англо-американские варвары начали жесточайшую бомбардировку территории фатерланда с воздуха. Противник надеется ошеломить нас, но он не учёл, что его злодеяния ожесточат наших солдат, укрепят их волю к борьбе и победе. А победа придёт – фюрер заявил, что Германия сейчас куёт новое грозное оружие, с помощью которого мы в пух и прах разобьём всех наших врагов.

В связи с этим на нас с вами тоже возложено ответственное задание: мы должны немедленно осуществить одну операцию, осуществить быстро, решительно. Командующий нашими войсками генерал-фельдмаршал Кессельринг приказал нам в трехдневный срок обезоружить всю итальянскую армию. Позже мы создадим отряды добровольцев из желающих служить нам, а остальные, неустойчивые элементы, будут в качестве пленных отправлены в лагеря и на наши заводы. Каждая дивизия проводит операцию в вверенном ей районе. Нам отведён этот, – Эверс показал на карте. – Все итальянские гарнизоны, расположенные в нём, должны быть обезоружены и взяты под стражу.

Эверс опустился в кресло и, уже сидя, закончил:

– Вот и всё. Теперь, гершафтен, расходитесь и спокойно выполняйте ваши обязанности. Прошу остаться командиров полков и начальников штабов, оберста Кунста и вас Лютц.

Генрих ушёл с совещания в радостном возбуждении было похоже, что корабль пылает со всех сторон. Интересно, как воспримет известие о капитуляции Матини? Ведь события, разворачивающиеся в Италии, касаются и его. Надо зайти в госпиталь…

Но в госпитале Гольдрингу сказали, что главврач с полчаса назад куда-то выехал.

Надеясь застать Матини у себя дома, Генрих поспешил в замок. На такой визит доктора он мог рассчитывать; между ним и Матини за последний месяц установились по-настоящему дружеские отношения. Его новый приятель часто приходил без предупреждения, иногда просто для того, чтобы выспаться: главврач жил при госпитале, и его часто будили по ночам.

Простота и искренность поведения Матини очень нравились Генриху. С доктором не надо было соблюдать правил этикета, если хотелось отдохнуть и помолчать. Иногда, они целые вечера просиживали молча – один на диване, с книгой в руках, другой – возле письменного стола – просматривая газеты или тоже читая книгу. А бывало, что, увлечённые разговором или спором, они вспоминали о сне, когда за окнами начинало сереть.

В те вечера, когда к ним присоединялся Лютц, споры становились особенно острыми – все трое одинаково ненавидели войну, но совершенно по-разному представляли причины, её породившие, и будущее человечества.

Честный, но инертный Лютц болезненно переживал события, но воспринимал их с покорностью обречённого. Он не верил в возможность какой-либо борьбы со злом, порождённым, как он считал, самой природой людей. Более склонный к философским обобщениям, Матини учитывал влияние социальных сил на историческое развитие общества, но не надеялся на какие-либо существенные изменения в ближайшем будущем, ибо прогресс он понимал как очень медленное поступательное движение, медленную эволюцию. Генрих, не решаясь откровенно высказывать свои мысли, всё же старался доказать обоим ошибочность их взглядов.

Матини, как и думал Генрих, был у него – он лежал на диване и сладко спал.

– Мартин, слышишь, Мартин! – тихонько позвал Генрих. Ему и жаль было будить гостя и нетерпелось сообщить важную новость. – Поднимайся немедленно, а то оболью водой.

Матини вскочил на ноги и рассмеялся.

– Я слышал, как ты вошёл, но лень было даже глаза открыть, очень уж трудна была прошлая ночь.

– Я не стал бы будить тебя, но, понимаешь, такое исключительное событие, как капитуляция Италии…

– Что?

Генрих подробно изложил то, что рассказал Эверс на совещании. По мере того как он рассказывал, лицо Матини светлело, по нему расплывалась радостная улыбка.

– А теперь приготовься выслушать неприятное: на протяжении трех дней приказано обезоружить всю итальянскую армию, – закончил Генрих.

Матини побледнел.

– Ты думаешь, эти события могут коснуться тебя?

– Могут демобилизовать, правда, меня это не волнует, но приготовиться надо. Придётся идти.

– Возьми мою машину. Курт, отвези синьора Матини в госпиталь, – крикнул Генрих, приоткрыв дверь кабинета.

– Я буду очень признателен тебе, если ты разрешишь мне проехать ещё в одно место километров за пять от Кастель ла Фонте.

– Хоть за десять. Мне машина сегодня не нужна. Если скоро освободишься – приезжай сюда, только не буди, если я буду спать. Завтра, вероятно, предстоит хлопотливый денёк.

– Не думаю, чтобы я сегодня освободился рано!

Телефонный звонок разбудил Генриха на рассвете.

– Немедленно к «королю»! – послышался голос Лютца.

Вчера, по приказу штаба корпуса, были изменены все позывные офицеров штаба, и отныне генерал назывался «королём».

– В чём дело? – спросил Генрих Лютца, прибыв через четверть часа в штаб.

– Погоди! – почему-то шёпотом ответил тот и быстро пошёл в кабинет генерала.

Пробыл он там довольно долго. Из кабинета доносились телефонные звонки, громкие, сердитые восклицания генерала.

– Герр Гольдринг, – выглянув из-за двери, наконец, позвал Лютц.

В кабинете, кроме генерала и его адъютанта, был также начальник штаба оберст Кунст.

– Фон Гольдринг, берите двух автоматчиков и как можно быстрее поезжайте в Пармо, узнайте, как там у них дела. Оттуда заедете в Шатель-Дельфино. Прикажите немедленно наладить связь с дивизией.

– Простите, генерал, что именно я должен узнать?

– Как что! Разве вы ничего не знаете? – воскликнул Кунст.

– Я не успел проинформировать фон Гольдринга, бросил Лютц.

Начальник штаба, как всегда отрубая одну фразу от другой, пояснил:

– Я буду краток: дело обстоит так – о разоружении стало известно итальянским войскам; некоторые из них восстали, часть бежала в горы, связь с полками прервана, есть сведения, что в некоторых местах между нашими частями и итальянцами идут бои. Понятно?

– Яволь! Разрешите выполнять?

– Не теряя ни минуты! Немедленно!

Прямо из штаба Генрих в сопровождении двух автоматчиков и Курта, сидевшего за рулём, помчался в Пармо. Через полчаса он уже прибыл в штаб полка.

– Передайте генералу, что все итальянские гарнизоны почти полностью обезоружены, за исключением двух рот, успевших уйти в горы. Боя не было – только небольшая перестрелка. Потерь с нашей стороны нет. Связь сегодня будет налажена, – сообщил командир полка оберст Функ.

Подъезжая к Шатель-Дельфино, Гольдринг услышал стрельбу и приказал остановить машину. Ясно доносились автоматные и пулемётные очереди.

– Ехать медленно! Автоматчикам приготовиться!

Когда подъехали к самому Шатель-Дельфино, из города выскочил мотоциклист.

Генрих приказал ему остановиться.

– Что за стрельба?

– Окружённые в казармах итальянские солдаты открыли огонь по нашим.

Машина набрала скорость и въехала в городок. Стрельба не стихала. Немецкие солдаты ходили по улицам в полном вооружении, гражданского населения не было видно.

В штабе полка Генриху сообщили, что вчера вечером часть итальянских солдат – приблизительно два взвода – бежала. Не поверив слухам о разоружении, большинство солдат осталось в казармах. Но когда сегодня утром немцы окружили казармы, итальянцы открыли огонь. Сейчас к ним послан парламентёр для переговоров. Если переговоры не дадут желаемых результатов, придётся прибегнуть к более решительным мерам, чтобы к вечеру обезоружить всех.

Вернувшись в Кастель ла Фонте и доложив обо всём генералу, Генрих спросил Лютца, как проходит разоружение по другим районам.

– Более менее нормально. Но в горы к партизанам бежало больше батальона. А это уже сила, с которой нельзя не считаться.

– Особенно если учесть, что партизан и без этого немало, – прибавил Генрих.

Было воскресенье, но, учитывая напряжённую обстановку, Эверс приказал всем офицерам оставаться на местах. Это нарушало планы Гольдринга. Накануне он сговорился со своим новым знакомым, бароном Штенгелем, поехать к водопаду, где, как говорили, форели сами прыгают в руки, теперь поездку придётся отложить и порыбачить часик–другой на старом месте – вблизи графского парка.

Когда Генрих спустился к водовороту возле расселины, Штенгель уже был там.

– А-а, наконец, а я думал, что вы сегодня уже не придёте! – поздоровался он, не подавая руки и продолжая наматывать удочку. – Ну как, поедем?

– К сожалению, нет! Сегодня мы, по милости генерала, работаем, – шёпотом, как и полагается опытному рыбаку, который боится спугнуть рыбу, ответил Генрих.

– Из-за этих проклятых макаронников? До сих пор не разоружили?

– Они немного присмирели, но обстановка ещё тревожная. Ровно в десять я должен быть в штабе.

– Тогда не тратьте времени, я и так вас опередил. Посмотрите-ка, какие красавицы!

– О, мне всё равно за вами не угнаться!

Штенгель действительно был мастер по ловле форелей и очень этим гордился. Когда месяц назад Генрих впервые появился на берегу с удочками, майор встретил его не очень приветливо. Но молодой обер-лейтенант с таким искренним восхищением любовался мастерством майора, а сам был так беспомощен, что Штенгелю захотелось щегольнуть. С превосходством опытного спортсмена он объяснял обер-лейтенанту, что форель очень осторожная рыба и не так легко попадает на удочку, что ловят её на мушку и только нахлёстом, притаившись за скалой или кустиком, иначе рыба увидит рыбака, а форель не только сильная, но, и очень хитрая рыба.

Генрих почтительно, с интересом выслушивал эти пояснения, просил разрешения поглядеть, как майор держит удочки, и вообще целиком полагался на его опыт и авторитет.

Через неделю Генрих одолел все премудрости лова и стал ещё более завзятым рыбаком, чем сам Штенгель.

Общая страсть сблизила майора и обер-лейтенанта. Тем более что разницу в чинах уравновешивало аристократическое происхождение обоих и родственные связи фон Гольдринга с таким влиятельным человеком, как Бертгольд.

Вначале все разговоры вертелись только вокруг рыбной ловли. Потом круг их расширился, хотя оба были осторожны в своих высказываниях и не очень откровенны. Узнав, что Штенгель долгое время работал в разведке, – он вступил в войска СС после бегства из Англии, где его чуть не раскрыли за год до войны, – Генрих начал особенно внимательно следить за каждым своим словом и жестом. Да и майор Штенгель обходил острые вопросы – многолетняя служба в разведке приучила его к сдержанности, а практика показывала, что официальная точка зрения всегда самая правильная, особенно, с людьми, близкими к власть имущим.

Страницы: «« « ... 1920212223242526 » ... »»