И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

Тревожные события апрельского дня

Приезд Бертгольда в Кастель ла Фонте был неожиданным для всех: и для Генриха, и для Лемке, и для Штенгеля.

Шли ожесточённые бои за Берлин. Вчера на Эльбе уже встретились советские и англо-американские войска. У Генриха были все основания надеяться, что Германия капитулирует в ближайшие дни. Сегодня утром он получил от своего командования приказ немедленно возвращаться на родину! И вдруг так некстати явился Бертгольд!

О прибытии своего названного отца Генрих узнал от Лемке по телефону. Когда раздался звонок, Курт и Генрих собирались в дальнюю дорогу.

– Герр Гольдринг, – голос Лемке звучал сухо официально, – генерал-майор только что прибыл в Кастель ла Фонте и хочет вас видеть.

– Он сейчас у вас?

– Да!

– Попросите его взять трубку… О майн фатер! Какая приятная неожиданность! Откуда вы? И почему не заехали прямо ко мне?.. Хорошо, буду ждать…

Генрих в сердцах опустил телефонную трубку на рычажок. Меньше всего ему хотелось видеться с Бертгольдом именно сейчас, когда всё было готово к отъезду. Сегодня после комендантского часа Генрих решил незаметно, никого не предупреждая, исчезнуть из Кастель ла Фонте, чтобы вовремя быть на месте, где, как было условлено, ему помогут, перебраться в Югославию. И вот пожалуйста!

Недавно во время очередной стычки начальник службы СС прямо заявил Генриху, что он считает его поведение неправильным, более чем странным, и угрожал написать обо всём Бертгольду.

«Неужели Лемке осуществил свою угрозу?» – спрашивал себя Генрих. Возможно, генерал-майор и прибыл затем, чтобы самому убедиться в правильности обвинений Лемке и лично рассчитаться со своим названным сыном за обман? И эти, такие долгожданные последние часы пребывания Генриха в стане врагов станут последними часами его жизни?.. Может быть, уже известно, что он советский разведчик, и генерал-майор Бертгольд прибыл выяснить, кто же в действительности тот, кого он назвал своим сыном и мечтал сделать зятем? И почему он раньше поехал к Лемке, а не к нему?

Вопросы один за другим возникали в голове Генриха, но ответов на них не было.

А может, и не надо искать ответа? Бертгольд сейчас приедет, и всё выяснится. Тогда Генрих сориентируется. Пока бесспорно одно – в последний раз надо взять себя в руки. Собираясь в долгожданную дорогу на Родину, он невольно внутренне демобилизовал себя. А роль надо сыграть до конца! Не меняя ни характера, ни манеры поведения! Это будет чёрт знает что, если он каким-нибудь неосторожным жестом, поступком или словом в последние часы выдаст себя!

Одно то, что Бертгольд согласился приехать в замок, а не вызвал Генриха в СС, говорит, что дела не так уж плохи, как показалось ему сгоряча.

А если бросить всё к чертям и попытаться бежать? Сесть в машину и приказать Курту гнать во всю мочь?

Нет, этого нельзя делать! Бертгольд не смирится с тем, что вместе с Гольдрингом исчезнут его два миллиона марок.

Он примет меры, чтобы догнать беглеца. Будь что будет! Пистолет, с которым он никогда не разлучается, при нём! В случае чего впервые за всю войну Генрих сможет использовать весь заряд.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Похоже, что это Бертгольд! Так и есть!

В дверях кабинета появилась знакомая фигура. На Бертгольде широкий светло-серый макинтош, в одной руке такого же цвета шляпа, другой он опирается на толстую с затейливо изогнутой ручкой трость. Глаза Бертгольда припухли больше, чем обычно, лицо усталое.

– Майн фатер! – бросается к нему Генрих.

Бертгольд крепко пожал ему руку, но не поцеловал Генриха, как обычно.

– Вы надолго к нам? И почему в гражданском?

– Ты, кажется, собираешься куда-то ехать? – не ответив, спрашивает Бертгольд, кивнув на два чемодана, так и оставшиеся стоять посреди комнаты.

«Как я не догадался их убрать!» – выругал себя Генрих.

– Да, майн фатер, у меня давно всё уже наготове, чтобы в первую удобную минуту выехать в Швейцарию…

– Бежать!

– Этот отъезд я бы не назвал бегством.

Бертгольд криво улыбнулся.

– Все бегут! Все! – горько сказал он. – Как крысы с тонущего корабля.

– Но ведь корабль действительно идёт на дно, герр генерал-майор, и подумать о собственном спасении самое время…

Бертгольд не ответил. Он сидел, покусывая губу, время времени пощипывая свои рыжеватые усики, как делал это всегда, когда что-либо обдумывал.

– Я очень недоволен тобой, Генрих, – наконец произнёс он. – А некоторые твои поступки мне просто непонятны. Мне хотелось, чтобы ты объяснился, прежде чем я скажу, зачем сюда приехал.

– Я только этого и хочу, ибо уверен, что Лемке не пожалел чёрных красок, рассказывая обо мне. Несколько раз я указывал ему на недопустимые промахи в его работе, и он не может мне это простить. Натура мелкая, мстительная. И к тому же – человек бездарный.

– О Лемке мы поговорим потом. А сейчас о тебе. Где твоя переводчица?

«Значит, успел сообщить об исчезновении Лидии. Итак, ничего нельзя скрывать. Надо принять бой. Ошеломить Бертгольда откровенностью…»

– Почему ты молчишь, не расскажешь, как помог ей бежать? Снова любовная история?

– Любовной истории не было! А бежать я помог.

Насмешливая улыбка исчезла с лица генерал-майора, вид у него, как и рассчитывал Генрих, был ошеломлённый. Это сбило Бертгольда с позиции стремительного нападения.

– Ты говоришь мне об этом так, словно докладываешь обычную вещь. И даже не стараешься оправдаться.

– Я отважился говорить с вами откровенно, – ведь передо мной сейчас сидит не генерал-майор, а мой названный отец и будущий тесть. Я надеюсь, что с ним могу быть откровенен.

Бертгольд с удивлением и любопытством взглянул на Генриха. Тот спокойно выдержал его взгляд.

– Зачем ты это сделал?

– Я проверял её несколько раз и уверен: девушка ни в чём не виновата. Я не хотел, чтобы Лемке замучил её в гестапо, ведь я сам пригласил её работать переводчицей, она долго отказывалась. Я дал слово офицера, что гарантирую девушке безопасность. А офицерское слово я привык держать. Вот вам мой искренний и откровенный ответ.

– Где твой друг Матини?

– Вчера Лемке сообщил мне, что Матини работает врачом в партизанском госпитале.

– А твой второй приятель, Лютц? Где он?

– Бежал в Швейцарию.

– И ты им обоим помог?

– Лютцу помог, я на него рассчитываю, ведь мы условились встретиться с ним в Швейцарии. А что касается Матини, то я даже не знал о его намерениях. У меня в ящике стола лежит письмо, которое он оставил удирая. Можете его прочесть и вы увидите, что Матини… Сейчас я его найду…

Бертгольд прервал его раздражённым жестом.

– Мне сейчас не до этого! Ты знаешь, что Лемке ставит вопрос о твоём аресте и допросе?

– Я ждал этого. Я уже говорил вам, как сложились между нами отношения. Но я всегда надеялся, что без вашей санкции он не осмелится это сделать.

– Ты что думаешь, что я буду покрывать твои глупости, даже преступления? Я, Вильгельм Бертгольд?

– Нет, я думаю, что вы человек более широкого кругозора, нежели этот Лемке, который дальше своего носа ничего не видит, а на обобщения и вовсе не способен.

– Оставь в покое Лемке. Он отвечает за свои действия, а ты – за свои. А для философских размышлений у меня сейчас нет времени. Поговорим о более конкретных вещах. Итак, ты знал, что Лемке собирается тебя арестовать, и, надеясь на моё вмешательство, спокойно ждал.

– Если б он посмел это сделать, я бы разрядил свой пистолет в него и в тех, кто пришёл с ним! Стрелять я умею, это вы знаете, – на всякий случай решил напомнить Генрих.

– Что-о? Сопротивление властям?

– Вы знаете, что никакой власти уже не существует, майн фатер! Есть разрозненные группы вооружённых людей…

– Мы снова уклоняемся от темы, единственной, которая меня сейчас интересует. Зачем ты способствовал бегству переводчицы, Лютца, закрыл глаза на подозрительное поведение Матини? – В голосе Бертгольда зазвучали зловещие нотки, которых Генрих раньше не слышал, но о существовании которых догадывался.

– Прежде чем ответить, мне снова придётся прибегнуть, как вы говорите, к «философским размышлениям», против которых вы так возражаете. Возможно, они и будут ответом на ваш вопрос. Вы разрешите?

– Пожалуйста, покороче!

– Мы с вами, майн фатер, как и все, патриоты фатерланда, должны сейчас думать не о сегодняшнем дне, а о дне завтрашнем, о дне реванша за поражения, которые наш народ дважды понёс на протяжении этого проклятого двадцатого века. Нам надо иметь друзей на будущее. Мы с вами натворили массу преступлений в Европе, пусть хоть капля добра, убедит мир, что в Германии ещё есть порядочные люди… Что произойдёт, если Лемке замучает или расстреляет этих трех людей? Разве это остановят грохот советских «катюш» в Берлине? Или снова отодвинет Восточный фронт к берегам Волги?

Генрих почувствовал, что зашёл слишком далеко, но не мог уже сдерживаться.

Бертгольд с непроницаемым видом смотрел на своего будущего зятя. С каждым новым словом Генриха в нём закипала бешеная злоба. Романтический дурак, дерзкий мальчишка, который своей глупостью чуть не загубил все его планы. О, если б не те два миллиона, что лежат в Швейцарском банке, он бы показал этому слюнтяю! Но деньги положены на имя фон Гольдринга. И вместо того, чтобы пустить ему пулю в лоб… надо думать о его спасении. Без этих двух миллионов Бертгольду не обойтись, особенно теперь, когда ему не удалось вырвать собственные сбережения из немецкого банка.

– Когда ты собрался бежать? – мрачно спросил Бертгольд, словно не слыша всего сказанного Генрихом.

– Сегодня ночью!

– Куда именно?

– Мы же с вами условились: в Швейцарию, к Лорхен.

– Чековая книжка при тебе?

– Я послал её на хранение в Швейцарский банк. Вот квитанция.

– А ты не боишься, что ею может воспользоваться кто-либо другой?

– О нет! Ведь надо знать ещё условные обозначения. Кроме того, в банке хранятся оттиски пальцев каждого вкладчика. Об оригинале подписи я не говорю – подпись можно подделать…

Генрих внимательно взглянул на Бертгольда, проверяя, какое впечатление произведут его слова.

– Завтра на рассвете мы с тобой вместе выедем в Швейцарию!

– Вместе? Вдвоём? – на лице Генриха промелькнула такая неподдельная радость, что у Бертгольда немного отлегло от сердца.

– Дорога опасна, завтра предвидится капитуляция всего Лигурийского фронта. Думаю, что нам с тобой на всякий случай надо обменяться завещаниями: ты уполномочишь меня пользоваться своим текущим счётом в Швейцарском банке, а я дам тебе доверенность на право распоряжаться моим состоянием. Понятно, если произойдёт несчастный случай, я лично передам все твои капиталы Лорхен, как твоей невесте. Надеюсь, ты поступишь так же, ежели что-нибудь случится со мной.

– О, какие чёрные мысли вас одолевают! Пройдёт всего два дня и мы в безопасном месте, на берегу горного озера. Будем сидеть с удочками в руках и вспоминать о суровых, но полных своеобразной романтики днях.

– Так ты не возражаешь против обмена такими доверенностями? – прервал патетические излияния своего будущего зятя практичный Бертгольд. Он решил, что его отношения к Генриху будут зависеть от ответа последнего на поставленный вопрос.

– Как вы можете спрашивать об этом, майн фатер? Вы же знаете – для меня ваша воля – закон!

– Хорошо, что хоть в этом ты оправдал мои надежды, тяжело вздохнув, проговорил Бертгольд.

– Вы меня очень огорчили, майн фатер! Неужели то, что я помог двум симпатичным мне людям… имеет такое решающее значение для вас?

– Меня волнует, что ты дружишь с подозрительными людьми. Это доказывает, что твои патриотические чувства…

– Вы ошибаетесь, майн фатер! – горячо запротестовал Генрих. – Возможно, я не точно выразил свою мысль или вы невнимательно слушали меня. Тогда я ещё раз вернусь к тому, о чём говорил несколько минут назад. Я считаю, что прямолинейность иногда пагубна. В наше время надо быть гибким политиком, а не просто солдатом. Живя сегодняшним днём, мы забываем о дне завтрашнем, о реванше, который обязаны взять. Это, по-моему, высший патриотизм. Я был патриотом своей родины и останусь им до последнего вздоха. Даже сейчас, когда до конца войны остались считанные дни, а может, и часы, я, не колеблясь, отдам жизнь, если буду знать, что жертва эта пойдёт на благо моего народа. Эти слова я сказал вам впервые в далёкой Белоруссии, когда тёмной осенней ночью меня привели в ваш кабинет. Эти же слова я повторяю вам здесь, в Италии, накануне конца войны.

Бертгольд не мог не отметить, с каким внутренним волнением Генрих произнёс последние слова, и это до некоторой степени успокоило генерал-майора.

– Ты знаешь, зачем я прибыл сюда? – спросил он после длинной паузы и, не дожидаясь ответа Генриха, продолжал: – Не только за тем, чтобы помочь тебе избежать плена и всего, что ждёт офицера побеждённой армии.

– Я очень благодарен вам, майн фатер!

– Я прибыл сюда за тем, чтобы ни завод, изготовляющий радиоаппаратуру для самолётов-снарядов, ни секрет изготовления этой аппаратуры не попали в руки наших врагов. Ты знаешь об этом заводе?

– Да, Лерро говорил мне что-то такое…

– Ты хочешь сказать – покойный Лерро?

– Что?

– Позвони к нему на квартиру. Возможно, Кубис уже успел…

Генрих бросился к телефону. Квартира Лерро долго не отвечала. Наконец послышался голос Кубиса. Генрих назвал себя.

– Что у вас нового, Пауль? Разговор продолжался минуты две. Потом Генрих медленно положил трубку.

– На память о покойном Лерро, только что умершем от паралича сердца, Кубис предлагает мне забрать библиотеку по ихтиологии, собранную покойным. Ведь мы с ним были друзья.

– Человека, способного раскрыть секрет, уже нет. Остаётся завод и люди, которые на нём работают…

– Что вы хотите с ним сделать?

– Сегодня ночью и завод, и люди перестанут существовать, – с холодной жестокостью проговорил Бертгольд. Именно сегодня ночью, ибо завтра будет поздно. Завтра капитулирует Лигурийский фронт… Твои части охраняют гидроэлектростанцию и плотину?

– Два взвода чернорубашечников.

– Сегодня, после комендантского часа, смени охрану плотины. На ночь оставь только немецкие части. Чисто немецкие, понимаешь?

– Будет сделано!

– Я сейчас умоюсь с дороги, немного отдохну, а на четырнадцать часов вызови сюда Лемке, Штенгеля и Кубиса… Прикажи приготовить ванну!

– Может, выпьете кофе?

– Нет, рюмку хорошего коньяку, если он у тебя есть.

– Сколько угодно! В подвалах старого Рамони его хватит до начала новой войны!

– Кстати, как себя чувствует граф? Мы с ним старые друзья!

– О, он во многом нам помог, когда формировались отряды добровольцев из солдат итальянской армии. Но после того как партизаны взяли его заложником, граф парализован. Вот уже несколько месяцев Рамони лежит неподвижно, никого не узнает! У него даже отнялся язык.

– Жаль! Мне хотелось бы с ним поговорить. Но за эту войну я нагляделся на мертвецов и не имею ни малейшего желания видеть живой труп Рамони.

Генрих вышел в комнату, где жил Курт. Тот стоял у окна, бледный, взволнованный.

– Что с тобой? – удивился Генрих, подходя к нему.

– Посмотрите, – Курт указал на ворота замка.

Возле них стояли три здоровенных эсэсовца.

– И с этой стороны, и с той, – Курт бегал от окна к окну, показывая всё новые и новые патрули эсэсовцев-автоматчиков, окружившие замок!

– Ну и что же? – пожал плечами Генрих, – ведь они здесь затем, чтобы охранять Бертгольда!

– Но они никого не выпускают из замка!

– Если тебе надо будет выйти, это мы уладим. А сейчас приготовь генералу ванну, а как освободишься – приходи в кабинет, мне надо с тобой поговорить.

Генрих вернулся к себе, там, кроме генерала, была графиня Мария-Луиза. Она стояла у окна в костюме амазонки, который надевала всегда, собираясь на прогулку.

– Барон! Объясните, пожалуйста, почему меня не выпускают из собственного замка? – в голосе Марии-Луизы слышались нетерпение и обида.

Генрих вопросительно взглянул на Бертгольда.

– Это я приказал никого не выпускать из замка, – бросил генерал-майор.

– Но по какому праву? – возмутилась Мария-Луиза, продолжая обращаться к Генриху.

– Простите! Прошу познакомиться – мой тесть, генерал-майор Бертгольд, графиня Мария-Луиза Рамони. Бертгольд поднялся и поклонился Марии-Луизе, едва кивнув головой.

– Может быть, генерал-майор объяснит – почему меня не выпускают?

– Я могу разрешить вам выйти с одним условием: вы должны вернуться до двух, то есть до четырнадцати часов, как говорят военные.

– А если позднее? Меня не пустят?

– Повторяю, разрешаю вам выехать из замка, но вернуться вы должны до четырнадцати часов.

Мария-Луиза покраснела, потом побледнела от обиды и вышла, не сказав никому ни слова.

– Надменная племянница у старого Рамони! Узнаю его характер! – улыбнулся Бертгольд раздеваясь.

– Она невеста барона Штенгеля.

– Штенгеля? – почему-то с удивлением переспросив генерал.

На миг он задумался.

– Пустое! Найдёт другую! Где у тебя ванна?

Генрих не отважился спросить, почему Штенгелю надо искать другую невесту. Ему не хотелось излишним любопытством настораживать Бертгольда. Он хорошо видел перемену, происшедшую в отношении Бертгольда к нему, и ничего хорошего это не предвещало. Завтра они вместе выедут отсюда, но предложение генерала обменяться завещаниями не понравилось Генриху. Несчастный случай в дороге, от которого Бертгольд хотел застраховать себя на два миллиона марок, принадлежавших Генриху фон Гольдрингу, мог произойти не только по вине партизан, а и с помощью самого Бертгольда, если у него в кармане будет лежать доверенность на Швейцарский банк. Но что он хочет сделать с плотиной? Почему не выпускает людей из замка? Неужели в последнюю ночь произойдут какие-то события? А всё-таки жаль старого Лерро. Кубис инсценировал паралич сердца, хотя знал, что смерть Альфредо бессмысленна. Ведь копии чертежей лежат у Кубиса в кармане.

– Сапёрные части ведут какие-то работы вокруг замка, – шёпотом сообщил Курт, входя в кабинет. Генрих бросился к окну, выходившему во двор.

– Не там, не там! В парке! Действительно солдаты сапёрной части сверлили скалу в парке.

Генрих побледнел. Теперь он понял, почему Бертгольд приказал никого не выпускать из замка.

– Курт, – подозвал он денщика, – где сейчас Лидия?

– Не знаю!

– Говори правду! Мне известно, что ты связан с ней и помогаешь ей! Это ты, узнав от меня об отправке итальянских солдат, передал ей, а она партизанам. Это ты, услышав об угрозах Лемке, сообщил обо всём Лидии. Я всё знаю Курт… и… хвалю тебя за это! Сейчас у нас считанные минуты! Ты можешь связаться с Лидией?

– Да! – решительно ответил Курт и вытянулся.

– Необходимо передать ей, что сегодня вечером плотина и электростанция, очевидно, будут взорваны.

– Боже мой! А городок?

– Ничего больше сказать не могу, сам ещё не знаю! Передай также, что тотчас после наступления комендантского часа я буду сменять охрану на плотине. Ты сможешь это сделать, Курт?

– Смогу!

– Когда?

– Немедленно. Здесь есть ход, о котором эсэсовцы пока не знают.

– Тогда поспеши! Но помни: если вечером я выйду по каким-либо делам из замка, а тебе придётся задержаться – немедленно беги. Понимаешь?

– Яволь!

– Ну, иди… Нет, погоди!

Генрих снял золотые часы.

– Возьми их, Курт, на память. Может, нам уже не придётся поговорить с глазу на глаз.

На глазах Курта выступили слёзы.

– Данке!

Генрих обнял Курта, и они крепко поцеловались.

– Действуй!

Когда за Куртом закрылась дверь, у Генриха похолодело внутри.

«Один, совсем один, – подумал он, – ни одного близкого человека, на помощь которого я могу рассчитывать!»

Вспомнив о поручении Бертгольда, Генрих позвонил Лемке.

– Генерал приказал прибыть ровно в четырнадцать ноль-ноль, – сухо сообщил он, нарочно не называя ни фамилии, ни звания Лемке.

– Яволь, – ответил начальник службы СС, – как себя чувствуете, барон?

– Вопреки вашим надеждам – неплохо!

Штенгелю пришлось звонить чуть ли не четверть часа. Телефон не отвечал. Наконец после долгих усилий удалось связаться с кабинетом Штенгеля.

– Что нужно? – спросили на плохом немецком языке.

– Немедленно позовите майора Штенгеля! – приказал Генрих.

В ответ послышалась крутая русская брань с украинским акцентом.

Для Генриха она прозвучала, как музыка.

– Кто говорит? Кто говорит? – кричал он в трубку. Но телефон молчал. Зуммер не был слышен.

В это время прозвучали далёкие выстрелы.

– Генрих, Генрих! – позвал Бертгольд, высунув голову из ванной комнаты. – Узнай, почему и где стреляют?

Генрих вышел в коридор и столкнулся со Штенгелем. Рука у майора была наспех перевязана, сквозь бинт просачивалась кровь.

– Где генерал? – истерическим голосом завопил Штенгель и вбежал в кабинет.

– Что случилось? – полуодетый Бертгольд вышел из ванной, вытирая полотенцем покрытое потом лицо.

– На заводе бунт! Внутренняя охрана обезоружена! Идёт бой с частью внешней охраны! – почти кричал Штенгель.

– Спокойно! Спокойно, майор! – остановил его Бертгольд и повернулся к Генриху. – Какие силы есть в твоём распоряжении?

– Рота егерей, два взвода парашютистов, один взвод чернорубашечников.

– Немедленно на помощь внешней охране!

Генерал подошёл к телефону и позвонил Лемке.

– Оставьте при себе несколько солдат. Остальных на помощь внешней охране завода. Быстро!

Отдав эти распоряжения, Бертгольд спокойно повернулся к Штенгелю.

– Завод окружить. Прикажите Кубису от моего имени руководить операцией. Сами возвращайтесь сюда! – лаконично приказал он Штенгелю, продолжая одеваться. – И вы, начальник охраны, позволили, чтобы эти люди взбунтовались и обезоружили ваших солдат?

Штенгель молчал, морщась от боли. Генрих неумело перевязывал ему раненую руку.

– Разрешите выполнять приказ? – спросил Штенгель, когда повязка была наложена.

– Поскорее! И возвращайтесь сюда.

Генрих позвонил по телефону в комендатуру и отдал необходимые распоряжения.

– Эх, нет людей! Нет надёжных людей! – жаловался, тяжело вздыхая, Бертгольд. – Только теперь понятно, почему мы снова проиграли войну.

Хотя Бертгольд внешне был спокоен, но Генрих по себе знал, как дорого стоит спокойствие в такие тяжёлые, критические минуты. Интересно, надолго ли хватит его у генерала?

– Дай рюмку коньяку! Генрих принёс бутылку, поставил на стол.

– А ты не хочешь?

– Завтра в Швейцарии. Я решил впервые за все годы войны напиться. А сейчас разве только рюмочку!

– Да, завтра мы отпразднуем своё спасение. Ведь по дороге сюда я несколько раз смотрел смерти в глаза.

– Обстреливали партизаны?

– Нет! Я облетел несколько лагерей для пленных. Надо было ликвидировать ненужных свидетелей минувших событий.

Широкое лицо Бертгольда, красное после ванны, покрытое крупными каплями пота, показалось Генриху отвратительным, как никогда.

«Сколько людей он убил только за последние дни!» подумал Генрих. «Ненужные свидетели». Он говорит об их ликвидации так, словно выполняет обычную работу.

Неужели ему удастся сбежать в уютный уголок, пересидеть там некоторое время, чтобы потом снова вылезти на свет и снова насиловать, пытать, убивать!

Зазвонил телефон.

Штенгель докладывал, что имеющимися в наличии силами завод окружён. Идёт перестрелка между восставшими, засевшими за крепкими стенами завода, и войсками.

– Прикажи ему немедленно прибыть сюда! – бросил генерал, когда Генрих передал ему содержание рапорта майора.