И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

Штенгель прибыл не один, а в сопровождении Лемке.

– Ну, как там? – спросил Бертгольд, ни к кому в отдельности не адресуя вопроса.

– Чтобы совершить вылазку, у них мало оружия. Но позиция у бунтовщиков выгодная. Мы не можем атаковать завод, так как у них имеется несколько станковых пулемётов.

– Хватит! – поморщившись, бросил генерал-майор. – «Атаковать». А на кой чёрт их атаковать, если через несколько часов мы их потопим, как крыс!

Бертгольд вытащил из кармана пальто большую, в несколько раз сложенную карту района Кастель ла Фонте и расстелил на столе.

Генрих, Лемке и Штенгель склонились над ней, внимательно присматриваясь к каким-то значкам.

Бертгольд с рюмкой в руке тоже несколько секунд рассматривал карту, словно хотел ещё раз проверить заранее продуманный план.

– Так вот, – начал он спокойно, – в трех километрах от Кастель Ла Фонте находится плотина тридцатидвухметровой высоты. За нею большое искусственное озеро. По мнению специалистов, этого совершенно достаточно, чтобы воды, прорвавшиеся через взорванную плотину, в течение полутора часов затопили всю долину. По сделанным подсчётам, вода поднимается на уровень пяти метров. Этого хватит, чтобы затопить завод и всех, кто там находится. – Генерал сделал паузу, налил ещё рюмку и отпил маленький глоток.

– Но нам надо замедлить течение вод из долины по руслу реки. Как видите, вблизи замка оно самое узкое. Если взорвать скалу, на которой стоит замок, то развалины перекроют речку. Конечно, это не остановит напора воды, но значительно замедлит её спад. А нам необходимо, чтобы высокий уровень воды продержался в долине несколько часов.

Генерал замлчал.

Генрих взглянул на Штенгеля. Тот кончиком языка облизывал пересохшие губы, тупым взглядом следил за карандашом в руках генерала, которым тот водил по карте.

– Сколько взрывчатки заложено под плотину? – спросил генерал, обращаясь к Лемке.

– Шестнадцать тонн аммонала уже в туннеле!

«Меня даже не предупредили», – подумал Генрих.

– Все подготовлено к взрыву?

– Помощник коменданта по вашему распоряжению лично наблюдает за всем.

Звонок от Кубиса прервал разговор. Побаиваясь вылазки бунтовщиков, значительно усиливших огонь, Кубис требовал помощи.

– Снять с плотины взвод чернорубашечников и послать этому паникёру! – приказал генерал.

Генрих передал распоряжение.

– Плотину взрываем в двадцать часов тридцать минут. За десять минут до этого скала и замок должны преградить путь воде. Слышите, Лемке, вы за это отвечаете! Охрану плотины до взрыва ты возьмёшь на себя, Генрих! А вы, Штенгель, примете от Кубиса командование подразделениями, окружившими завод. Ваше задание не допустить, чтобы с завода спасся хоть один человек. Тех, кто выплывет на поверхность, надо расстреливать. Возьмите с собой достаточное количество ракет. Вечером надо обеспечить максимальную видимость. Всё понятно? Вопросы будут?

Присутствующие молчали, ошеломлённые планом Бертгольда.

– Сколько человек работало на заводе? – спросил генерал Штенгеля.

– Две тысячи триста восемьдесят пленных и сто сорок два немецких служащих – инженеры и надсмотрщики.

– Где сейчас служащие?

– Почти все остались на заводе. Их заперли в складе готовой продукции в самом начале бунта. Как с ними быть?

– В темноте вы не разберётесь, где свой, где чужой, расстреливайте всех!

Бертгольд снова налил рюмку.

– Если всё понятно – идите готовьтесь.

– Герр генерал, разрешите обратиться? – Штенгель хрипел, как простуженный.

– Есть какие-нибудь замечания?

– Замок принадлежит графине Рамони, моей невесте, и…

– Знаю, но я не могу из-за этого срывать такую важную операцию.

– В замке собраны драгоценные коллекции. Это приданое… Я прошу…

– Лес рубят – щепки летят, майор! Сейчас надо думать не о невесте! Берите пример с меня! В замке мой друг, старый граф Рамони. А я даже не предупреждаю его. Идите!

Деревянной походкой Штенгель направился к двери. Его мечта о богатстве, с которой он не расставался всю войну, ради которой был готов на всё, развеялась, как дым, и именно тогда, когда он был ближе всего к её осуществлению.

– А теперь, Генрих, давай отдохнём, ведь сегодня ночью спать не придётся, – предложил Бертгольд, сладко потягиваясь.

– Когда мы с вами выедем? – спросил Генрих.

– Немедленно после взрыва! Немедленно! Пусть Лемке и Штенгель заканчивают остальное! Наше дело будет сделано, и мы с тобой через какой нибудь час домчимся до швейцарской границы. Мой «хорх» умеет развивать скорость… А там отдых, спокойная жизнь! Хорошо всё-таки, что мы с тобой остались живы. Давай выпьем за наше будущее!

Генрих налил рюмку и заметил, что руки у него дрожат. Не ускользнуло это и от Бертгольда.

– У тебя дрожат руки?

– Если б война продлилась ещё год – два, я был бы спокоен, как и до сих пор, но сейчас, когда осталось ждать несколько часов…

Бертгольд рассмеялся.

– Должен признаться, что точно то же происходит и со мной. Только я умею лучше собой владеть…

Вдруг распахнулась дверь и в комнату вбежала Мария-Луиза.

– Синьор генерал! Прошу вас! Умоляю! Не делайте этого! Это всё, что у меня есть! Мария-Луиза в исступлении упала на колени перед Бертгольдом. На пороге появился, словно в воду опущенный, Штенгель.

– Что это значит? В чём дело? – нетерпеливо и раздражённо воскликнул Бертгольд.

Генрих подхватил Марию-Луизу под руки и насильно усадил в кресло. Графиня продолжала умолять:

– Заклинаю вас, генерал! Не разрушайте замок!

– Это вы сказали? – тихо спросил Бертгольд Штенгеля.

Тот не ответил.

Мария-Луиза разрыдалась. Генрих бросился к графину с водой. И в тот же миг за его спиной прозвучали два выстрела.

Мария-Луиза полулежала в кресле, широко раскинув руки. Штенгель упал как подкошенный. В комнату вбежали два эсэсовца.

– Заберите их! – брезгливо поморщившись, приказал генерал. – Пойдём в другую комнату, – спокойно предложил он Генриху.

Генерал вышел первым, он даже не забыл прихватить в спальню бутылку недопитого коньяка.

– Вы здесь, в Италии, все как-то очень уж мягкотелы! Неужели и ты стал таким, Генрих?

– Нет! У меня твёрдости хватит на двоих!

Лишь теперь Генрих выпил рюмку, налитую ему Бертгольдом. На этот раз рука его не дрожала.

– План придётся изменить. Позвони Лемке и сообщи, что обязанности Штенгеля после взрыва плотины я возлагаю на него. Замок беру на себя. После того как операция будет проведена, немедленно еду на плотину и встречаюсь с тобой.

В семь часов вечера Генрих собрался на плотину. Согласно приказанию Бертгольда он должен был принять на себя обязанности командира по её охране.

– Ты едешь один? – равнодушным тоном спросил Бертгольд.

– Да, денщик приготовляет всё в дорогу.

– Возьми одного автоматчика из моей охраны!

– Зачем? Дорога совершенно безопасна.

Бертгольд вышел из комнаты, ничего не сказав. Но через минуту вернулся в сопровождении великана эсэсовца.

– Он будет тебя сопровождать, – тоном приказа произнёс генерал.

Эсэсовец мрачно взглянул на Гольдринга, и Генриху вдруг показалось, что на него смотрит дог из кабинета Лемке в Бонвиле.

Не прошло и минуты, как Генрих уже ехал к плотине. Эсэсовец сидел рядом.

Тревожные мысли одолевали Генриха.

Сумел ли Курт предупредить Лидию? Успела ли она передать партизанам? Смогут ли гарибальдийцы своевременно принять меры? Неужели он сам ничем не сможет помочь несчастным людям, которые сегодня должны погибнуть, так и не дождавшись свободы?

Генрих уменьшил скорость. Ему хотелось собраться с мыслями, прежде чем он доедет до плотины.

Приблизительно в двух километрах от городка он заметил одинокую фигуру немецкого солдата с автоматом в руках. Солдат шёл от плотины в Кастель ла Фонте.

Генрих поехал ещё медленнее.

– Ехать быстрее! – тоном приказа бросил эсэсовец. Генрих рывком затормозил и остановил машину.

– Ты как, сволочь, разговариваешь с офицером? Ты знаешь, что я зять генерала Бертгольда?

Размахнувшись, Генрих наотмашь ребром правой руки ударил эсэсовца по лицу. Тот прикрыл рукой верхнюю губу, на которую пришёлся удар, и с бешенством взглянул на офицера.

– Ни слова! А то пристрелю, как собаку!

– Герр гауптман! Мне надо вам кое-что сказать! – взглянув на солдата, подошедшего к машине, Генрих чуть не вскрикнул.

Шрам через всё лицо! Ментарочи!

Генрих вышел из машины. Эсэсовец открыл дверцу с другой стороны и тоже хотел выйти, но Ментарочи шагнул ему навстречу.

Эсэсовец застонал и упал на сиденье.

– Простите, но он лишний!

– Вы получили предупреждение моего денщика?

– Я искал случая поговорить с вами. И когда увидал машину, очень обрадовался. Ведь я её хорошо знаю! – Ментарочи хитровато улыбнулся.

Разговор между ними продолжался всего несколько минут. Потом Ментарочи подошёл к машине и с неожиданной для его небольшого роста силой вытащил эсэсовца за ноги.

– Не волнуйтесь! Поезжайте спокойно. Через минуту его не будет на дороге.

В девятнадцать часов тридцать минут машина остановилась у плотины. До взрыва оставался час. Выслушав рапорт командира, Генрих, как бы между прочим, спросил:

– Мой помощник здесь?

– Час назад ушёл!

– Понятно! Выстройте на площадке перед плотиной оба взвода!

Командир чернорубашечников с удивлением взглянул на Генриха.

– Вы что, оглохли? Выстроить оба взвода!

Командир козырнул и побежал выполнять приказание.

Генрих опустился на скамью возле бункера и оглядел всё вокруг. Нигде никого не видно. Где же люди Ментарочи?

Гольдринг посмотрел на часы. Как медленно движется время! Неужели через час всё будет кончено?

– Герр гауптман, взводы выстроены по вашему приказанию!

Генрих сделал несколько шагов и подошёл к шеренге солдат. Они стояли насторожённые, взволнованные этой необычной командой – покинуть посты и выстроиться.

– Солдаты! – голос Генриха звенел в тишине, изредка прерываемой одиночными выстрелами, доносящимися со стороны завода. – Слушать мою команду! Два шага вперёд, шагом марш!

Шеренга дрогнула и, сделав два шага, остановилась.

– Положить оружие! Всем! Офицерам тоже… Так! Два шага назад, шагом марш!

Удивлённые солдаты выполнили и этот приказ.

– Солдаты! Вы честно служили отчизне и нашему фюреру. От имени командования объявляю вам благодарность. Но война кончилась! Наши армии капитулировали. Вы свободны!

Последние слова Генрих произнёс с воодушевлением он видел, как люди Ментарочи бегут по плотине, занимают бункера.

– Командование поручило нам передать охрану плотины в руки восставшего итальянского народа. Вам всем я гарантирую жизнь. Сейчас вы отправитесь в казармы, а завтра домой…

Прозвучал одинокий выстрел.

Командир чернорубашечников упал перед строем, пустив себе пулю в висок.

– А теперь слушай меня! – как всегда, весело крикнул Ментарочи. – В казарму шагом марш! А если кто хочет пустить пулю в лоб, не советую! Мир лучше войны!

– Направо! Шагом марш!

Чернорубашечники в сопровождении партизан послушно направились в казармы.

– А большая охрана у этого генерала? – спросил Ментарочи, спокойно прикуривая сигаретку, предложенную Генрихом.

– Нет, сапёры уехали в Пармо. Осталось несколько эсэсовцев, человек пять или немногим больше.

– Ну, это для нас пустяки!

– Но – чтобы всё произошло, как условились!

– Всё будет, как в лучших театрах!

Ментарочи, откозыряв, убежал.

Генрих снова опустился на скамью. Он видел, как Ментарочи расставляет людей на плотине, заводит их в бункера. Большинство в форме чернорубашечников. Их Ментарочи ставит на внешние посты, остальных отправляет в окопы и бункера.

– Ну вот, кажется, и всё! Теперь будем ждать высокого гостя! Сколько осталось?

– Двадцать семь минут! – отвечает Генрих, посмотрев на часы.

Слова его заглушает взрыв огромной силы. Замок, высившийся на скале, в противоположном конце долины, словно подскочил и медленно начал оседать.

– Генерал спешит! – встревоженно говорит Генрих.

– А всё-таки жаль замок, хотя он и не наш! Жаль! – вырывается с искренним сожалением у Ментарочи.

В это время раздаётся громкий свист.

– Едут! – восклицает Ментарочи и громко, весело кричит: – Приготовиться!

Все замирают. Генрих делает шаг вперёд.

По дороге к плотине мчатся две машины. Впереди «оппель капитан», позади «хорх».

– Генерал едет вторым! – бросает Генрих. – В его присутствии не забывайте, что вы лишь солдаты.

– Яволь! – широко улыбается Ментарочи.

Машины подъезжают к плотине и останавливаются.

– Все хорошо! – не совсем по форме рапортует Генрих. Бертгольд молча кивает головой. Из передней машины выходит эсэсовец. Шофёры остаются на местах.

– И это вся ваша охрана, герр генерал? – удивляется Генрих.

– Одного я отправил к Лемке с приказом, а третий с тобой. Кстати, где он?

– Я приказал ему охранять вход в туннель. Советовал бы и вам послать своего, я не очень доверяю этим чернорубашечникам.

– Ты прав! В последнюю минуту могут предать! – Бертгольд поворачивается и отдаёт соответствующее распоряжение эсэсовцу и шофёру сопровождающей машины. Шофёр личной машины генерала остаётся на месте.

– Пройдёмся немного! Я условился с Лемке, чтобы он выводил войска из долины ровно в двадцать часов тридцать минут. В нашем распоряжении ещё пятнадцать минут, а с плотины открывается чудесная панорама.

Бертгольд и Генрих медленно идут к плотине. Отойдя несколько шагов, останавливаются.

Бертгольд, облокотившись на перила, рассматривает долину, которую собирается затопить.

– А знаешь, Генрих, мне сейчас вспомнился Нерон. В галерее Германа Геринга я видел картину: Нерон любуется пожаром в Риме. Отличная картина! Особенно хорошо лицо Нерона, оно дышит восторгом, даже наслаждением.

– Скажите, герр генерал, вам не жаль те тысячи людей, которых через несколько минут потопят по вашему приказанию?

– Жаль? Что за глупости!

– А у каждого из них, как и у вас, возможно, есть жена, дети… мать.

– Прекрати этот разговор! Ты видел, как я поступил со Штенгелем? Ещё одно слово, и…

Бертгольд кладёт правую руку на кобуру. Но в этот момент железные пальцы Ментарочи сжимают его кисть.

– Ну зачем волноваться? Разве нельзя поговорить спокойно!

Рванувшись, Бертгольд заносит левую руку, чтобы оттолкнуть этого дерзкого солдата, выросшего словно из-под земли, но тот сжимает и вторую руку.

– Что это значит? На помощь! На помощь! – кричит Бертгольд, вырываясь.

– Ну, зачем кричать? Ваша охрана, синьор, уже на том свете и, должно быть, ждёт вас там.

– Генрих, может, ты скажешь, что это значит?

Генрих вплотную подходит к Бертгольду и шепчет ему что-то на ухо.

– А-а-а! – Кажется, что над плотиной прокатился волчий вой. Поняв, что его многие годы водили за нос, Бертгольд забывает об опасности и страхе; он теперь действительно напоминает ощерившегося волка.

Генрих поворачивается и медленно идёт вдоль плотины.

Секунду Бертгольд провожает его бессмысленным взглядом. Мысль о потере миллионов, на которые он собирался спокойно дожить свою грешную жизнь, словно парализует его. Но вдруг до его сознания доходит, что дело идёт уже не о деньгах, а его собственной жизни.

– А-а-а, – ещё раз исступлённо кричит Бертгольд и, рванувшись с нечеловеческой силой, выскальзывает из рук Ментарочи.

– Берегись! – предостерегающе кричит итальянец.

Генрих оглядывается.

Прямо на него бежит озверевший Бертгольд, на ходу вынимая пистолет.

Генрих поднимает свой, но в этот момент раздаётся выстрел.

Бертгольд по инерции делает два–три шага и падает, ударившись лицом о барьер плотины. Пуля гарибальдийца угодила ему в затылок.

– Куда вы теперь? – спрашивает Ментарочи, – когда Генрих уже сидит в машине.

– Домой! – широко улыбается Генрих. – Счастливо! Значит, вы без меня справитесь с отрядом Лемке и спасёте восставших на заводе?

– Вы не успеете доехать до гор, как они уже будут распевать с нами песни! Поезжайте спокойно, и спасибо вам за всё!

Ментарочи и Генрих крепко пожимают друг другу руки, и машина, набирая скорость, мчится в сторону, противоположную Кастель ла Фонте.

Второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года на кладбище в Сен-Реми вошёл молодой человек в светло-сером костюме, с траурной повязкой на рукаве и с букетом роз в руках.

Кладбищенский сторож, мастеривший возле своего домика игрушку для внука, с любопытством проводил его взглядом. Он знал в лицо всех жителей Сен-Реми, а этого молодого человека видел впервые. Время от времени, отрываясь от работы, он поглядывал в сторону двух могил, окружённых одной оградой, к которым направился незнакомец. Он сидел на маленькой скамеечке совсем неподвижно, лишь изредка наклонялся и заботливо поправлял цветы на ближайшем к нему могильном холмике.

– Горе! Всем горе, и молодым, и старым, оставила после себя война! – грустно пробормотал старик и в сердцах принялся долбить дерево.

Приход нового посетителя опять оторвал сторожа от работы. Это тоже был юноша, но сторож, очевидно, хорошо знал его. Поздоровавшись, он тут же доверительно сообщил:

– Возле ваших могил кто-то сидит. Не местный, я вижу его впервые.

Юноша быстро направился к той же ограде, где сидел незнакомец. Ещё издали он увидел тёмно-русые волосы, которые словно расчёсывал ветер, и немного склонённую вперёд фигуру.

– Простите, мсье, – начал юноша и вдруг умолк. – Ой, это вы?!

– Бонжур, – тихо произнёс Генрих, пожимая руку брата Моники. Он видел его второй раз в жизни, но эти глаза, глаза Моники, были такими знакомыми, такими родными, что Генриху не надо было спрашивать, с кем он разговаривает.

– Мама умерла совсем недавно… Она так часто вспоминала вас…

– Не надо говорить об этом, Жан! – Генрих поднялся. На его глазах дрожали слезы. – Передайте привет всем знакомым, и особенно – Франсуа.

– Спасибо, он тоже вас помнит.

– А как чувствует себя Людвина Декок?

Жан нахмурился.

– Её убили, – коротко ответил он и отвернулся.

– Анрэ Ренар, надеюсь, жив? Вы с ним встречаетесь?

– Он недавно был здесь, но сейчас в Париже.

– Когда будете писать, обязательно передайте от меня самые искренние пожелания.

– Он очень обрадуется, когда узнает, что я видел вас, и будет огорчён, что это произошло не с ним…

Наступила неловкая пауза. У обоих на губах было одно имя, но они боялись произнести его, взволнованные упоминаниями и встречей.

– Прощайте, Жан! – не выдержал напряжения Генрих. Он чувствовал, что к горлу подкатывает тугой комок. – Берегите её могилу. Это тот клочок земли, к которому всегда будут стремиться мои мысли.

Генрих наклонил голову и быстро пошёл к выходу.

Эпилог

Какая же чудесная была весна!

Она пьянила, как вино, она возбуждала, как радость, она роднила людей, как роднит счастье.

Четыре года люди боялись неба, с которого со свистом и воем низвергалась смерть. Четыре года люди с болью разворачивали газеты, ведь даже победы приносили новые утраты. Тревожно открывали наглухо занавешенные на ночь окна. Со страхом разворачивали треугольнички фронтовых конвертов. Осторожно спрашивали друг друга об общих знакомых и друзьях. Ибо всюду, везде можно было услышать страшное и неумолимое слово: смерть.

И вот впервые за эти долгие годы люди убедились, что небо снова на диво чистое, что по нему уже не плывут уродливые, украшенные крестами корабли смерти. А пьянящий майский воздух, врывающийся в широко распахнутые окна, не приносит с собой смрада пожарищ. И люди, дышали полной грудью, упиваясь воздухом, который словно вобрал в себя и сияние солнца, и жизнерадостность весны, и счастье бытия.

На улицах здоровались совсем незнакомые люди. А если случайно встречались двое друзей и бросались друг другу в объятия со словом «жив!» – прохожие останавливались, чтобы порадоваться вместе с ними.

И у всех если не на губах, то в сердце, во всём существе жило одно, такое прекрасное и одинаково радостное для всех слово – МИР!

О, теперь люди стали ценить его! Теперь не было слова дороже, чем это. Ибо все знали: война – это смерть, мир – это жизнь!

Молодой офицер в форме капитана Советской Армии, шедший по московским улицам, ничем не отличался от молодых офицеров, попадавшихся ему навстречу. Так же счастливо и возбуждённо сияли его глаза, так же охотно складывались в улыбку губы. Может быть, только чересчур восторженно осматривал он всё вокруг и особенно пристально вглядывался в лица встречных, словно в каждом прохожем хотел узнать знакомого.

Возле одного из домов капитан остановился и несколько раз перечитал табличку, прибитую у входа. Одёрнув и без того хорошо пригнанный мундир, капитан вошёл в дом и по лестнице поднялся на третий этаж. Вот и знакомая, обитая дерматином дверь. Капитан тихонько постучал.

Услышав неразборчивый возглас, офицер заколебался. Что это – разрешение войти или просьба подождать? Но он был не в силах больше сдерживать себя и наобум открыл дверь.

Ослепительный солнечный свет, заливающий просторный кабинет, бьёт прямо в глаза, и капитан не сразу может разглядеть, кто сидит за столом. Он скорее догадывается, чем узнает: да, это тот, к кому он шёл.

– Разрешите доложить: капитан Гончаренко, выполнив задание, прибыл в ваше распоряжение.

Полковник Титов выходит из-за стола и, игнорируя положенную по уставу форму приветствия, трижды целует офицера, целует, как отец сына после долгой разлуки.

– Ну, садись, садись, барон фон Гольдринг! – смеётся он, разглядывая подтянутую фигуру капитана. – Так, говоришь, прибыл… Вижу, вижу. Жив, здоров! Молодец! Хвалю!

Они сидят друг против друга и широко улыбаются.

– Признаться, боялся за тебя, не надеялся на счастливый конец! А что, думаю, если напутал нарочно в мелких деталях? Мол, в основном сознался, а детали – дело десятое, случаются ведь провалы памяти… Да и вывез его отец совсем мальчишкой…

– А как, кстати, сейчас чувствует себя мой тёзка?

– Он из другого теста, чем его отец, Зигфрид. Возможно, сказалось влияние среды. Что ни говори, а он ребёнком попал в совершенно иное окружение. Припёртый к стене, Гольдринг быстро во всём сознался, ведь ты сам с ним беседовал, знаешь… За правдивые показания суд смягчил его участь… Ну, всё это сейчас не суть важно! Главное, что ты вернулся жив и невредим!.. Отца предупредил о приезде?

Страницы: «« « ... 2526272829303132 » »»