И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

– Каждый свободен в своих вкусах. Мне, например, больше нравится русский язык. Он такой мелодичный!

– Я имел возможность его слышать – ведь я прибыл с Восточного фронта.

– С Восточного фронта? – В глазах Моники Генрих увидел нескрываемое любопытство.

– И могу вас уверить, что русские женщины не говорят немецким офицерам таких вещей, как вы.

– Они молча терпят оскорбления?

– Нет, они стреляют. Стреляют в тех, кого считают своими врагами, – по-французски ответил Генрих.

Глаза Моники широко раскрылись. С минуту она оторопело смотрела на Генриха, шевеля губами, словно хотела что-то ответить, но вошёл денщик, и девушка ушла.

Ровно в девять Генрих был в кабинете Лютца. Тот ещё работал.

– Герр гауптман, неужели так много дел? Ведь уже девять! А вы всё работаете.

– Я поджидал вас и, чтобы не сидеть сложа руки, кое-что подготовил на завтра, – пояснил Лютц, закрывая папку с бумагами. – А как вы устроились, барон?

– Неплохо. Уже познакомился с хозяйкой и её дочкой.

– И Моника успела вам надерзить?

– Было немного, но мне кажется, что в конце концов мы с нею поймём друг друга.

– Вон как! – искренне удивился Лютц. – Ну, когда вам посчастливится наладить отношения с Моникой, вам будут завидовать все офицеры и сочтут великим дипломатом.

Вскоре оба сидели в уютном кабинете и ужинали. Хозяйка ресторана, мадам Тарваль, прислала к столу по-настоящему хорошее вино, да и ужин был приготовлен отлично, гауптман ел с большим аппетитом. Когда подали жареную форель, Лютц, поражённый, воскликнул:

– О, я вижу, что вы завоевали если не симпатию Моники, то симпатию мадам Тарваль. С первого дня знакомства она уже начала угощать вас такими блюдами. После ужина Генрих заказал ещё бутылку коньяка и коробку сигар.

– Так, говорите, работы будет много? – спросил он, пригубив рюмку.

– Раньше было легче, – вздохнул Лютц. – Когда дивизия стояла компактно, штаб размещался в Экслебенце, и работы было куда меньше.

– А чем вызвана смена расположения дивизии? – поинтересовался Генрих.

– Видите ли, вначале французы вели себя тихо, спокойно. Но после нашего поражения под Москвой они подняли голову. Появились так называемые маки, стреляют они в большинстве случаев из-за угла и преимущественно в офицеров. Случается, что взрывают железнодорожные линии, мосты, а то и военные объекты. Части СС и полиция одни уже не в силах справиться с ними. Поэтому охрана военных объектов поручена нашей дивизии. Вот и вышло, что нашу дивизию пришлось разбросать в разных пунктах на протяжении девяноста километров от Сен-Мишеля до самого Шамбери.

– А маки после этого притихли?/p>

– Наоборот. Они ещё больше активизировались. Дело усложняется тем, что им помогает население. Две недели назад отряд маки совершил нападение на лагерь русских пленных. Маки перебили охрану, которая, к слову сказать, вела себя чересчур беспечно, и несколько сот русских ушли с ними в горы. Погоня не дала никаких результатов. И вот за несколько дней до вашего приезда маки, уже вместе с русскими совершили нападение на автоколонну с боеприпасами. Теперь они чудесно вооружены нашим же оружием.

– Я надеялся, что отдохну здесь после Восточного фронта, а выходит, как говорят русские, попал из огня да в полымя.

Гауптман начал подробно рассказывать о недавней операции карательного отряда против партизан. Генрих внимательно слушал, не забывая следить, чтобы рюмка Лютца не оставалась пустой. Вскоре гауптман был изрядно навеселе.

А пока Гольдринг и Лютц ужинали в уютном номере ресторана «Темпль», Моника мчалась на велосипеде к небольшому селу Понтемафре, вблизи которого стояла электростанция, снабжавшая энергией расположенные вокруг населённые пункты. Четыре километра по асфальтированной дороге Моника проехала за какие-нибудь четверть часа.

– Мне надо видеть Франсуа, я привезла ему ужин, обратилась она к знакомому слесарю.

– Для вас, мадемуазель Моника, достану его из-под земли, эх, счастливый этот Франсуа! – прибавил тот с откровенной завистью. – Такая красавица сама приезжает к нему на свидание.

И этот слесарь, и все на электростанции были уверены, что Моника невеста Франсуа, чего ни он, ни девушка не опровергали.

Наоборот, чтобы подчеркнуть близость с молодым рабочим, Моника нарочно при всех протянула Франсуа маленький узелок с ужином. Франсуа отвёл девушку в глубь двора и, присев на доски, развязал узелок. Издали они действительно напоминали влюблённых. Но если бы кто-нибудь подслушал их разговор, он был бы очень удивлён: то, о чём говорили эта красивая девушка и высокий, худой, очень подвижный человек с коротко остриженными волосами, никак не напоминало тех милых глупостей, которыми обычно забавляются влюблённые.

– Что случилось, Моника? – встревожено спросил Франсуа, принимаясь за ужин.

Моника рассказала о своей сегодняшней встрече с Гольдрингом и слово в слово передала разговор.

Франсуа задумался.

– Очевидно, это провокация, – тихо бросил он, – и достаточно неудачная. По молодости этот барон, верно, ещё не научился держать язык за зубами. Но по всему видно, что он будет играть значительную роль в штабе, иначе ему загодя не готовили бы квартиру. Итак, Моника, придётся тебе…

Увидев, как омрачилось лицо девушки, Франсуа тихо рассмеялся.

– Ну, ну, веселее, я ещё ничего не сказал, а ты уже нахмурилась. Да не сердись ты! От этого появляются морщинки, и ты преждевременно состаришься. Ну, ну, не злись, а то возьму и поцелую – ведь я твой жених.

– Ой, Франсуа, ты просто невозможен, и подумать только – тебе поручено такое серьёзное дело.

– А быть серьёзным отнюдь не означает ходить с похоронным видом, моя крошка. Там, где шутка, там и хорошее настроение. А ты понимаешь, что значит хорошее настроение даже при плохой игре? А у нас с тобой игра очень плохая, потому что мы не знаем, что замышляют эти зелёные жабы. Вот зачем тебе и надо этого болтливого барончика…

– Франсуа…

– Вот опять рассердилась. Поверь мне, я ничего зазорного не советую. Просто надо тебе завязать с ним знакомство, какая же ты женщина, если не обведёшь его вокруг пальца? Ты подумай, какой удобный случай. Офицер живёт в гостинице твоей матери – раз, безусловно, будет работать в штабе – два, не очень умеет держать язык за зубами три, ежедневно встречается с красивой девушкой – четыре. И что требуется от этой девушки? Иногда улыбнуться, вот так опустить ресницы, поменьше болтать самой, побольше слушать, и мы будем знать всё, что делается в штабе. А ты понимаешь, что это для нас значит?

– Но он какой-то… Ну, не такой, как они все. Не пристаёт, не сует в руки подарков, даже ни одного комплимента не сказал, глядит совершенно равнодушно…

– Но это уже зависит от тебя.

– А если он пригласит меня поужинать или пойти в кино?

– Конечно, иди. Подвыпив, мы все, грешные, становимся болтливы.

– Ага! А потом меня остригут, как маки стригут всех девушек, которые водятся с гитлеровцами.

– Пусть это тебя не тревожит. До тех пор, пока сама не отрежешь кому-либо на память локон, ни один волосок не упадёт с твоей головы. Итак, договорились? Повторяю, это очень важно. И чтоб никто, даже родная мать, не знал об этом поручении и о том, что тебе удастся выудить у барона.

Моника вздохнула.

– Если это нужно…

– Очень нужно, – уже совершенно серьёзно сказал Франсуа. – Этим ты поможешь всем нам, в том числе твоему брату. Кстати, ты, возможно, скоро увидишь Жана.

– Когда? – обрадовалась Моника.

– Я извещу тебя об этом. Вероятно, тут, на электростанции. К счастью, немцы не интересуются нами, поскольку они не пользуются энергией этой станции. Но без особой нужды всё же сюда не приезжай. Хотя все думают, что ты моя невеста, но осторожность не помешает. Да и не нужно, чтобы немцы часто видели тебя на этой дороге.

Моника и Франсуа поднялись и пошли к выходу.

К Франсуа снова вернулось его обычное шутливое настроение.

– Ну, бросься же мне на шею, чтобы все видели, что тебе тяжело разлучаться с женихом, – дразнил он девушку, – или хоть платочком вытри глаза!

Моника рассмеялась, лукавые огоньки блеснули в её глазах. Неожиданно прижавшись к Франсуа, она чмокнула его в щеку. Тот покраснел и растерянно потёр затылок.

– Я вижу, моё учение пошло тебе на пользу? – чуть смущённо произнёс он.

– А я вижу, ты совсем не такой опытный и храбрый с девушками, как на словах! – смеясь крикнула ему Моника уже от ворот.

Когда Генрих выводил из ресторана совсем опьяневшего Лютца, Моника была дома и, лёжа в постели, думала о только что полученном неприятном задании.

На следующее утро ровно в девять Генрих пришёл в штаб. Вид у Лютца был такой, словно он первый день поднялся после тяжёлой болезни.

– Верно, я перехватил вчера? Голова тяжёлая, не держится, – пожаловался гауптман и растрепал свои и без того не очень аккуратно зачёсанные волосы.

До прихода командира дивизии Лютц успел ознакомить нового коллегу с делами.

По дороге в свой кабинет генерал Эверс остановился в комнате адъютанта. Несмотря на преклонный возраст, это был ещё стройный человек с выхоленным продолговатым лицом. Тяжёлые веки и набрякшие под серыми глазами мешки придавали ему значительно более суровый вид, чем это было на самом деле.

– Что нового, Лютц? – обратился он к адъютанту.

– Нового? Новый офицер по особым поручениям, – попробовал пошутить Лютц.

Генерал Эверс повернулся к Генриху.

– Лейтенант фон Гольдринг!

– А-а, мне вас рекомендовал оберст Бертгольд, мой давний друг. Прошу в кабинет!

В кабинете генерала на маленьком столике, придвинутом к письменному, стояло несколько бутылок с минеральной водой. Генерал налил один бокал и поставил его перед собой.

– Вас не угощаю этой горько-солёной гадостью. Но я вынужден пить – печень! Впрочем, вас, молодых, такие вещи не интересуют… Ну, как там оберст? Ещё не известно, какое назначение он получил?

– Он думает, что останется в Берлине.

– О, тогда Бертгольда можно поздравить! При поддержке Гиммлера он далеко пойдёт. Вам повезло, лейтенант! Ведь не каждый имеет такого покровителя, как Бертгольд. Он даже сказал мне, что считает вас своим сыном…

– Герр Бертгольд был очень ласков со мной. Он дружил с моим отцом и действительно встретил меня, как сына.

– Да, да, Бертгольд рассказал мне вашу историю. Очень романтично! Я, кстати, тоже знал Зигфрида фон Гольдринга и был с ним в приятельских отношениях. Меня очень огорчила его преждевременная смерть, но вы мжете гордиться ею. Это была смерть на посту, настоящая смерть солдата!

– А как вы думаете использовать меня, герр генерал?

– Вы будете работать у меня как офицер по особым поручениям. Придётся много ездить, но вы, как человек молодой, вероятно, любите путешествия.

– Лишь тогда, когда они не мешают как можно лучше выполнить данное мне поручение. О собственных желаниях во время войны приходится забывать.

– Очень разумный взгляд на вещи! – генерал отпил глоток воды и, перейдя с интимного тона разговора на деловой, прибавил: – Задания будете получать непосредственно от меня или через Лютца. Надеюсь, вы уже познакомились с ним?

– Так точно, герр генерал, и он произвёл на меня впечатление прекрасного офицера.

– Я рад, что у вас сложилось такое мнение. Ведь вам часто придётся работать вместе… Ну, лейтенант, мы ещё встретимся с вами во время обеда в казино, и потому я не прощаюсь.

– Как принял вас генерал? – спросил Лютц, когда Генрих вышел из кабинета Эверса.

– Довольно приветливо. Предупредил, что нам с вами часто придётся работать вместе, и остался доволен тем, что вы произвели на меня прекрасное впечатление.

– Очень благодарен, барон.

– Генерал говорил, что заданиям я буду получать непосредственно от него или через вас. Что именно я должен делать сегодня?

– Пока отдохнуть и осмотреть город. Я сегодня сам не в форме, а если возникнет что-либо срочное, я вам сообщу. Нужно, чтобы денщик знал, где вас искать. И не опаздывайте к обеду – генерал этого не любит. Обедаем в казино ровно в час.

– А ужинаем вдвоём, там, где и вчера, – прибавил Генрих.

– Боюсь, что это слишком дорого, – заколебался Лютц.

– Не беспокойтесь о таких мелочах, герр гауптман! – небрежно бросил Генрих и вышел.

Знакомство с городом не заняло много времени. Генрих не ошибся вчера, когда отметил про себя, что главная улица Сен-Реми проходит по автомагистрали. Здесь были сосредоточены гостиницы, виллы, кинотеатр, магазины, мэрия. Все остальные улочки, отходившие от этой главной артерии, были достаточно грязными, извилистыми и такими узенькими, что на них не могли разъехаться даже две машины. Немного побродив по городку, Генрих вернулся в гостиницу и до обеда успел поработать со словарём. Ему хотелось поскорее обновить свои знания французского языка.

За несколько минут до часу Генрих был в казино.

Там уже собралось человек тридцать штабных офицеров. Они прохаживались по залу вокруг длинного, накрытого белой скатертью стола. На нём стояли приборы, и две официантки расставляли большие суповые миски с разливными ложками. Генрих заметил на себе несколько любопытных взглядов. Очевидно, на присутствующих произвело впечатление то, что на нём был новенький мундир из дорогого материала, из которого шьют только парадную форму.

Все вытянулись, когда вошёл генерал. Эверс направился к месту во главе стола, но не сел, а стал за своим стулом. Офицеры также встали возле отведённых им мест. Эверс пальцем поманил Гольдринга, рукой указал ему на стул по правую руку от себя.

– Господа офицеры, – обратился генерал к присутствующим, – разрешите представить вам нового офицера нашего штаба, лейтенанта барона фон Гольдринга.

Генрих поклонился присутствующим.

– Он будет работать моим офицером по особым поручениям. До сих пор лейтенант фон Гольдринг был офицером по особым поручениям при начальнике отдела 1-Ц штаба корпуса, которым командовал генерал Иордан.

Кое-кто из офицеров с уважением взглянул на Генриха.

– Ближе вы познакомитесь в процессе работы.

Генерал сел. Вслед за ним сели и офицеры. Генерал налил себе супу, и все по очереди взялись за разливательные ложки. Генриху было очень смешно наблюдать, как все присутствующие подражали своему начальнику.

Обед длился долго.

Наконец генерал поднялся. Поднялись и офицеры. Генрих с облегчением вздохнул.

– После обеда я вам нужен? – спросил он Лютца, когда они вышли из казино.

– Знаете, давайте начнём с завтрашнего дня, как-то ни к чему не лежит душа. Да и у генерала болит печень, он будет сидеть у себя на вилле.

– Тогда до девяти! Если я не найду вас в штабе – приходите прямо в мою комнату.

В вестибюле гостиницы Генрих столкнулся с Моникой.

– Здравствуйте, мадемуазель, – поздоровался он с девушкой довольно холодно. К его удивлению, Моника улыбнулась.

– Здравствуйте, барон.

– А вы умеете улыбаться? – с притворным удивлением спросил Генрих.

– Я, кажется, живое существо, что ж тут странного?

– В вашей литературе есть чудесный роман, который вы, конечно, читали. «Человек, который смеётся». Ну, а вас здесь называют «девушка, которая не смеётся». Наши офицеры рассказывали мне, что вы ни разу им не улыбнулись.

– Улыбаться им?

– Выходит, вы сделали для меня исключение?

Моника, верно, вспомнила поручение, данное ей Франсуа, и прикусила губу, чтобы удержаться от резкого ответа. Но всё-таки не выдержала:

– Вы чересчур высокого мнения о себе, барон, я отнеслась к вам более приветливо, потому что вы показались мне более культурным человеком, чем ваши коллеги.

– Вы с предубеждением относитесь к нам, немецким офицерам, и потому меряете всех одной меркой.

Моника глубоко вздохнула и опустила ресницы. Верно, пряча гневный блеск глаз.

– Война есть война, мадемуазель. Не вы и не я её начали, – миролюбиво произнёс Генрих.

Девушка не ответила, но и не ушла. У Генриха вдруг мелькнула смелая мысль.

– Мадемуазель Моника, вы не сочтёте меня чересчур надоедливым, если я осмелюсь попросить вас оказать мне одну небольшую любезность?

– Вряд ли я чем-нибудь смогу вам помочь.

– О, я уверен, что сможете. Ведь вы говорите по-немецки, и вам нетрудно будет помочь мне изучить французский язык.

– У вас для допросов есть переводчики.

– Неужели вы думаете, мадемуазель… ведь я не эсэсовец, а обычный офицер, которого призвали в армию. Ещё до войны я начал изучать ваш прекрасный язык, мадемуазель. А теперь, когда представилась такая блестящая возможность…

– Блестящая для вас, барон, но очень печальная для нас, французов… Хотя… – Моника тряхнула головой, и её волнистые волосы рассыпались. – Я верю, что Франция ещё будет великой державой.

– Я тоже верю в это, мадемуазель! Разве можно надолго покорить свободолюбивый народ, народ с такой славной историей?

Губы девушки совсем по-детски полуоткрылись от удивления. Генрих сделал вид, что не замечает впечатления, которое произвели его слова.

– Так вы согласны помочь мне?

– Изучить язык не так просто, – уклонилась от прямого ответа Моника. – Для этого, кроме словарей и учебника, требуются способности ученика и учительницы. Мне кажется, вы могли бы найти лучшую помощницу, чем я.

– Нет, нет, я всё хорошо обдумал, и именно на вас возлагаю большие надежды. Учтите, что у меня мало свободного времени, и то, что я живу в вашей гостинице, облегчает дело. Вы будете давать мне уроки тогда, когда ваши и мои свободные часы будут совпадать. Не забывайте, что этим вы не только оказываете услугу мне, а и… как бы это сказать… разрушаете преграды, отделяющие один народ от другого. Когда человек изучает какой-нибудь чужой язык, он невольно проникается духом этого народа. Ведь так? Начинает лучше понимать его культуру, стремления, желания… Я всё это изложил вам достаточно неуклюже, путано, но искренне.

– Ну, хорошо, – наконец согласилась Моника. – Но ведь надо иметь словари, учебники.

– Все это я уже приобрёл. И если у вас сейчас есть время, я бы попросил взглянуть на них. Возможно, придётся купить другие.

Моника заколебалась. Понимая причину её нерешительности, Генрих поспешил заверить:

– Честным словом я гарантирую вам полную безопасность.

Чуть покраснев, девушка поднялась по лестнице, ведущей во второй этаж, где находилась комната Генриха. Пропустив Монику вперёд, Генрих на минуту задержался в прихожей.

– Фриц, – сказал он тихонько денщику, – вот тебе деньги, сбегай, купи самых лучших конфет и фруктов.

Когда Генрих вошёл в комнату, Моника уже сидела у стола и просматривала словари.

– Как вы думаете, пригодятся?

– Я считаю, что словари неплохие. Тут есть грамматические правила, а в конце – готовые, наиболее ходкие фразы. Очень удобно для туристов и… завоевателей…

– Вы жестоки, мадемуазель! Впрочем, мне как ученику это пойдёт на пользу. Что же касается этих ходких фраз, то я их усвоил настолько, что хорошо понял сказанное вами матери при первом нашем знакомстве.

– Неужели мои слова были настолько значительны, что вы их запомнили?

– Достаточно обидны, чтобы не забыть. Вы утверждали, что я много награбил.

Моника густо покраснела.

– Я не знала, что вы понимаете по-французски, – сказала она оправдываясь. – Поэтому не ждите, чтобы я попросила у вас прощения.

– Я жду лишь одного, чтобы вы сказали мне, когда мы сможем начать наши уроки. Конечно, я должен вначале согласовать это с вашей уважаемой матерью, мадам Тарваль.

– С мамой я сама всё улажу. А начнём… – Моника задумалась. – Ну, хотя бы завтра, – сказала она решительно и, холодно кивнув головой, вышла.

Личностью Генриха интересуется гестапо

– Для вас срочное задание от генерала, Гольдринг, сказал Лютц. – Нужно подыскать удобное место, чтобы провести пробную стрельбу из миномётов. Длина площади должна быть не менее шестисот метров, ширина – двухсот. Желательно, чтобы местность не была покрыта растительностью и чтобы не надо было выставлять сторожевые посты.

– А трава не помешает?

– Сориентируйтесь на месте. Будет проводиться испытание новых зажигательных мин. Я думаю, – продолжал Лютц подойдя к настольной карте, – вот тут, на северо-запад от Сен-Реми, есть плато, которое может нас устроить. Осмотрите его. Сделайте это после обеда. Ехать придётся верхом, машина там не пройдёт. Возьмите двух солдат из комендантской роты и обязательно захватите с собой автомат.

– Мой новый шестнадцатизарядный пистолет не хуже автомата.

– Будьте осторожны – есть данные, что партизаны бродят по окраинам города.

– Немедленно же выезжаю, герр гауптман.

Захватив оружие, Генрих через четверть часа уже ехал к плато в сопровождении солдата-коновода, вооружённого автоматом.

Километров через пять дорога кончилась, и дальше к плато вела лишь узенькая тропочка, круто взбиравшаяся вверх. Лошади стали пятиться, испугавшись крутизны.

– Оставайся с лошадьми и жди меня, – приказал лейтенант коноводу.

Бросив ему повод, Генрих начал карабкаться по тропинке вверх и вскоре оказался на плато. Оно действительно было большим – с километр в длину и метров четыреста в ширину – и упиралось в подножье высокой скалы. Никакой растительности, кроме травы, здесь не было, лишь справа, на самом краешке этого природой созданного полигона, росло несколько развесистых деревьев. Генрих пересёк плато и подошёл к скале. Вся площадь вокруг была покрыта большими каменными глыбами.

«Именно то, что нужно», – подумал Генрих и двинулся дальше, чтобы обойти всю площадку. Когда он повернул от скалы направо и очутился под деревьями, до него донеслись голоса. Оглянувшись, Генрих увидел на противоположной стороне плато двух одетых в штатское французов, которые только что вышли из-за скалы. У одного из них, старшего, на шее висел немецкий автомат. У другого оружия не было. Они шли в направлении виноградника, громко разговаривая.

Мысль о том, что он попал в критическое положение, молнией промелькнула в голове Генриха. Что же теперь делать? Его автоматический пистолет действует безотказно, а эти двое идут беззаботно, даже не оглядываясь вокруг. Подпустить ближе и стрелять, пока они его не увидели? Но ведь это не враги! Это друзья, которые так же, как и он, борются с врагом, с его и своим врагом. Выйти им навстречу и миром покончить дело? Но ведь он и слова сказать не успеет! Достаточно партизанам увидеть его мундир, и они начнут стрелять. Спрятаться за деревом? Но его всё равно здесь заметят – ведь партизаны идут к виноградникам, которые начинаются сразу за деревьями.

Притаившись за стволом, Генрих крепко сжал свой пистолет и не сводил глаз с тех двоих. Они приближались. Когда партизаны были от него метрах в шести, он вдруг выскочил из-за укрытия и громко, даже слишком громко от волнения, крикнул:

– Олюмэ!

Ещё не вполне поняв, что произошло, партизаны остановились и, увидев направленный на них пистолет, медленно подняли руки.

Заметив, что младший из партизан сделал чуть заметное движение, Генрих достал левой рукой ещё один пистолет и сурово напомнил:

– Руки не опускать!

Партизаны, словно зачарованные, глядели на дула пистолетов.

– Если вы будете слушаться, я гарантирую вам не только жизнь, но и свободу, – резко меняя тон, сказал Генрих.

– Врёт! – зло бросил пожилой партизан.

– У вас есть шанс уйти отсюда. Только имейте в виду: если вы попытаетесь опустить руку или прикоснуться к оружию – я буду стрелять. А стреляю я так, что после этого вашим родственникам останется лишь поминать ваши души.

Старший партизан вопросительно поглядел на молодого.

– Как только мы повернёмся к нему спинами, он перестреляет нас, – сердито бросил тот.

– А что мешает мне сейчас застрелить вас, когда у меня в руках два пистолета? Стоит мне только нажать курки – и вы оба на том свете… Разговоры здесь излишни. Но один совет: у партизан оружие должно быть в руках, а не в карманах, а вы ведёте себя, как на курорте, тоже вояки называется! Ну, хватит разговоров. Турнэ ву! Бегом.

Юноша повернулся и медленно пошёл. За ним двинулся и старший. Вначале они шли тихо, очевидно всё ещё ожидая пули в спину, но постепенно шаг их убыстрялся, потом они побежали, время от времени оглядываясь.

Генрих тоже направился к спуску с плато. Партизаны уже добежали до скалы и теперь внимательно следили за тем, что делает этот странный немецкий офицер. Гольдринг приветливо помахал рукой своим недавним пленникам и начал быстро спускаться с плато.

Когда партизаны добежали до скалы, Генрих уже был далеко. Маки увидели лишь двух всадников, галопом мчавшихся по дороге в город.

– Ты что-нибудь понимаешь? – удивлённо спросил молодой старшего.

– Ничего.

Ничего не поняла и старая крестьянка, которая из виноградника тайком наблюдала всю эту сцену.

Присев в кустах, она чуть не умерла от страха, когда увидела, что Жана Тарваля и Пьера Корвиля задержал немецкий офицер. Она даже закрыла уши, чтобы не слышать выстрела. Но ни один выстрел не прозвучал. Вместо этого до неё донеслись обрывки очень странного разговора, который совсем сбил её с толку.

Не прошло и получаса, как весёлый и возбуждённый Генрих уже докладывал гауптману о великолепной площадке, которую разыскал для испытания новых миномётов.

– А когда именно будут происходить испытания? – спросил он Лютца.

– В ближайшие дни. Наш генерал – член приёмной комиссии. Срок зависит от него. Я думаю, что откладывать он не станет. Тем более, что и миномёты и мины к ним изготовляются тут же.

– Ну, тут вы, наверно, ошибаетесь. В окрестностях Сен-Реми я не видел ни одного пригодного для этого предприятия.

Лютц улыбнулся.

– А по дороге к площадке вы не заметили маленького заводика, справа от шоссе?

– Километрах в полутора?

– Да. Это как раз он.

– Никогда не поверю! Даже заводом его не назовёшь. Какая-то кустарная мастерская.

– Это снаружи. Снаружи действительно нет ничего похожего да большой военный завод, потому что… – Лютц остановился, желая усилить эффект своих слов, – …потому что завод спрятан под землёй! Там работает боле тысячи пленных – русских, французов, поляков, чехов, одним словом, людей, которые никогда уже не увидят солнца. Под землёй они работают, едят, спят и даже умирают. Их и хоронят под землёй.

– Хитро продумано! – вырвалось у Генриха.

Он действительно был поражён неожиданным и таким интересным для него сообщением. Надо немедленно дать знать своему командованию.

– Когда я говорю, что их там хоронят, это не значит, что существует подземное кладбище. Трупы умерших сжигают, а пепел по дешёвке продают местным крестьянам как удобрение для полей. Конечно, о происхождении этого удобрения покупатели ничего не знают. Как видите, утилизация полная, – криво улыбнувшись, закончил Лютц.

Генрих не мог не заметить, что последние слова гауптман произнёс с горькой иронией.

Прозвучал звонок.

– Меня вызывает генерал. Возможно, ненадолго. Если хотите, подождите здесь.

– Нет, я пойду умоюсь, а то запылился во время поездки. Встретимся в казино.

Генерал был не один. Напротив него сидел руководитель службы СС майор Миллер.

Адъютант очень не любил этого самоуверенного, нахального гестаповца и был неприятно удивлён, увидав его в штабе… Очевидно, Миллер прошёл к Эверсу, когда он, Лютц, куда-то отлучился.

– Лютц, – начал генерал, указывая на кресло рядом с Миллером. – Майор пришёл по делу, и я хочу, чтобы вы приняли участие в обсуждении. Господина Миллера интересует, что вы думаете о нашем новом офицере по особым поручениям лейтенанте фон Гольдринге?

Лютц удивлённо взглянул на генерала, потом перевёл взгляд на Миллера. Какая всё-таки отвратительная рожа. Особенно этот заострённый нос и подбородок. Делающие майора похожим на борзую. А маленькие, круглые глаза сверлят собеседника, словно буравчики.

– Я знаком с лейтенантом Гольдрингом с первого дня его пребывания у нас в штабе. И могу сказать одно – это культурный, способный и совершенно благонадёжный офицер.

– Как видите, Миллер, мнение моего адъютанта совпадает с моим, – проговорил Эверс.

– Я тоже, герр генерал, не сомневался в благонадёжности барона фон Гольдринга, но мы получили сигнал, Миллер многозначительно поднял палец, – какой именно, я не могу сказать. Кроме того, в наши обязанности входит – и вы это хорошо знаете – проверка каждого нового офицера, получающего доступ к секретным документам. Именно потому я и обратился к вам, герр генерал. Вы должны помочь мне в этом.

– Но имейте в виду, Миллер, что речь идёт не о каком-то неизвестном человеке, а о бароне фон Гольдринге, которого оберст Бертгольд знает с детства! Об этом он говорил мне лично. А сам оберст Бертгольд – друг райхминистра Гиммлера. К тому же теперь оберст Бертгольд работает в Берлине, при штаб-квартире господина Гиммлера! Представьте себе, Миллер, что об этой проверке узнает Бертгольд?

– Но мы имеем указания проверять абсолютно всех! И вчера, к сожалению, не зная подробной биографии лейтенанта фон Гольдринга, я звонил по поводу полученного нами сигнала – о, теперь я уверен, что это глупость! – своему шефу и получил от него строжайшее указание немедленно произвести проверку. Уверяю вас, Гольдринг о ней не узнает.

– Но какое ко всему этому отношение имеем мы? – чуть-чуть раздражённо спросил Эверс.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»