Дело о Чертовом зеркале Персиков Георгий

Стрыльников довольно рассмеялся, но потом опять посуровел.

– Черт меня дери, но сокровищ-то все-таки нет! Они в этой чертовой пещере в этой чертовой скале!

– Но у вас есть карта-с!

Фабрикант вытащил из внутреннего кармана сюртука кожаный чехольчик, развязал снурок и неуклюже вытащил своими огромными пальцами пожелтевшую от времени карту. Затем в тысячный раз посмотрел на нее.

– Да, карта есть… Но она зашифрована, черт ее дери! Нет там никаких указаний! Да и скалы нарисованы какие-то не такие! А этот старый пень Смородинов не хочет консультировать! Совсем меня разозлил! Еще бы минута, и я бы схватил не трость, а топор!

– Как бы он не заявил в полицию, – покачал головой Турнезен.

– Ничего, откуплюсь… И эта чертова статуэтка… зачем она нужна? Может, ее надо поставить на карту? А куда? Черт, черт, черт! – И Стрыльников залпом осушил половину бутылки и швырнул ее в угол.

– Я советую вам сходить на открытие этого экспоната. Наверное, «Витязя» придется купить или нанять людей, чтобы его выкрали. И заставить Смородинова выдать тайну.

– Заставим, – криво усмехнулся Стрыльников. – Завтра же. Когда из музея уберутся все эти репортеры, я подойду к этому старому лешему. Скажу, мол, простите, вчера погорячился. Дам ему денег, по нему видать, что он – нищий. Покажу карту, дам подержать. – На этих словах фабрикант снова сложил пергамент в футляр и бережно обмотал снурком. – Приглашу к себе, посулю еще денег. Ну а откажется – поговорим по-другому. Все, свободен.

Турнезен учтиво поклонился и покашлял, не сдвинувшись с места.

– Ну чего еще? – поднял тяжелый взгляд Стрыльников.

– Я бы хотел напомнить вашей светлости-с про двух остальных господ, знакомых с тайной сокровищ: герр Гусев и герр Родин…

– Да помню я, помню! Но с ними-то я незнаком, а старую кочерыжку Смородинова прочуял как облупленного. Он не то что этот басурманин, – Стрыльников кивнул в сторону камина, – с виду сопля соплей, а характер железный. Не! Того тряхни посильней, он все тайны выложит! Тудыльче завтра на этой его выставке денег предложу, глядишь, и передумает, чертов сын!

* * *

Внизу Родин встретил старого товарища, который нервно ходил взад-вперед по тускло освещенной улочке у конюшни, потирая свой огромный флюс.

– Ну что? Что Дэнис?

– Все не так страшно. Я дал ему снотворного, намазал мазью… Девять часов сна – и будет как новенький. Его скорее подкосил стресс и… ну и… стресс от падения.

Родин сдержался, хотя ему очень хотелось выдать настоящую причину травмы профессора, но было понятно, что вспыльчивый Гусев тотчас же побежит к Стрыльникову требовать удовлетворения, да и выдавать врачебную тайну не позволяла клятва Гиппократа.

– Черт, – плюнул Гусев на землю, – угораздило же его так навернуться как раз в день перед выставкой… А кстати, Георгий! Я со всей этой суетой забыл тебя пригласить на наш праздник! В шесть пополудни милости просим!

– Не уверен, – замялся Родин, – у меня завтра практика в больнице, как раз до шести…

– Ну и приходи, как освободишься! Будет интересно! Ты представляешь, «Золотой витязь» Ахметбея! Ключ к сокровищам шайтана! Да и кроме того, там будет сам Мак-Роберт!

Родин в задумчивости почесал подбородок. С одной стороны, его старинный руг и учитель Андрей Юсупов – старший врач и заведующий старокузнецкой губернской земской больницей – пригласил его помочь разобраться с одним интереснейшим случаем. Недавно к ним поступил крестьянин, которого укусил, смешно сказать, барсук, скорее всего бешеный. Но все известные науке средства против бешенства покамест не помогали, что говорило о какой-то странной, доселе неизвестной науке болезни.

С другой стороны, его пригласила на свой поэтический вечер литератор Елизавета Сечина-Ледянская, которая давно пыталась завлечь молодого врача в свои будуары, и именно в этот день он решил наконец поддаться ее увядающим чарам, чтобы навсегда закрыть эту непрекращающуюся страницу неначатого романа. В самом деле, лучше совершить грехопадение, пока даме тридцать, чем с ужасом глядеть на нее, когда она приблизится к сорокалетнему рубежу. А Ледянская обещала выставить на стол лучшие вина и даже настоящий опиум, который ей якобы привез из Китая некий поклонник!

Было понятно, что вино окажется дрянью, опиум наверняка реквизируют жандармы, и раз уж Господь не велит пасть на ложе стареющей поэтессы, то лучше с утра повозиться в больнице, а к вечеру двинуться в музей.

Ведь Георгий провел не один месяц в романтической юности вместе с Гусевым и Смородиновым на раскопках, слушая бесконечные истории про Ахметбея, несметные сокровища, сокрытые в Черных скалах, и «Зеркало шайтана», которое способно уничтожить любую армию мира за несколько секунд.

Вспомнились ему и зачитанные до дыр книги знаменитого путешественника сэра Эндрю Мак-Роберта, который тоже проявлял интерес к поискам несметных сокровищ в Крыму – ан здесь его друзья преуспели куда как больше. Да, это их праздник, и, конечно, Родин должен быть рядом с ними, даже если их дорожки давно разошлись.

– Хорошо, Иван! – сказал он, легко садясь в седло. – Ты прав, я обязательно приду, и мы разделим вместе радость вашего открытия!

Глава вторая

Апрель 19** г.

г. Старокузнецк

Старокузнецк располагался в Среднем Поволжье, примерно в тысяче верст от Москвы. Селились тут испокон веку люди работящие, давшие имя городу. Основали его лет триста назад посреди мордовских лесов, чтобы устроить прочный заслон от набегов кочевников-кубанцев и ногайцев. И от первых пятисот шпаг в небольшом остроге Старокузнецк вырос до губернского центра с семидясятитысячным населением, чуть меньше чем Пенза, Саратов или Рязань.

Уже в XVIII столетии Старокузнецк стал крупным помещичьим центром и занимался в основном торговлей хлебом и винокурением. Земля тут была плодородная, жирные черноземы, что впору на булку намазывать, да и неурожаи бывали редко. В 1801 году по указу Сената объявили его губернским городом и одновременно центром уезда. Город и губерния получили высочайше утвержденный герб – в зеленом поле скрещенные алебарда с молотом на фоне пшеничного снопа, – «означающий знатное земледелие здешней земли, трудолюбие местных жителей и отвагу людей служилых».

Стоял город на реке Хопер, что впадал на дальних уездах губернии в Волгу. Как говорили документы, «по той реке есть судовой ход на стругах и барках, бравших на борт от десяти до двадцати пяти тысяч пудов груза из города Старокузнецка с хлебом, вином, и гонка лесов до Астрахани». Помимо водных каналов, был Старокузнецк прочно вплетен в паутину железных дорог империи с движениями по Сызрано-Вяземскому, Московско-Казанскому и Рязано-Уральскому направлениям. Конечно, от этого и экономика, и культура, и техническое положение губернии развивались семимильными шагами. Так, уже в 1845 году в городе появился первый дагерротип на металлической пластинке, через десять лет – запущен телеграф, еще через двадцать по улице Верхне-Пешей, пугая собак, поехали велосипедисты, был продемонстрирован звукозаписывающий аппарат, и первая кинофильма, а в 1897 году появились телефон и первый автомобиль (кстати, все у того же Стрыльникова). Были в городе уличное электроосвещение и асфальтированные тротуары, правда, только на трех центральных улицах.

Старокузнецк называли крупнейшим гнездом российского дворянства, представленного именами Шереметевых, Шуваловых, Голицыных, Куракиных, Татищевых, Трубецких, Долгоруких, Суворовых, Воронцовых, Разумовских и др. Это была мощь, сила и слава империи.

Вместе с тем Старокузнецк был известен как город «купеческий» и «промышленный». Многие наши купцы и фабриканты были широко известны даже на мировом рынке. Ведущая роль, конечно, по-прежнему принадлежала торговле хлебом и спиртом, а также мукомольно-крупяной и водочной промышленности. Но помимо мелких полукустарных предприятий, в городе были и промышленные: фабрики писчебумажная Чулина и спичечная Архипова, заводы чугуноплавильный Стрыльникова, механические того же Стрыльникова, Крюгера и Соловейко, лесопильня Горячева, металлургические снова Стрыльникова и Пинеса, и еще несколько других, не столь значимых. Были у нас и первенцы военной промышленности: совсем недавно открылся завод, где изготавливали дистанционные трубки для взрывных устройств, да и, по слухам, тому же Стрыльникову выделили чуть не тысячу десятин земли под строительство завода, который будет делать снаряды нового поколения взамен калечащих артиллеристов меланиновых.

Население рабочее, и, конечно, не очень смирное. Как ни старалась полиция держать город в узде – удавалось не особенно. И лихие люди тут бузили, и сами жители могли много дел наворотить. Вон, к примеру, вчера только приехал в город томский бандит Ваня Барин со своей шайкой и пошел в местный притон – кабак «Шилка». Слово за слово, да и сцепились с местными разбойничками, наши-то тоже не лыком шиты. Хорошо, городовой мимо проходил, забежал в кабак на выстрелы, а там уж четыре трупа. Много, много головной боли у полицмейстера Мамонтова. Да и у начальника жандармского управления Радевича забот никак не меньше. Наслушались рабочие мануфактур да заводов про подвиги своих столичных коллег и тоже принялись баловать. Кое-где и кружки появились сомнительного толка. До больших террористических актов дело пока не доходит, но вон сожгли недавно зернохранилище (хорошо хоть, маленькое) и листовку оставили: «Нет самодержавию». Но не будем пока о плохом. О хорошем лучше расскажем. Хорошего-то в Старокузнецке тоже хватало.

Всем известно, что истинное благосостояние города определяется не количеством увеселительных заведений или питейных мест, а, напротив, гимназиями, храмами и больницами. Так вот, в конце XIX века в городе дейстовали университет, где как раз служили Смородинов и Гусев, триста с лишним церковно-приходских школ, пятьдесят народных училищ (вместе с женскими), губернская гимназия, реальное училище, духовная семинария, медицинское училище и всероссийски известное училище садоводства; был городской театр, в котором служили целых три труппы с разными репертуарами и десять частных театров, губернаторский симфонический оркестр (лучший в Поволжье), художественное училище Марковых, старейший цирк, принадлежащий русским антрепренерам Головановым, и, конечно, великолепный губернский краеведческий музей при Старокузнецком университете.

Любой житель Старокузнецка мог получить медицинскую помощь в великолепной, недавно выстроенной губернской земской больнице на двести коек с амбулаторным отделением. При ней работали аптека, фельдшерская школа и школа повитух, родильно-гинекологическое, инфекционное, глазное и психиатрическое отделения. Старшим врачом был доктор медицины Андрей Юсупов, в штат входили десять врачей, двенадцать фельдшеров, пятнадцать сестер милосердия и пять акушерок.

Активно действовали научное медицинское общество и врачебное отделение губернского (областного) правления во главе с врачебным инспектором Буцке.

Кроме того, в губернии к концу столетия имелось семьдесят семь земских врачебных учреждений и шестьдесят семь амбулаторий, двадцать фельдшерско-акушерских пунктов; больницы с разным количеством коек находились в каждом уездном центре. В самом городе принимали больных десятки городских и земских врачей. Одним из самых востребованных был Георгий Родин.

Родина, надо сказать, неоднократно приглашали слжить в губернскую больницу, тем более что Андрей Юсупов был его однокашником и славным приятелем по медицинскому институту, более того, оба носили на лицах шрамы от рапир друг друга, поставленные во время славных студенческих дуэлей.

– Ты ж куда талантливей меня, Георгий! Ну что ты киснешь на своей частной практике, ты же врач от Бога! Жалованье у нас, конечно, не больно высокое, но тебе аптека, что от батюшки досталась, доход приносит! А ты у себя возишься со старыми девами да ревматиками… Тебе с твоими руками надо оперировать, ставить диагнозы… – уговаривал друга Юсупов.

– Ответственность слишком высока, – отвечал Родин. – Не с моим характером на себя ее брать. Я люблю в любой момент, ежели (да, он любил это старомодное словечко) мне захочется, сорваться и уехать туда, куда меня зовет вольный дух искателя приключений!

– Ох, Георгий… ну хоть не откажешь старому другу, если я попрошу тебя по-товарищески? – Юсупов поскреб затылок совсем уж по-крестьянски.

– Конечно не откажу, если эта просьба не противоречит моим убеждениям.

– Никоим образом. Просто, коль скоро меня уж назначили старшим врачом нашей главной больницы, приходи мне помогать в самых сложных случаях… Ты же талантливее меня… Я, может, поднаторел в этих бюрократических кунштюках, но чутья у меня такого, как у тебя, нет… и вряд ли будет…

Родин подошел к товарищу и крепко пожал ему руку.

– Конечно, Андрюша! Для меня будет величайшая честь нести добро в этот мир. Давай договоримся так. Раз в неделю я буду приходить в твою больницу, да-да, теперь она твоя, и даже не спорь… и буду работать бесплатно, только ради удовольствия и клятвы Гиппократа. И ежели вдруг привезут тебе сложного пациента – можешь рассчитывать на меня в любое время дня и ночи!

* * *

– Родин, Родин идет, – шелестело по больнице.

Все улыбались, начиная с дворника и заканчивая самыми тяжелыми больными на третьем этаже: сила и жизненная энергия молодого талантливого врача заряжали и излечивали каждого.

Он лихо спрыгнул со своей легкой коляски, кинул вожжи дворнику – мол, поставь в конюшню – и, широко распахнув парадные двери, побежал вверх по мраморной лестнице.

И вот уже выглядывают из палат пациенты: по коридору идет быстрым шагом молодой крепыш плотного сложения, одетый в просторный сюртук табачного цвета с бархатными бочками, жилет из кремового «манчестера» и серые клетчатые брюки, тоже широкие и просторные. Лицо у него было красивое, гладко выбритое, обрамленное небольшими бачками и непослушным русым вихорком посреди лба. Выглядел он лет на двадцать пять, может, чуть больше, но желто-зеленые глаза были цепкие, сильные, даже хищные; это были глаза человека, видевшего опасность и даже самое смерть, но отвечавшего лишь смехом.

– Приветствую, Георгий Иванович, – чуть шутовски отвесил поклон Андрей Юсупов. – Ты как всегда вовремя, как штык. Сразу видать военную косточку.

Они крепко пожали руки.

– И тебе не хворать, Андрей. Как пациенты? Как Гороховский? Как Дидюля?

– Гороховского выписали, он тебе нижайше кланялся, обещал с пасеки прислать бадью меда. Дидюлю перевели в палату для выздоравливающих.

– С Дидюлей был интересный случай. Кто ж ожидал, что у того барсука, что его цапнул, было не бешенство?

– Георгий, это все твое чутье. Кстати, появился у нас еще один случай интересный, да жаль не совсем по нашему с тобой профилю.

– Отчего ж не по нашему?

– Велел уж в психиатрическую переправлять.

– А что ж в анамнезе?

– Молодая, красивая, – особо подчеркнул Юсупов, – но, увы, совершенно безумная особа.

– Позволишь полюбопытствовать?

– Изволь, все равно коляску ждать.

И они направились к больничным корпусам.

– Сначала думал – истерия, побочный эффект пристрастий всяких, – рассказывал между делом, пока шли, Юсупов. – Она же из клуба Сечиной-Ледянской. Слыхал про такую?

– Слыхал, – вздохнул Родин и поежился, хотя было тепло. – Стихи, эмансипация, морфинизация, декаданс…

– Вот-вот. Ну по ней видать: морфинистка со стажем. Ну и с кокаином знакома. Я ей детоксикацию делал. Нулевой эффект! Даже хуже.

– Хуже?

– Крик, вой: не трогайте меня, я умираю, я горю!

– Жар?

– Жар, а как же. Нервная горячка.

– Пускали кровь?

– Помилуй, брат, конечно. Нулевой эффект.

– Морфий давали?

– Какой морфий, Георгий? Чай, не психиатрия, морфием да опиатами экспериментировать. Все подотчетно – для наркоза! Да и где это видано: морфинистку лечить морфием?

– Так, а что осмотр показал?

– Жар, истерика, горячечный бред.

– Так ты уверен, что горячка нервная?

– Она осматривать-то не дается. «Где болит?» – «Везде болит. Душа болит!» И выть опять.

– Позволь мне все же осмотреть ее.

– Да осмотри, отчего нет. Но тут я сразу скажу: надо везти в пятый корпус, там Лутченко осмотрит. Это его епархия – душевные болезни. А мы с тобой телом займемся. Но хочешь – осмотри. Порази меня как психиатра.

В палате на узенькой железной койке, на сером застиранном больничном белье, свернувшись калачиком, лежал наполовину истаявший бледный восковой ангел, разметавший по подушке белокурые волосы и глядящий исподлобья огромными, лихорадочно блестящими глазами.

Родин вымыл руки, надел халат, присел на край кровати. Дыхание больной было тяжелым, хриплым. Лоб – он потрогал – чрезвычайно горячим. Измерил пульс: учащенный – от горячки.

– Как же попал к нам столь прекрасный ангел? – мягко начал Родин.

– Я не ангел, – тихо, хрипло, но решительно проговорила девушка, съежившись не то от страха, не то от боли. – Я демон. Демон глаголет во мне, внутри меня, он боль несет, и я вещаю его устами… Иначе мне конец, и он меня пожрет…

Внимательный глаз Родина подметил эту деталь.

– Ну я же говорил, – пожал плечами Юсупов. – Бред, да еще в стихах.

– Вы не будете против, если я вас осмотрю? – спросил Родин.

– Буду, – сказала девушка, съеживаясь в клубок еще больше.

Родину не понравилась эта закономерность.

– Вы не могли бы лечь прямо, на спину? Я сделаю простой осмотр.

– Нет, – настаивала девушка, все сильнее прижимая руки к животу.

– Хорошо, лежите так. Если позволите, я только задам пару вопросов.

Девушка промолчала.

– В вашей карте написано, что вас зовут Лилия. Это так?

– И да и нет, – еле слышно ответила девушка.

– Красивое имя, как у цветка.

– Мое имя – Лилит. Я – первая жена Адама, которую он бросил, предал, променял на толстомясую Еву… И меня утешил и согрел своим жаром мой круторогий повелитель… И мне горячо… Душа моя пылает в пламени первородного огня!