Добрый ангел смерти Курков Андрей
— Я его хорошо знал, — негромко произнес он наконец, сам себе кивнув головой. — Хороший был человек. Он занимался секретными исследованиями в области материальных проявлений национального духа. В каждой республике тогда в ГБ открыли по такому отделу. Москва выделила много денег на эти исследования.
Больше всего досталось нам, прибалтам и таджикам. Меньше всего белоруссам — там, вроде, нечего было исследовать… Я тогда только звание лейтенанта получил и был направлен в его отдел…
Все, даже Галя с Гулей, внимательно слушали полковника, забыв про рис. И полковник, заметив это, на мгновение замолчал.
— Вы кушайте, а то остынет, — сказал он мягко. Потом, проследив, чтобы мы снова принялись за действительно остывавший рис, продолжал. — Отдел просуществовал недолго… Может, год — полтора. Было очень интересно: мы изучали потаенный украинский фольклор, мифологию, старые издания и рукописи.
Даже архивные материалы царской охранки — оказалось, что и тогда этот вопрос интересовал тайную полицию. Вызывали из лагерей националистов и беседовали с ними… Следили и за группами безопасных националистов, и за группой Гершовича.
— Полковник при упоминании этой фамилии посмотрел на меня. — Уже тогда мы вышли на несколько так называемых священных мест на Украине. Обычно такое место находилось возле одиноко стоящего старого дерева — липы, вербы или дуба. А на юге, в Херсонской области, в Николасвской — возле скифских курганов. Мы определили закономерность: в селах, находящихся вблизи таких мест, преступность была в несколько раз меньше, чем в среднем по Украине. Средний уровень умственного развития был выше. Многие другие показатели тоже подчеркивали отличие жителей таких сел от остальных… Конечно, все исследования проводились в строжайшей тайне. Все записи и обоснования у нас сразу отбирались и оправлялись в Москву. Я в то время еще не понимал важности этих исследований.
Помню только, что майор Науменко что-то узнал о материальных проявлениях украинского национального духа в Казахстане. Он сделал запрос в Казахский ГБ и сперва даже получил подтверждение. Казахи готовы были сотрудничать. Но неожиданно из Москвы пришел приказ отдел расформировать, а всех его сотрудников перевести в разные города, чтобы не дать им возможности продолжать работать в команде по собственной инициативе. У меня в то время инициативы не было — я был исполнительный молодой офицер, мечтающий о карьере в госбезопасности. Но при этом майор Науменко не мог не вызывать у меня восхищения и уважения. Человек блистательного ума, кристальной честности… После закрытия отдела его затребовала Москва в центральный аппарат КГБ, но когда к его дому подъехала служебная машина, на которой он должен был ехать на вокзал, выяснилось, что он пропал. Напуганная жена показала шоферу записку, где он писал, что отправляется в командировку на две недели… Вы можете себе представить, что творилось на Владимирской! Начальство сутки не могло решить, что сообщить в Москву.
Областные ГБ буквально прочесывали леса, села, все места, где он бывал в связи с исследованиями. Проверялись все его знакомые и родственники, но его нигде не было. В конце концов начальство стало перед выбором: или объявить его сбежавшим за границу изменником, или сообщить в Москву, что он серьезно болен и раньше, чем через две недели, не приедет. Но в любом случае было ясно — без неприятностей не обойтись.
Я вдруг поймал себя на мысли, что полковник очень четко и грамотно рассказывает о событиях прошлого. Это как-то не вязалось с его недавним «шоканьем» и косноязычием.
Моя пиала была уже пуста. Хотелось чаю, но еще больше хотелось узнать, что же случилось дальше с майором Науменко.
До ушей донеслось фырканье верблюда, и я оглянулся. Голова корабля пустыни уже поднималась над близким горизонтом — ведь Новопетровское укрепление располагалось на возвышенности. Вскоре показалась и голова человека-магазина.
Полковник, заметив приближение казаха и верблюда, замолчал. Пообещал досказать потом и принялся за свой рис.
А казах остановил верблюда метрах в трех от нас. Заставил его лечь на песок, вытащил что-то из баула и присел в наш круг. Протянул Гуле свою миску, две банки крабов и консервный нож. Гуля молча приняла его взнос, открыла банки и положила каждому крабьего мяса. И казаху положила в миску риса и крабов.
Потом она помыла котелок и повесила его снова на крючок треноги, наполнив водой для чая.
— А тебя как звать? — неожиданно по-русски спросил Петр казаха.
— Мурат.
— Далеко живешь?
— Далеко, в Красноводске…
— А жена, дети есть?
— Есть. Жена есть. Три сына…
Я слушал этот разговор с интересом, но достаточно невнимательно.
Пораженный внезапным переходом Петра на русский язык, я прислушивался к его речи, пытаясь уловить акцент. Но он говорил без акцента.
Забравшийся мне на ногу хамелеончик Петрович отвлек меня от разговора. Я словно провалился в собственные мысли и переживания. Обведя взглядом собравшихся вокруг костра, я увидел, что все, кроме Петра и Мурата, погружены в размышления. Полковник неподвижно смотрел в песок перед собой — он, наверно, вспоминал сейчас то, что было двадцать лет назад, и был печально-задумчив.
«Интересно, — подумал я. — А у него есть жена, дети?»
Я присмотрелся к нему внимательнее. Опустил глаза на его руки, на толстые пальцы, сцепленные в замок. Он сидел по-турецки, упершись локтями в ляжки.
На одном пальце я увидел обручальное кольцо, на другом — серебряный перстень.
«Женат», — решил я.
Вода в котелке закипала. Гуля, придвинувшись к треноге, сидела на страже.
Сейчас она заварит для нас чаю. Что будет потом?
— Канечна, тяжело, — отвечал Мурат на очередной вопрос Петра. — Налоговая у нас — басмачи! Если держать киоск — покоя не дадут. Одно спасение — верблюд.
Абслуживание качевников… У меня в патенте как написана — падвижная тарговая точка…
— Бачыш, як людыни важко тут! — обернулся ко мне Петр, заметив, что я прислушиваюсь к рассказу казаха.
Я кивнул. То, что со мной он говорил по-украински, меня не удивило. Он знал, что я понимаю украинский.
Гуля уже наливала чай в пиалы.
— Падажди! — остановил ее вдруг Мурат. — Я сейчас! Он сбегал к верблюду и вернулся с коробкой конфет. Снял с нее целлофан и протянул каждому по очереди.
Я тоже взял одну — шоколад таял, и я отправил ее целиком в рот. Запил глотком зеленого чая. Ощущение возникло непривычное, но приятное. Мне и раньше нравились контрастные сочетания сладкого и соленого: сладкий чай и бутерброд с селедкой. Сейчас все было наоборот: чай соленый, а конфета сладкая.
— Чай китайский? — спросил у Гули Мурат. Она кивнула.
— Падажди! — сказал он, поднимаясь на ноги. Снова сбегал к верблюду.
Вернулся с большой раскрашенной жестянкой чая.
— Вот, падарок! — протянул он жестянку Гуле. — Это вьетнамский зеленый!
Савсем бархатный! Как шелк пьешь!
Хамелеончик слез с моей ноги и медленно побрел по песку, описывая аккуратную круглую линию вокруг костра, словно соблюдая безопасное расстояние.
Он добрался до Гали и стал взбираться ей на ногу. Наконец, устроившись на ноге и посинев под цвет ее джинсов, он замер. Только зрачок его выпученного глаза вращался, время от времени останавливаясь. Но понять, на ком он останавливал свой неподвижный взгляд, было трудно.
Казах, глотнув из пиалки чаю, вдруг словно вспомнил о чем-то и снова поднялся на ноги. Снова сходил к верблюду. Возвратившись, протянул Петру красиво упакованный китайский шелковый галстук.
— Вазьми, на память! — сказал он, улыбаясь. Удивленный его щедростью, я вдруг обратил внимание на полковника, который также пристально следил за казахом. В глазах полковника прочитывалась тревога.
— Мурат, — сказал он негромко. — Тебе опасно здесь долго оставаться…
Мурат посмотрел на полковника, улыбнулся и, вскочив на ноги, снова пошел к верблюду. Возвратился с коробкой патронов.
— Вазьми! Я вижу — ты хароший человек! Полковник достал из кармана бумажник, протянул Мурату десять долларов.
— Ты что, я тебя обидел? — испуганно спросил казах.
— Это плохое место для тебя, — сказал Тараненко. — Пойми! Ты сейчас весь товар нам подаришь, а чем детей и жену кормить будешь? А?
Казах задумался. Лицо его постепенно бледнело. Он словно что-то начал понимать.
— Спасибо, — сказал он дрожащим голосом. — Все равно вазьми, — он протягивал коробку патронов полковнику. — Бальшое спасибо! Я… вижу, что-то не так… Гаварили мне — не хади сюда, тут место проклятое… без всего можно остаться… Спасибо!
Полковник заставил казаха взять десять долларов и только после этого принял из его рук картонную коробочку с патронами.
— Ты лучше иди отсюда, — повторил Витольд Юхимович. — Постой минутку! — Он достал еще купюру. — Продай два «Сникерса».
— Пачему «прадай»? — обиженно спросил казах. На его лице произошла смена выражений, он словно страдал от физической боли, губы его напряглись, растянулись, он снова их свел вместе.
— Продай! — повторил полковник. Мурат послушно кивнул и принес два «Сникерса». Взял у полковника купюру.
— Сдачи не надо, — сказал Витольд Юхимович. — А «Сникерсы» Гале отдай!
Минут через пять, кивнув вместо слов прощанья, Мурат убежал от нашего костра, таща за поводок упрямившегося и не желавшего двигаться быстро верблюда.
Мы провожали его взглядом, пока они оба не исчезли за песочным гребнем.
— Вот, — вздохнул полковник. — Это то, что изучал майор Науменко.
Материальное проявление национального духа. Украинского национального духа…
Слабый казах…
— Алэ ж звидкы воно тут? — неожиданно спросил Петр.
— Звидкы? — повторил полковник. — Откуда?.. Это, в общем-то, понятно. Хотя еще и не доказано. Проба песка в этом месте показывает большое содержание кристаллизированной спермы. Оплодотворенный песок; так сказать. Двадцать пять лет солдатской службы в царской армии… без женщин, без радостей… это не просто… Масса нерастраченной человеческой энергии, ушедшей в этот песок… Вы понимаете? — Полковник обвел нас вопросительным взглядом.
— Алэ ж тут булы солдаты нэ тилькы з Украйины?
— Тут были всякие, но национальный дух побеждает не массой, а интенсивностью, как радиация. Я думаю, что Тарас Григорьевич передал этому месту свою духовную силу. Если говорить о ней отдельно от человека, которому она принадлежит, она и называется национальным духом. Она и есть как бы корица воздуха. То, чем хочется дышать…
— А что все-таки случилось с майором Науменко? — спросил я.
— Боюсь, что мумия — это все, что осталось от майора. Оставив записку жене, он отправился сюда. Отправился тайно, чтобы проверить свои выводы. Но уже тогда место это тщательно охранялось, тем более что майор был не первым, кто хотел раскрыть эту тайну. Он добрался сюда не обычным путем, где его могли бы выследить, а через Астрахань. Но здесь его уже ждали. Боюсь, что после пыток его просто убили…
— А откуда вы знаете про пытки?
— Его отрезанный член мне о многом говорит, — полковник вздохнул. — У майора Науменко за год до этого умер от дифтерии ребенок. Он очень переживал.
Говорил, что жизнь без детей не имеет смысла. Они с женой мечтали завести еше одного ребенка. Видно, тем, кто его здесь подстерег, было известно, чем можно его шантажировать…
— Послухайтэ, шановный, — Петр посмотрел прямо в глаза полковнику. — Алэ ж чому тоди люды не пэрэходять тут на украйинську мову? Национальный дух — цэ ж опечатку национальна мова!
— Нет, — ответил полковник. — Национальный дух выше национального языка.
Он изменяет отношение человека к окружающему, ко всему вокруг и к себе самому.
Дух воздействует на человека любой национальности, пробуждая в нем только хорошее. А язык — это лишь внешний признак национальности. На нем одинаково хорошо может говорить и президент, и маньяк-убийца. Если язык перевести в самое важное качество национального духа, он станет инструментом сегрегации, современной инквизиции. Получится, что насильник, говорящий по-украински, окажется лучше и добрее насильника, говорящего по-русски. Понимаешь?
Петр слушал внимательно. Едва заметно он кивнул на «понимаешь?» полковника.
— Национальный дух учит любить представителей всех наций, а не только своей, — добавил Витольд Юхимович и выжидательно уставился на Петра, сидевшего неподвижно и задумчиво.
— Цэ мэни щэ трэба зрозумиты, — негромко произнес Петр, потер пальцами правый висок и стал набивать свою трубку табаком.
— У тебя еще будет время все это понять, — по-отечески свысока проговорил полковник Тараненко и перевел взгляд на меня. — Нам всем еще предстоит многое понять…
— А что будем делать с майором Науменко? — спросил я.
— Все, что в наших силах… Надо похоронить с почестями…
Звук рвущейся бумаги отвлек меня от мыслей о майоре Науменко. Краем глаза я увидел, как Галя разорвала упаковку на одном «Сникерсе», потом разделила его пополам и половинку протянула Гуле.
Глава 49
Вечер наступил незаметно. К месту раскопок мы не возвращались, да и вообще после обеда не разговаривали, словно всякий смысл нашего общего дела пропал.
Каждый был сам по себе. Петр время от времени подкармливал костер скудным пустынным хворостом, хотя тренога стояла с голым крючком — пустой котелок лежал рядом на песке. Сперва я хотел сделать Петру замечание, ведь пустыня уже научила меня экономить все — и воду, и хворост. Но глаза Петра были настолько задумчивы и грустны, что я не решился его беспокоить. Надо мной тоже висело пасмурное облако чувств и мыслей — и рассказ полковника о трагической судьбе майора Науменко, и мое будущее, еще глубже отошедшее в туман — все рождало тревогу. Я вдруг почувствовал зависть ко всем тоскливо и однообразно живущим людям: однообразие их жизни, состоящей из рабочей пятидневки, родительских собраний и раз в неделю сваренного борща, являлось как бы гарантией стабильного и такого же однообразного будущего и спокойной смерти. Но чу! Зачем оно мне, это однообразие! Я прекратил нытье. Я никогда не стремился к спокойствию и всякий раз бывал вознагражден за его отсутствие. Спокойствие порождает лишь тишину и одиночество.
Я задумался о Гуле. Хоть я и был подарен ей отцом, она стала самой дорогой наградой за мое нежелание спокойной жизни.
Я оглянулся, разыскивая ее взглядом. Она перекладывала что-то в своем двойном бауле, сидя на песке ко мне спиной. Ее изумрудное платье-рубаха в вечернем прогретом воздухе отливало перламутром.
«Мое будущее теперь с ней, и оно уже не мое, оно — наше, — подумал я, не сводя глаз с ее спины. — Мы теперь всегда будем вместе, и то, что мы такие разные, убережет нас от однообразного спокойствия семейной жизни. Где мы будем жить? Конечно, в Киеве… Там, где есть жилье…»
Мысли о Киеве вернули меня в состояние тревоги. Мне хотелось как можно быстрее вернуться туда, домой, но одновременно возник и страх, страх скорее за Гулю, чем за себя. Я тоже был беззащитен, но моя безопасность волновала меня куда меньше. Я собирался возвратиться в Киев со странно любимой женщиной. Я еще не полностью осознавал, как я люблю ее. Я только знал, что она — самое дорогое, что есть у меня. Для безмятежной жизни во все времена требовалось лишь одно условие — быть никому не нужным, то есть — говоря современным языком — не высовываться. К сожалению, с самого начала я высунулся, и, кажется, слишком далеко. Если бы так далеко высунулся из гнезда какой-нибудь птенец — он давно бы уже упал и был съеден кошкой.
«Может, не Киев? Может, Астрахань или любое другое место, где можно на первых порах устроиться вдвоем налегке, в каком-нибудь общежитии, а дальше уже вставлять свою жизнь в достойную рамку? Нет, — понимал я. — Все это — лишь фантазии. Я не смогу не вернуться домой. И не стоит самого себя пугать раньше времени — может, те, кому я испортил торговлю „детским питанием“, уже лежат под землей на санитарной глубине в полтора метра? Может, и те, кто уложил их туда, тоже лежат рядом и только датами смерти на мраморе памятников отличаются от первых?»
Жизнь всегда интереснее смерти.
Я оглянулся по сторонам. Галя сидела на своей подстилке и что-то вышивала.
В вечереющем воздухе я заметил только клубок с красными нитями у нее на коленях. Странная идиллия, возникшая в этот день после обеда, и настораживала, и умиляла меня одновременно. А где полковник? Я еще раз оглянулся по сторонам.
Его нигде не было. Может, он спустился к мумии?
Ведомый любопытством, я вышел на край песчаного холма и бросил взгляд вниз. Солнце уже не попадало своими ослабшими лучами на место наш поисков. Я различил внизу черную мумию, но полковника Тараненко видно не было.
Озадаченный, но не более того, я возвратился к костру. Присел рядом с Петром.
Прислушался к треску огня.
— Петя, — произнес я минут через пять. — Я хочу поговорить с тобой…
* * *
Петр поднял на меня вопросительный взгляд. Его лицо было освещено бликами огня, который подчеркивал его опускавшиеся до подбородка черные усы.
— Ты знаешь, — заговорил я, — мне кажется, что мы с Гулей здесь лишние…
Это больше ваше дело, твое, Гали и полковника… Я чувствую, что… ну как бы это сказать? Я — русский. Гуля — казашка. Я только сейчас стал осознавать, что для вас — это прикосновение к святому…
Я говорил совершенно искренне; искренность мешала мне четче излагать мои мысли, но Петр неожиданно поднял к лицу руку, словно желая остановить меня. Я замолчал.
— Ты не прав, — сказал он по-русски. — Ты совершенно не прав. Мы не нацисты, и не нужно нас бояться. Мы не заявляли, что «Украина только для украинцев». Если ты любишь Киев, ты должен полюбить и Украину. И совершенно не обязательно для этого надевать сорочку-вышиванку и вешать над дверью рушник…
Мы все вместе: украинцы, евреи, русские, казахи построим европейское государство…
Я остолбенело слушал Петра. В голове не укладывалось, что это речь члена УНА-УНСО. Что-то тут было не так. Мало того, что он заговорил со мной по-русски, он еще и высказывает мысли, созвучные скорее декларации прав человека ООН, чем упомянутой организации, о целях и задачах которой я читал в газетах нечто совершенно противоположное.
— Ты обязан остаться с нами до конца, — продолжал он. — У нас еще много работы. Вечером вернется Витольд Юхимович, и тогда мы тебе все расскажем…
— Вернется? — удивился я.
— Да, он ушел в город. Вернется с новостями. Потерпи еще часика два…
У меня пропал дар речи. Оказывается, пока я спокойно делил наш «дружный коллектив» на три заинтересованные стороны: нас с Гулей, СБУ и УНА-УНСО, две последние нашли общий язык и стали одной заинтересованной стороной. И теперь, похоже, они собирались пригласить нас с Гулей влиться в их ряды.
— Пойду, пока совсем не стемнело, соберу хвороста на чай, — сказал, поднимаясь на ноги, Петр. Его шаги прошипели по песку за моей спиной. Я остался сидеть у затухающего костра. Я предчувствовал душевное облегчение. Объяснение происходящему было где-то рядом. Я предчувствовал его. Конечно, оно было совсем рядом, внизу за близкой линией песочного горизонта. Это песок, понял я. Это запах корицы, это украинский национальный дух, пропитавший собой окрестности возле Новопетровского укрепления. Это, должно быть, то самое, что закопал в песок Тарас Григорьевич, «в трех саженях от старого колодца». Это нечто невидимое, растворенное в воздухе, обладающее неимоверной силой, способной улучшать людей, их мысли и убеждения. Мистика? Биоэнергия? Аура? Радиация? А что сообщит вечером полковник Тараненко, когда вернется из города? Что-то ведь он сообщит! По крайней мере, может, расскажет, что он там делал?
Я мотнул головой, прогоняя назойливые мысли. Прислушался к тишине пустыни.
Посмотрел на небо, где проклевывались далекие золотые зерна звезд.
Приближающаяся ночь готовила себе звездное небо.
Глава 50
Полковник вернулся очень поздно — над руинами артиллерийской батареи уже висела тонкая восточная луна. Костер пускал струйки дыма, просил хвороста, охапка которого лежала рядом, у ног Петра. Но Петр был строг. Он потратил не меньше часа, чтобы собрать этот хворост. И лишь когда рядом на корточки опустился полковник Тараненко, Петр принялся оживлять пламя. Пришло время чая.
Подошла Гуля, сама занялась костром. А полковник кивком головы попросил меня и Петра следовать за ним.
Мы отошли на край возвышенности. Присели там втроем прямо на песке.
У полковника был усталый вид.
— Значит, так, — сказал он. — Кое о чем я договорился, но нам все придется держать под контролем…
— Что все? О чем вы договорились? — спросил я, пораженный своей неосведомленностью. — Я ведь вообще ничего не знаю…
Полковник удивленно посмотрел на Петра.
— Ты что, ничего ему не объяснил? Петр отрицательно мотнул головой.
— Пробачтэ, панэ полковныку, алэ в мэнэ язык нэ ворухнэться вид имэни СБУ говорыты. Кращэ сами йому всэ пояснить!
— Да, — протянул полковник разочарованно. — Ты так и не понял, что цель у нас общая — лучшее будущее Украины…
— Ни, цэ я зрозумив, алэ мэни трэба час, щоб до цього звыкнуты.
— Ну ладно, — полковник вздохнул, снова повернулся лицом ко мне. — Тут дело такое: прежде всего нам надо перевезти на Украину как можно больше этого песка…
— Зачем? — удивился я.
— Для возрождения нации, — ответил полковник. — Ты сам видел, как он воздействует на людей. Конечно, не всякий песок, а именно этот песок, пропитанный национальным духом… В общем, наши ученые еще скажут свое слово по этому поводу. Наша задача — доставить его на родину. А там уже решат, как с ним поступить дальше. Я бы, честно говоря, добавлял его в песочницы детских садиков — все-таки наше будущее — это дети, новые поколения, которые должны быть совсем другими, лучше нас, честнее нас, порядочнее… Понятно?
Я кивнул.
— Собственно, поэтому я сегодня и встречался с казахскими коллегами. Они обещают помочь. Взамен нам потом придется помочь и им, но это потом. Завтра будут готовы документы совместного украинско-казахского предприятия по торговле стройматериалами. После этого мы можем заняться отправкой этого песка на Украину под видом карьерного… Нам, само собой, придется сопровождать этот груз.
— Всэ цэ добрэ, алэ ж хто потим будэ прыйматы ришэння щодо цього писка?
СБУ? А мы залышымось за бортом?
Полковник тяжело вздохнул.
— У нас будет время все это обсудить. На Украине еше ничего о нашей находке не знают, и я думаю, что удастся провезти этот песок незаметно. Потом мы его где-нибудь складируем и будем принимать решение по обстановке…
Было похоже, что Петр остался доволен услышанным.
— Завтра — похороны майора Науменко, — снова заговорил полковник. — Приедут казахские коллеги, помогут. Пообещали к двенадцати быть здесь.
Только я хотел задать созревший вопрос, как Галя позвала нас к костру. Чай был готов.
Потом мы сидели, пили чай из пиал. Слушали тишину. Смотрели на звезды.
Откуда-то из-под вещей, лежавших невдалеке, выбрался хамелеон Петрович и выполз к костру. Остановился в полуметре от огня, потом забрался мне на колено и замер, уткнувшись мордочкой в небо.
Когда все разошлись спать, и Гуля взяла меня за руку, тоже увлекая к нашей полосатой подстилке, я понял, что слишком взбудоражен. Мне не хотелось спать.
Мне хотелось побыть одному, и я сказал об этом своей жене Гуле. Она понимающе кивнула, поцеловала меня и отошла в сторону.
Что-то меня отталкивало от потухавшего костра. Воздух казался прохладнее обычного, но холодно не было. Я прошелся по песку, вышел на край возвышенности.
Посмотрел в небо, мигающее миллиардами звезд. Потом посмотрел вниз. Луна дотягивалась своим бледно-желтым свечением до низины, в которой мы раскопали цель нашего путешествия, или, если быть точнее — цель наших раздельных путешествий. Я поднес левую руку к лицу, понюхал. И едва сдержался, чтобы не чихнуть от внезапного прилива сильного запаха корицы. Потом понюхал правую руку — то же самое. Оглянулся на красиво подсвеченные тем же лунным светом руины артиллерийской батареи. Проклятое место? Что возникло раньше — миф о проклятости этого места или само воздействие этого места, этого песка на людей?
Понимая, что самому мне на этот вопрос не ответить, я попытался отвлечь себя небом, и мне это удалось. Я насчитал пять спутников, летевших по своим делам меж накрепко посаженных на свои небесные места звезд. Сколько лет они уже летают там, исполняя свои странные космические обязанности? Я вспомнил эти почти ежедневные сообщения в старых газетах: "Сегодня на околоземную орбиту были выведены спутники «Союз-1554», «Союз-1555», «Союз-1556»… Сколько тысяч этих «союзов» бродят сейчас по космосу? И следит ли кто-нибудь на земле за их достижениями? За их полетами? Переживает ли за них какой-нибудь почти сошедший с ума ученый, мысленно давно усыновивший их всех, оставшихся сиротами после гибели великой космической державы?
Я спустился с холма, дошел неспешно до нашего раскопа. Остановился сверху у края широкой ямы, почти в центре которой лежала мумия майора Науменко.
Присел, свесив ноги вниз, в яму. До дна не достал — оставалось еще сантиметров тридцать.
Сразу почувствовал в груди нарастающее спокойствие. И сердце словно замедлило свои удары, спокойнее потекла кровь по венам.
«Як гарно, затышно тут, — подумал я и даже не удивился, что мысли мои по собственной инициативе перешли на украинский язык. — Яка нич, а зирок як багато! Трэба ж було мэни аж тут опынытысь? Ну що ж, якбы нэ опынывся тут, то хто зна, дэ б я був зараз! Можэ, на тому свити? А так я жывый и щаслывый, и жинка в мэнэ — красыва и розумна… Абы всэ добрэ скинчылось!..»
И так сидел я до самого рассвета, размышляя о себе и своей жизни на украинском языке. А когда поднимавшееся солнце вытолкнуло тонкий обрезок побелевшей луны с небосвода, у меня перехватило дыхание от увиденных красок.
Всего лишь двух красок: желтой — песка, и голубой — неба.
«О Боже, — подумал я. — Ось воно, як бачыв його Тарас Грыгоровыч: жовтэ и блакытнэ! Ось воны — його улюблэни кольоры! Кольоры, що бачыв вин кожного ранку и яки нагадувалы йому, напэвно, про далэку домивку, про ридный край, якый так любыв и повэрнутысь до якого вин так мрияв!»
А солнце поднималось все выше, и я не чувствовал никакой усталости от бессонной ночи. Спокойная бодрость царствовала в моем теле. Я чувствовал в себе массу тайной энергии. Я не знал, чего она ждет, на что она хочет быть истрачена, эта энергия. Но она была во мне, она ждала своего часа. И она, казалось, не подчинялась мне. Она была сильнее меня. Может, это был дух, тот самый дух, который делает людей добрее и лучше даже вопреки их желаниям? Или, может быть, это была лишь малая частичка того духа?
Я поднялся на ноги. Еще не высушенный солнцем воздух нес в себе легкий запах Каспия и довольно ощутимый запах корицы. Как только солнце пригреет посильнее — оба эти запаха спрячутся, заберутся под песок, где легче сохранять свое влажное присутствие. И будут там сидеть до вечера, пока не спадет жара, пока высушенный воздух сам не захочет смягчиться, наполниться легкой влагой, прибавить в весе, чтобы не так легко было ветерку снести его с этого места дальше в пустыню или в невысокие горы, окаймляющие эту пустыню.
Я поднялся на ноги и стал забираться на холм, к струйке дыма, поднимавшейся над невидимым отсюда, снизу, костром. Я знал, что возле костра ждет меня Гуля, а в котелке, подвешенном на крючок треноги над костром, уже закипает вода.
Вскоре после завтрака тишину Новопетровского укрепления нарушил рев мотора: возле костра остановился мощный «лендровер» грязного желто-салатового цвета. Он был длиннее обычного джипа: за двумя рядами сидений начинался крытый кузов длиной около двух метров. Сверху на крыше кабины виднелись выстроенные в шеренгу прожекторные фары. Такие же фары украшали собою стальной каркас выдвинутого на полметра вперед бампера. В «лендровере» сидели двое казахов, оба в адидасовских спортивных костюмах, обоим за сорок. Тот, что сидел за рулем, вышел из машины первым. Подошел к полковнику, поздоровался. Они шептались минуты три. Потом из машины выбрался второй. Присоединился к ним, поучаствовал в неслышном разговоре.
Мы с Петром сидели у костра, наблюдая за происходящим. Галя продолжала что-то вышивать, Гуля пошла за хворостом.
Когда спортсмены нашептались, казахи вернулись к машине, а полковник подошел к нам. По лицу было видно, что он не вполне доволен разговором.
— Готовьтесь, — сказал он сухо. — Через полчаса поедем… Сначала надо майора одеть…
— Куды пойидэмо? — спросил Петр. Полковник вздохнул.
— В какое-то священное место. Там будем Науменко хоронить. Они форму майора привезли, — он кивнул на копошившихся внутри «лендровера» казахов.
Казахи минут через пять подошли к нам, представились. Одного звали Юра, второго — Аман. Аман в руке держал кулек, из которого выглядывала военная форма.
Молча мы спустились к яме. Дружно взялись за дело, и минут через десять мумия, одетая в форму майора, уже была похожа на человека.
Аман поднялся наверх, и через несколько минут мы сначала услышали, а потом и увидели спускавшийся к нам «лендровер». Одновременно подошла и Гуля с охапкой хвороста. Перебросилась парой слов по-казахски с Юрой, грустно кивнула. Потом он ее спросил о чем-то.
— Что дальше? — перебил их вопросом полковник.
— Гуля тоже это место знает, — сказал полковнику Аман. — Это хорошее место… Полковник кивнул.
— Ты помнишь могилу дервиша? — обернулась ко мне Гуля. — Мы там ночевали.
— Это же далеко?! — произнес я, пытаясь одновременно посчитать, сколько дней мы шли оттуда до укрепления.
— Мы же на машине, — вставил Юра. — Вдоль холмов часов пять езды…
Когда майора Науменко уложили в черный клеенчатый «спальный мешок» и закрыли молнию до конца, в глазах полковника блеснули слезы. Мы постояли над «спальным мешком» несколько минут. Потом погрузили его в кузов «лендровера», где уже лежали несколько известняковых блоков, по-видимому вытащенных из фундамента руин Новопетровского укрепления.
Гуля пошла наверх к костру. Я, Аман и Юра сели в машину. Только полковник остался стоять над тем местом, где несколько минут назад лежал майор.
— Витольд Юхимович! — окликнул его сидевший за рулем Аман. — Поехали!
— У тебя кусочка ткани не найдется? — заторможенно спросил полковник.
Пока Аман рылся в бардачке, я вылез из машины. Сразу стало понятно, что беспокоило полковника: на песке черной палочкой лежал мумифицированный член майора.
— Держи! — Аман протянул через открытое окно дверцы темно-зеленую бархатную тряпочку.
Полковник взял ее, присел на корточки. Аккуратно завернул член в эту тряпочку и спрятал его в карман. Сел в машину.
Ехали мы целую вечность. У меня болела задница от постоянной тряски. Уже вечер опускался на холмы. Наконец Аман остановил машину, и я сразу узнал это место с могилой дервиша в расщелине.
Машину повернули передом к могила и включили все фары — стало ярче, чем днем на солнце.
Разгрузили кузов. Уложили «спальный мешок» с мумией майора впритык к могиле дервиша, потом заложили его известняковыми блоками. После этого Аман достал из кармана полоску зеленой ткани и повязал ее на верхушке каменного столбика на могиле дервише, рядом" с такой же, но выцветшей.
Петр с некоторым недоверием во взгляде следил за происходящим, исполняя, однако, все, о чем его просили.
Юра вытащил из «лендровера» пять пистолетов с глушителями. Один остался у него в руке, остальные он раздал, и мы все теперь были вооружены.
Полковник качал пистолет в руке, словно определяя его вес. Лицо его приобрело «стальное» жесткое выражение. Он поднял руку, направил пистолет вверх и посмотрел на нас. Мы последовали его примеру. Я успел бросить взгляд на небо и увидел прямо ,над нами медленно плывущий спутник.
Полковник нажал на курок. Негромкий щелчок сопроводил выстрел. Мы тоже выстрелили. Каждый по три раза.
— Пистолеты оставьте себе, — сказал мне и Петру полковник.
Потом мы выпили по сто грамм, присев прямо на твердый солончак у могилы дервиша. Помянули майора. Никогда еще на моей памяти молчание не было таким торжественным и траурным.
Когда я отошел в сторону отлить, то заметил на песке ямки следов. Кто-то совсем недавно вышел из пустыни на эту солончаковую полоску, являвшуюся фундаментом холмов. Я сразу вспомнил следы, виденные мною в местах моих ночлегов. Оглянувшись по сторонам, я почувствовал странное напряжение. Мне стало страшно. Показалось, что кто-то невидимый следит за мною. Я сжимал в руке пистолет с глушителем и чувствовал его бесполезность.
Быстро вернувшись к хорошо освещенной прожекторными фарами «лендровера» могиле, я отозвал в сторону Амана. Показал ему следы.
— Это Азра, — спокойно произнес он. — Добрый ангел смерти.
— Ангел смерти? — переспросил я, пытаясь припомнить, кто из нас больше пил: он или я.
— Да, — сказал Аман. — Ангел смерти. Сопровождает одиноких путников и иногда появляется рядом с ними в виде скорпиона или хамелеона.
— Это что, легенда?
— Да. Но когда другого объяснения нет, вспоминаются легенды… Я задумался.
— Так этот ангел что, смерть приносит? — спросил я через минуту.
— Эта ангел, — поправил меня Аман. — Она — женщина. Она следит за путником, оберегает его в дороге. Следит и решает: помочь ему или помешать.
Если он ей не нравится, она посылает скорпиона, и путник умирает. Если нравится — посылает хамелеона, и путник живет. Хамелеон приносит удачу…
— А какая она из себя, эта Азра?
— Я ее что, видел? — Аман пожал плечами. — Говорят, в нее вселяется на время дух женщины, любящей этого путника. Иногда она может выйти к нему в виде этой женщины…
— Интересно… — выдохнул я и бросил взгляд на следы.
На моих глазах ямки следов становились все менее и менее заметными. Песок выравнивал свою поверхность.
Уже под утро, когда Аман довез нас до укрепления и уехал, увозя заснувшего сидя Юру, я спросил полковника, почему майора похоронили здесь, рядом с дервишем.
Опухший полковник внимательно посмотрел мне в глаза, словно проверяя, смогу ли я понять его.
Читать бесплатно другие книги:
