Холод южных морей Шестёра Юрий
– Тебя не понесло, Фаддей?
– Ни в коем случае! Это мое право, и я непременно воспользуюсь им!
Андрей Петрович, улыбаясь, смотрел на возбужденного друга.
– Зря улыбаешься! Просто мне не терпится посмотреть на Лазарева, когда он узнает о том, что и третий, последний признак – за нами!
– Кто о чем… – поморщился Андрей Петрович.
– А ты, Андрюша, не морщись. Думаешь, он просто так упоминал о больших пингвинах?
– Конечно, нет. Просто Михаил Петрович думающий человек, который не ждет, когда ему преподнесут готовые решения на блюдечке с золотой каемочкой. Он тоже ищет, и дай Бог, ему удачи. Ведь делаем-то, Фаддей, одно, общее дело.
– Э нет, господин хороший! Как говорится, богу – богово, а кесарю – кесарево! В любом деле успеху сопутствует не мнимое равенство, а конкуренция, соперничество. Самолюбие, желание быть первым, свойственное и мне, Беллинсгаузену, капитану «Востока», и Лазареву, капитану «Мирного», и решит в конце концов успех нашего дела во славу нашего Отечества. Вот так-то, Андрюша. И я очень рад, что первый тур этого состязания остался за нами.
* * *
В дверь каюты негромко постучали, и, получив разрешение, на пороге появился рассыльный.
– Ваше высокоблагородие! Их благородие господин вахтенный офицер приказали доложить вашему высокоблагородию, что к зюйду видно сплошное ледяное поле!
Друзья переглянулись и поспешили на мостик.
Шел мокрый снег, сквозь пелену которого были все-таки видны около пятидесяти айсбергов в зоне видимости, в пространстве между которыми было множество мелкого разбитого льда. На юге же, на сколько охватывал глаз, белело сплошное ледяное поле.
– Радовались, что прошли шестидесятую параллель, и на тебе – подарочек! Между прочим, господа, – обратился капитан к офицерам, бывшим на мостике, – мы сейчас, применительно к Северному полушарию, находимся на широте Петербурга. Каково?!
– Зато мы, Фаддей Фаддеевич, здесь, в Южном полушарии, находимся в безмолвном царстве льда и айсбергов, – подал голос лейтенант Торсон, человек тонкой поэтической натуры, бывший сейчас вахтенным офицером.
– Это вы будете рассказывать петербургским дамам, Константин Петрович, и гарантирую вам сногсшибательный успех, – улыбнулся капитан, питавший к нему признательные чувства.
Затем приказал повернуть на восток и убавить парусов ввиду надвигавшейся ночи.
* * *
До полуночи шлюп шел в сплошном месиве мелкого льда, непрерывно меняя курс, обходя большие плавающие льдины. К утру надвинулся плотный туман, заставивший еще уменьшить площадь парусов.
Фаддей Фаддеевич заметно осунулся. Вахтенные офицеры менялись, а капитан почти все время был на мостике – уж очень тяжелой была ледовая обстановка в условиях ограниченной видимости. Андрей Петрович все время был с ним рядом, стараясь, как мог, приободрить друга.
К счастью, после полудня туман рассеялся, и вокруг, как и прежде, были айсберги и мелкий лед между плоскими льдинами, которые приходилось то и дело обходить, чтобы не повредить корпус. Но вскоре впереди показалось ледяное поле, простиравшееся на северо-восток, в котором оказались затертыми большие и высокие ледяные острова.
– Ну что же, придется подворачивать к норду, – устало выдавил из себя столь неприятные слова капитан, ударив ладонью по планширю ограждения мостика. – Другими словами, будем пятиться назад, как раки. – И немного помолчав, приказал предупредить «Мирный» о перемене курса.
– Не унывай, Фаддей, будет и на нашей улице праздник! – обнял друга Андрей Петрович. – Не может же в конце концов это ледяное поле быть бесконечным. И обрати внимание на затертые в нем айсберги. О чем это говорит? – Фаддей Фаддеевич напряженно слушал его. – Это говорит о том, что это огромное ледяное поле было частью припая[15], которое с повышением температуры воздуха под действием ветра и подводного течения оторвалось от него и стало дрейфовать к северу. Следовательно, к югу от него должно быть большое пространство чистой воды, которым мы и должны воспользоваться. И заметь, лед-то этого поля не многолетний, не паковый.
– То есть это действительно лед прибрежного происхождения, – продолжил Фаддей Фаддеевич, глаза которого уже горели желанием немедленных действий.
– Вот именно. А сейчас, пока нет возможности прорваться через него или обойти и все вокруг более или менее спокойно, пойдем-ка поспим хоть самую малость, а то, в случае чего, может сил-то и не хватить.
– Спасибо, Андрюша, спасибо твоей светлой голове. Ты прав, надо хоть немного отдохнуть, а то я сам, наверное, не смогу покинуть мостик, – и вдруг рассмеялся, – как тот пьяница, что никак не может оторваться от бутылки.
* * *
– Андрей Петрович! Андрей Петрович!.. – осторожно теребил барина за плечо Матвей. – Просыпайтесь…
Тот резко, рывком сел на постели, зацепив при этом край балдахина, и непонимающим со сна взглядом уставился на вестового.
– Их высокоблагородие господин капитан просят вас, Андрей Петрович, подняться на мостик.
– Что случилось? – обеспокоенно спросил тот, натягивая сапоги с собачьим мехом, так как спал на кровати поверх покрывала, не раздеваясь.
– Не знаю, Андрей Петрович, – не по-уставному, но с озабоченностью ответил Матвей, – Макар только просил передать просьбу капитана. А больше не сказал ничего. Видно, сам толком не знает.
Андрей Петрович метнулся из каюты, чуть не столкнувшись с Фаддеем Фаддеевичем, выходящим из капитанской каюты.
– Вахтенный доложил, что вроде бы вдали виднеется что-то, похожее на проход между ледяными полями, – видя немой вопрос в глазах друга, на ходу сообщил капитан. – Но видимость плохая, сейчас разберемся…
Шел мокрый снег, но обстановка была примерно та же.
– Сколько прошли после поворота, Аркадий Сергеевич?
– Шестнадцать миль, Фаддей Фаддеевич! – доложил лейтенант Лесков.
«Стало быть, часика три соснули, – удивился Андрей Петрович, – а показалось, что только что прилегли».
– Ни черта не видно! – в сердцах выругался капитан, пытаясь разглядеть проход сквозь пелену снега, и вдруг широким шагом пошел с мостика.
– Ты куда, Фаддей?! – забыв о присутствующих, забеспокоился Андрей Петрович, кинувшись за капитаном.
– На салинг. Оставайся здесь.
Снег как-то сразу прекратился, и стало проясняться. Сосредоточенный Фаддей Фаддеевич, спустившись с головокружительной высоты салинга на грот-мачте, вернулся на мостик. Окинул взглядом окружающих, напряженно ждавших его решения. Но по выражению его глаз Андрей Петрович понял, что тот непременно будет прорываться между ледяными полями, несмотря на всю опасность этого маневра. И оказался прав.
– Между ледяными полями есть тесный проход. Будем прорываться. Вахтенному офицеру перейти на бак и оттуда командовать рулевым, дабы обходить плавающие льдины и острые углы ледяных полей. Скорость хода восемь узлов. Приступить к исполнению!
Фаддей Фаддеевич, встретившись с тревожным взглядом Андрея Петровича, только усмехнулся: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское, Андрюша! Старая, как мир, истина, – шепнул он ему на ухо. – А чем больше скорость, тем судно лучше слушается руля. Ты это знаешь не хуже меня».
Все-таки восемь узлов кажется довольно большой скоростью для судна, идущего вблизи расположенных по его бортам ориентиров, коими служили края ледяных полей. Однако лейтенант Лесков, находясь на баке, уверенно вел шлюп по проходу, подавая оттуда команды рулевому, и через некоторое время напряженность, царившая на мостике, спала. Но жесткость выражения лица капитана отражала его внутреннее напряжение.
Пройдя по проходу сквозь льды миль пятнадцать, показавшиеся бесконечностью, когда то шел дождь, то проглядывало солнце, наконец-то вышли на свободное от крупных льдов пространство, покрытое лишь мелким льдом, оказавшись уже вне опасности. Крупная зыбь с юго-востока указывала на то, что дальнейший путь к югу свободен.
Капитан-лейтенант Завадовский молча пожал руку капитану, поздравляя с успехом, а затем лейтенанту Лескову, уже вернувшемуся на мостик, за успешно выполненную работу. А Фаддей Фаддеевич только посмеивался про себя, глядя на Андрея Петровича, пережившего трудные часы тревоги за своего друга.
И как бы в награду мореплавателям за их труды и тревоги выглянул из-за туч луч солнца.
До Южного полярного круга оставалось около четырехсот миль.
* * *
С утра пасмурность рассеялась, ветер стих, и, пользуясь этим, на «Восток» прибыл Лазарев, которого сопровождал лейтенант Обернибесов. Кивком головы поприветствовав Андрея Петровича, он с озабоченным видом прошел за Фаддеем Фаддеевичем в его каюту. «Не случилось ли чего?» – с тревогой подумал Андрей Петрович.
Офицеры обступили лейтенанта с «Мирного». Обернибесов рассказал, что когда их шлюп шел за «Востоком» по тесному проходу между ледяными полями, то набежал на довольно большую плавающую льдину, которую он, будучи вахтенным офицером и находясь на баке, обойти не смог. Удар был так силен, что все выбежали наверх. В результате удара в подводной части форштевня выломало кусок дубового дерева длиной около четырех футов и в один фут толщиной.
Поэтому, как он думает, Лазарев и прибыл на «Восток», чтобы попросить Беллинсгаузена не идти с такой большой скоростью через льды. Но это, мол, только его мнение.
Офицеры начали бурно обсуждать это чрезвычайное происшествие, высказывая свои предположения о его причинах. Наконец, лейтенант Игнатьев, самый авторитетный и опытный среди вахтенных офицеров «Востока», подвел итог общего обсуждения.
– Вы, Николай Васильевич, – обратился он к Обернибесову, – скорее всего, просто не заметили из-за плохой видимости эту злосчастную льдину, – и, не обращая внимания на его протестующий жест, продолжил: – И слава Богу! – лейтенант с «Мирного» уставился на него остановившимся взглядом. – Ведь если бы вы начали запоздалый поворот судна, то ударили бы ее не в лоб, форштевнем, а вскользь, скулой, распоров ее на добрый десяток футов. Вот тогда бы были настоящие неприятности! А так вы отделались лишь легким испугом, не более того.
И все стали утешать окончательно сникшего лейтенанта, представляя себя на его месте.
Через некоторое время капитан «Мирного» убыл со своим лейтенантом, а подбежавший вестовой Макар передал Андрею Петровичу просьбу капитана пройти в свою каюту.
* * *
Фаддей Фаддеевич был явно не в духе и еще с порога раздраженно бросил:
– Вы что, сговорились, что ли?
У Андрея Петровича отлегло от сердца. Накануне он мягко упрекнул Фаддея Фаддеевича за то, что тот с неоправданно большой скоростью ведет шлюп в разреженных льдах даже в ночное время. Правда, ночное время было относительным, так как солнце в это время маячило около горизонта, лишь на непродолжительное время скрываясь за ним, но и тогда было достаточно хорошо видно, во всяком случае не хуже, чем в полдень в ненастье.
– Стало быть, Михаил Петрович «воспитывал» тебя, Фаддей, по поводу неоправданно большой скорости? – улыбнулся он.
– А ты чего скалишься?! – грубо, вопросом на вопрос ответил капитан. – Тебе, видать, очень нравится, когда со мной пытаются разговаривать, как с мальчишкой, да не кто-нибудь, а мой подчиненный?! – с горечью выпалил он. – У него, видите ли, шлюп плохо слушается руля. Так какого же черта гонишься за мной, сломя голову, если не можешь? Иди в узких местах, как тебе удобнее, а потом догонишь. Так нет же, самолюбие! Как же так – Беллинсгаузен может, а Лазарев, видите ли, нет! Вперед, орлы! А потом нюни распускает, что, мол, чуть форштевень у шлюпа не своротил.
Плюхнулся в кресло, вовремя принесенное вестовыми.
– А ты тоже хорош! Пришел к другу, чтобы поплакаться с тоски в жилетку, а он туда же, дует в ту же дуду!
Андрей Петрович позвонил в колокольчик.
– Два кофе со сливками, – распорядился он и обнял Фаддея Фаддеевича за плечи. – Успокойся, друг ты мой сердечный. Никто не посягает на твой авторитет начальника экспедиции. Ведь Михаил Петрович тоже капитан шлюпа и так же, как и ты, несет ответственность за его безопасность. Пойми же его и не осуждай, – мягко говорил он, но когда заглянул в глаза друга, то сердце его сжалось – столько было в них тоски и какой-то безысходности…
Появившийся с подносом в руках Матвей так и застыл в дверях каюты, не зная, что делать, шестым чувством угадав состояние друзей. Андрей Петрович кивком головы указал на стол, и тот, поставив на него два стакана кофе в серебряных подстаканниках, сливки и печенье, мгновенно исчез.
Андрей Петрович пододвинул другу стакан с кофе, долил в него сливок и сел напротив в свое кресло. «Все мы человеки, – с грустью думал он, – и даже самые сильные среди нас имеют право на человеческие слабости».
Фаддей Фаддеевич отпивал кофе маленькими глотками с лицом ребенка, которого незаслуженно обидели. Было видно, что он постепенно выходил из подавленного состояния. И действительно, допив остатки кофе, он надкусил печенье и благодарно взглянул на Андрея Петровича.
– Ты думаешь, он прав? – тихо спросил, имея в виду Михаила Петровича.
– В принципе да, Фаддей, – так же тихо ответил тот. – Ведь у тебя на «Востоке» нет даже дополнительной, так называемой «фальшивой», обшивки корпуса, как, например, на «Мирном». К чему же тогда, спрашивается, так рисковать?
Фаддей Фаддеевич задумчиво смотрел в одну точку, как будто не замечая присутствия Андрея Петровича. Затем потянулся за колокольчиком.
– Старшего офицера ко мне! – уже привычным командным голосом отдал приказание вестовому.
– Разрешите? – в двери каюты появился старший офицер.
– Будьте добры, Иван Иванович, передайте мое распоряжение вахтенным офицерам держать в ледовой обстановке скорость шесть узлов, а с наступлением полярной ночи – четыре узла.
– Есть! Будет исполнено!
– Теперь доволен? – усмехнулся капитан, когда старший офицер вышел из каюты.
– Доволен не я, а наше общее дело, – уточнил Андрей Петрович.
– А я, честно говоря, думал, что ты двинешь мне по роже в соответствии с нашим уговором еще на Кронштадтском рейде, – признался, улыбаясь, Фаддей Фаддеевич.
– Так я же тебе тогда, если помнишь, ответил, что, мол, «думаю, до этого дело не дойдет».
И друзья обнялись, дорожа своей многолетней дружбой.
* * *
– Смотри, смотри, Андрей Петрович, вон там, в воде, по-моему, большие пингвины! – не скрывая волнения, воскликнул капитан. – Видишь?!
– Вроде бы они самые… – напряженно вглядываясь в указанное место, подтвердил тот.
Битый мелкий лед исчез, и море было прекрасного синего цвета.
– Но как их добыть? – вопросительно посмотрел на капитана Андрей Петрович.
– Да вон вроде бы как они стоят на той дальней большой льдине! – возбужденно доложил мичман Демидов, будучи вахтенным офицером, которому передалось волнение капитана.
Фаддей Фаддеевич поднес к глазам подзорную трубу.
– Ну и глаз у вас, Дмитрий Николаевич! Точно, они самые! – подтвердил он. – Убавьте парусов и держите на ту льдину! А вы, Иван Иванович, – обратился он к старшему офицеру, – распорядитесь изловить этих самых пингвинов.
Переливисто засвистели боцманские дудки, и матросы вахтенной смены рассыпались по мачтам, убирая нижние, самые большие паруса, в то время как другая команда во главе с лейтенантом Игнатьевым, державшим в руках рыболовную сеть, готовила к спуску на воду баркас.
На льдине находилось несколько десятков действительно больших пингвинов, не виденных ими ранее. Друзья многозначительно переглянулись, предчувствуя ожидавшую их удачу.
Когда же Игнатьев накинул сеть на группу пингвинов, то, к всеобщему удивлению, рядом стоящие, но не попавшие под сеть, не проявляли никаких признаков волнения и спокойно наблюдали, как их собратьев клали в мешки. Мало того, многие, бросившиеся в воду при приближении баркаса, но так и не дождавшись удаления охотников, прыжком возвращались на прежнее свое место на льдине.
Андрей Петрович ликовал. Длина тела пингвинов составляла более трех с половиной футов (чуть более одного метра), а весили немногим менее ста фунтов (чуть менее срока килограммов)! Но, к великому удивлению, все пойманные пингвины оказались самками.
– Что за чудеса?! – недоуменно обратился Андрей Петрович к Фаддею Фаддеевичу. – Не льдина, а какой-то женский монастырь!
– Может быть, – хохотнул тот, – самцы подались в гости на другую льдину?
– Я же серьезно, Фаддей! – не принял шутки друга Андрей Петрович.
Друзья задумались.
– Постой-ка, – оживился Андрей Петрович, радуясь промелькнувшей догадке, – ведь сейчас январь, самое теплое время года здесь, в Антарктике, а посему самое подходящее время для выведения потомства, и самцы, может быть, как раз и насиживают яйца, отложенные самками. А те в это время как бы восстанавливают свои силы, питаясь в океане. Как тебе представляется такая версия, Фаддей?
– Это уже больше похоже не на женский монастырь, а на махровый матриархат! – обиделся тот за мужскую половину пингвиньего рода.
– Опять ты хи-хи да ха-ха!
– Ты спрашиваешь, а я отвечаю, – невозмутимо ответил Фаддей Фаддеевич. – Но если серьезно, на чем настаиваешь ты, то это блестящее предположение! И в этом случае земля должна быть где-то совсем рядом! Мы уже пересекли Южный полярный круг, а ведь самки не могут же уплывать за сотни миль от мест своих гнездовий, так как должны будут после появления птенцов сменить самцов, чтобы те, чего доброго, не подохли с голоду. Поздравляю тебя, Андрюша! Ты опять на высоте! Большое спасибо тебе за помощь! – и он в порыве признательности обнял друга.
– Только, по-моему, требуется одно уточнение. Ведь самцы, как и положено у птиц, должны быть крупнее самок. Тогда выходит, что их «рост» должен быть, – Андрей Петрович что-то прикинул в уме, – не менее четырех футов (одного метра двадцати сантиметров)! Это уже не просто пингвины, Фаддей, а императорские пингвины!
– Или землевестники, – добавил Фаддей Фаддеевич.
Друзья переглянулись и понимающе засмеялись.
– Ты прав, Фаддей, – именно землевестники!
* * *
С утра 16 января ветер переменился на северный, и когда снег временно переставал, выглядывало солнце, радовавшее души уже отвыкших от него мореплавателей. Продолжая путь на юг, к полудню заметили странные льды, которые через шедший снег были похожи на белые облака.
Первым всполошился Андрей Петрович, смутно предчувствуя свершение того, ради чего и была послана их экспедиция сюда, в безмолвное царство льдов. Ради чего рисковали, пробиваясь через ледяные поля, терпели лишения в жестокие штормы, стоя на мостике, уходящем из-под ног, выбирали обледенелые шкоты, обтягивая нижние кромки парусов и сдирая в кровь ладони, подвязывали закоченевшими на пронизывающем ветре пальцами рифы парусов на ходящих ходуном мачтах над бездной бушующих волн. Все стерпели, все вынесли ради того, чтобы увидеть эти снежные берега неведомой доселе земли…
Глаза застлали предательски выступившие слезы, в горле застрял ком, стесняя дыхание. Кое-как справившись с минутной слабостью, Андрей Петрович все-таки еще дрожащим голосом прокричал, перекрывая завывания ветра, капитану:
– Это не льды, Фаддей, это снега, покрывающие береговые горы земли!
– Ты действительно уверен в этом? – напряженно спросил тот, опуская подзорную трубу.
– Конечно, Фаддей! Вспомни айсберги, вспомни больших пингвинов, крики которых слышны и сейчас. Мы же почти достигли семидесятой параллели, куда не забирался еще ни один мореплаватель.
– Штурман, координаты! – потребовал капитан.
А Андрей Петрович уже просил художника Васильева запечатлеть увиденное. И тот, периодически обдувая замерзающие пальцы горячим дыханием, делал первые карандашные наброски.
– Плохо видно, Андрей Петрович, из-за снежной пелены. Может не очень хорошо получиться, – сетовал художник.
– Как получится, Павел Николаевич. Не до жиру. Запечатлейте главное, а остальное допишите потом, – рекомендовал тот, подзывая к себе гардемарина Адамса.
– Роман, вот вам моя подзорная труба, поднимайтесь на салинг и хорошенько рассмотрите своими молодыми глазами вон те снега за ледяным полем, похожие на белые облака. Затем спуститесь вниз и расскажете об увиденном Павлу Николаевичу. Будете, таким образом, как бы его дальнозоркими глазами. Добро?
– Я мигом, Андрей Петрович. Все понял и все сделаю! – бодро ответил гардемарин, косясь на капитана. Видел ли тот, какое он получил важное задание от ученого, его заместителя.
– Широта шестьдесят девять градусов двадцать пять минут и два градуса десять минут западной долготы! – тщательно проверив расчеты, доложил штурман.
– А каково расстояние до снегов, Иван Михайлович? – обратился капитан к астроному, колдовавшему с инструментами.
– Качка, Фаддей Фаддеевич, мешает, хотя здесь, во льдах, она и потише, – пожаловался тот. – Поэтому будем считать около двадцати миль. Вот за это я отвечаю.
– Неужели, Андрюша?.. – все никак не мог поверить в удачу Фаддей Фаддеевич.
– Похоже, Фаддей, – в тон ему ответил Андрей Петрович. – Вот если бы у нас была собачья упряжка с опытным каюром[16], как я предполагал сделать, то через несколько часов мы точно бы знали ответ на мучающий всех нас вопрос.
Фаддей Фаддеевич оторопело смотрел на него.
– Почему же тогда не предлагал?
– А когда? Ведь я был назначен в экспедицию, как тебе хорошо известно, в самый последний момент перед ее выходом из Кронштадта. А кроме того, что нужно было бы время для доставки ее с севера России, ты бы первый поднял меня на смех с таким предложением, не говоря уже об Адмиралтейств-коллегии и Академии наук. Не так ли, Фаддей?
Тот расплылся в подтверждающей улыбке.
– А откуда у тебя, Андрюша, познания в этой области? Небось, только сейчас и придумал? – перестав улыбаться, подозрительно спросил Фаддей Фаддеевич.
– Да нет, – теперь улыбнулся уже Андрей Петрович над сомнениями друга. – В конце моего пребывания в Русской Америке, перед отставкой Баранова, я занимался подготовкой экспедиции в северные, тундровые районы полуострова Аляска для определения возможности добычи песца, или северной лисицы, в зимних условиях. Оттуда и познания, как ты говоришь, в этой области.
Фаддей Фаддеевич, вздохнув, тоскливо посмотрел сквозь снежную пелену на надвигавшееся на них ледяное поле, простиравшееся к югу до самых снежных гор.
– Всего сразу не предусмотришь. Нужен опыт. А мы-то как раз и есть первые, – подвел он черту под этим вопросом.
* * *
– До края ледяного поля три кабельтова! – доложил вахтенный офицер лейтенант Торсон.
– Спасибо за напоминание, Константин Петрович. Лечь на курс зюйд-ост!
– Есть лечь на курс зюйд-ост!
Андрей Петрович поинтересовался результатами работы группы Михайлов – Адамс, рассматривая рисунок художника под ожидающими оценки взглядами членов этой творческой группы.
– У вас золотые руки, Павел Николаевич! – восхищенно воскликнул он.
– А у Романа острый глаз! – в тон ему ответил польщенный художник.
Гардемарин прямо-таки зарделся от счастья.
– Ну-ка, дайте глянуть, что там у вас получилось, – протянул руку капитан.
– Полностью согласен с мнением уважаемого Андрея Петровича! – возвращая рисунок, сказал он. – Даже чувствуется туманная дымка плохой видимости, что очень и очень важно.
– Стараемся, Фаддей Фаддеевич! Все-таки, как-никак, историческая панорама.
– Спасибо, Павел Николаевич, и за рисунок, и за добрые слова! Дай Бог, чтобы они оказались вещими…
– Зря сомневаетесь, Фаддей Фаддеевич! Говорю это со слов нашего славного гардемарина, который с салинга видел все гораздо лучше нас.
Капитан улыбнулся.
– Если бы у него была русская фамилия, вроде вашей, Павел Николаевич, а не Адамс, то обязательно назвал бы этот берег его именем, – под одобрительный смех окружающих пошутил он.
Гардемарин же счастливо улыбался, неожиданно став центром внимания офицеров шлюпа.
* * *
Пройдя этим курсом две мили, мореплаватели увидели за ледяными полями с затертыми в них айсбергами материк льда, края которого были отломаны перпендикулярно, простиравшийся, насколько мог обозреть глаз, с востока на запад.
– Вот он, господа, ледяной барьер, колыбель айсбергов! – восторженно воскликнул Андрей Петрович. – Вот он, холмистый берег Южного материка, покрытый льдом и снегом! Нашему капитану, первооткрывателю сего славного места, ура, господа!
И с мостика раздалось дружное «ура!», поддержанное громовым «ура!» матросов на верхней палубе.
– Прикажете палить из пушек, Фаддей Фаддеевич? – выжидательно спросил старший офицер.
– Не рано ли? – засомневался капитан. – А белые облака, виденные нами накануне? Их-то куда денешь?
– Так это же западное продолжение вот этого самого берега, только гористое, Фаддей Фаддеевич, – убеждал Андрей Петрович, которому все было и так предельно ясно.
Капитан вопросительно посмотрел на офицеров, и те единодушно поддержали ученого. И он сдался.
Безмолвное до сих пор царство льдов огласилось громом корабельных пушек. Кит, плававший недалеко от шлюпа, пуская фонтаны, моментально скрылся под водой, махнув широким, как лопасть, горизонтально расположенным хвостом.
Через некоторое время и «Мирный» окутался пороховым дымом.
Свершилось!
Глава 5. Попытки прорыва к югу
Друзья беседовали, как всегда, в адмиральской каюте, не спеша потягивая из фужеров любимую ими мадеру, закупленную еще в Санта-Крус на Канарских островах. Капитан расслабленно сидел в уютном кресле, вытянув уставшие от долгого стояния на мостике ноги.
– Какое-то странное состояние, Андрюша. Вроде бы надо радоваться, чуть ли ни прыгать на голове от счастья, что достигли наконец-то заветной цели, а вместо этого какая-то внутренняя опустошенность…
– Почему странное? Нормальное состояние хорошо поработавшего человека. Плюс физическая и нервная усталость. Вот мы с тобой как раз и выгоняем из себя эти самые усталости, – улыбнулся Андрей Петрович, прикладываясь к фужеру.
– И это правильно, – согласился Фаддей Фаддеевич, разглядывая на свет содержимое своего бокала.
Помолчали. Действительно, сказывалась усталость.
– И как же думаешь действовать дальше, капитан? – нарушил молчание Андрей Петрович.
Фаддей Фаддеевич внимательно посмотрел на него.
* * *
– Надо бы, по-моему, убедиться в том, что это за берег. Подойти к нему вплотную мы, конечно, не сможем из-за припая, который, как мы убедились, простирается в океан от двадцати до тридцати миль. Эта же ширина припая убеждает нас и в том, что это не остров, – задумавшись, он отпил из фужера. – Поэтому нас, в первую очередь, должна интересовать протяженность этого берега. Так, Андрюша?
– Безусловно.
– Самым простым способом убедиться в этом было бы продвигаться далее на восток вдоль кромки припая. Но, к сожалению, сделать этого я не смогу по двум причинам.
Во-первых, из-за айсбергов, которыми прямо-таки кишит прибрежная зона океана. И хотя в хорошую погоду они особой опасности не представляют, но с ухудшением видимости, я уж не говорю о тумане, превращаются в настоящий бич для мореплавателя. А где она, эта хорошая погода, за полярным кругом? Процентов десять, не более.
Андрей Петрович утвердительно кивнул головой.
– У меня до сих пор внутри что-то холодеет, когда вспоминаю вчерашний случай. Выхожу, понимаешь, на верхнюю палубу, а из мглы прямо на глазах по курсу шлюпа вырастает ледяная глыба семидесяти футов высотой! Глядь на мостик, а лейтенант Торсон – ведь опытный же моряк! – смотрит на нее, как кролик на удава. Как можно спокойнее кричу ему: «Спускайтесь!» Тот вздрогнул и приказал положить руль вправо. Бушприт стал плавно уходить в сторону, а шлюп увеличивать скорость. Поднимаюсь на мостик, а у Константина Петровича лицо белее мела. Я стал успокаивать его, а он только, знай, твердит:
– Это вас Господь Бог послал на верхнюю палубу, Фаддей Фаддеевич!
Андрей Петрович нервно передернул плечами, а капитан, улыбнувшись, отпил из фужера.
– Бывает такое… Как оцепенение. Ни рукой двинуть, ни слово вымолвить, – и вдруг рассмеялся. – И что это я тебе, ученому, объясняю! – а затем, видимо, что-то вспомнив, уже тихо добавил: – Со мной это тоже было. Правда, только один раз…
– А как Торсон?
– Да никак. Тряхнул только головой и, извиняясь, произнес: «Наваждение какое-то, Фаддей Фаддеевич».
Опять наступила пауза. Друзья, внутренне содрогаясь, представляли последствия возможного столкновения с айсбергом, если бы лейтенанта вовремя не вывели из состояния оцепенения. Поэтому-то капитан и приказал в сложных условиях ледовой обстановки и плохой видимости, когда на мостике не было его, то есть капитана, либо старшего офицера, находиться здесь и дублеру из числа вахтенных офицеров. Большая, конечно, нагрузка на офицеров, но, как говорится, береженого и Бог бережет.
– Это, во-первых, – продолжил Фаддей Фаддеевич, – а, во-вторых, прав оказался капитан Кук, предупреждавший, что в высоких южных широтах преобладают восточные ветры. А идти при противном ветре, непрерывно меняя короткие галсы да еще в стесненных ледовых условиях, себе дороже. Это все равно, что спать с медведицей – страху много, а толку мало, – остался верен себе капитан, вызвав непроизвольную улыбку друга, уже привыкшего к его метафорам определенной, но весьма доходчивой направленности. – Поэтому думаю пока повернуть к норду, в средних широтах поймать ветер западного направления и спокойно пройти на восток, дав возможность хоть немного отдохнуть команде, измученной за время плавания во льдах. А затем снова попытаться проникнуть через льды на юг, за полярный круг.
Андрей Петрович согласно кивнул головой. Другого варианта продвижения на восток он тоже не видел.
* * *
Пасмурность и снег не переставали всю ночь, однако к полудню небо несколько прочистилось от снежных облаков и выглянуло солнце, которое в этих местах бывает так редко видимо. Туман и снег – непременные спутники мореплавателя в Южном Ледовитом океане. И точно – погода вскоре опять испортилась.
– Хочу посоветоваться с тобой, Андрюша, – неуверенно обратился к нему Фаддей Фаддеевич. – Если будем, как я предполагал, уходить в средние широты, затем двигаться на восток и только потом пробиваться на юг, ко льдам, то, по моим расчетам, потеряем не менее десяти суток. А меня очень беспокоит вопрос, как далеко простирается увиденный нами берег. Если его не обнаружим, то у меня не будет никакой возможности вернуться назад для его отыскания. Поэтому я думаю сейчас подвернуть на северо-восток, чтобы уйти от пасмурности и льдов, а затем при первой же возможности снова повернуть на юг. Я правильно рассуждаю?
– Совершенно правильно, Фаддей. Я полностью согласен с тобой.
– Тогда так и сделаем, – облегченно вздохнул капитан и приказал лечь на курс норд-ост.
* * *
Ранним утром следующего дня Беллинсгаузен, не встречая льда, повернул на восток. Противный восточный ветер позволял продвигаться вперед только короткими галсами. Вылавировав таким образом миль тридцать, он повернул на юг и через несколько часов встретил первый айсберг окружностью около трех четвертей мили. Около шлюпа летало несколько буревестников, которых встречали во всех широтах от экватора до самых льдов.
21 января продолжали путь на юг при тихом ветре и почти ясной погоде. Был полярный день[17], и в один час пополуночи впереди показались льды, а через час шлюпы уже находились между мелкими плавающими льдинами. К югу простиралось сплошное ледяное поле с затертыми в нем не менее пятидесяти ледяных разнообразных громад. Оно простиралось с востока на запад во всем пределе видимого горизонта. Это был хорошо узнаваемый припай, простиравшийся на десятки миль до ледяного берега, который был усеян буграми.
– Поздравляю вас, господа! – обратился Фаддей Фаддеевич к офицерам, стоявшим на мостике. – Это продолжение того самого берега, который мы видели в пасмурную погоду 16 января, но по причине мрачности и снега хорошенько рассмотреть не смогли[18]. Теперь уже нет никаких сомнений в том, что мы действительно открыли Южный материк!
– Вы абсолютно правы, Фаддей Фаддеевич! – подтвердил слова капитана Андрей Петрович. – Вон там, как видите, господа, за припаем, ближе к горизонту, берег действительно постепенно поднимается к югу. А это и есть матерая земля, покрытая льдом и снегом.
Все стали радостно пожимать друг другу руки, а друзья горячо обнялись.
– Теперь нам здесь делать больше нечего, – обратился Фаддей Фаддеевич к Андрею Петровичу, отведя того к краю мостика. – Идти же вдоль припая на восток по известным тебе причинам я не могу. Поэтому предлагаю сейчас же приступить к выполнению разработанного нами ранее плана, – и после утвердительного кивка друга громко приказал вахтенному офицеру лечь на курс норд-норд-ост.
* * *
– Запасы льда подходят к концу, Фаддей Фаддеевич, – предупредил старший офицер.
– И на сколько времени хватит талой воды, Иван Иванович?
– На несколько суток, – прикинув что-то в уме, доложил капитан-лейтенант.
– Добро! Пока время терпит. При первой же возможности пополним его запасы.
Однако в этом вроде бы простом деле были свои хитрости. Дело в том, что почти возле каждого ледяного острова, с его подветренной стороны, можно встретить плавающие льдины, отпавшие от ледяной громады. Но такой лед не всегда бывает хорош, так как, долго находясь в море, он, ввиду своей малой высоты, постоянно омывается волнами и потому становится рыхлым, пропитываясь при этом морской водой. Поэтому растопленная из него вода становится несколько солоноватой.
Впрочем, при нужде ее можно употреблять, сделав предварительно следующее. Набрав такого льда, подержать его сутки в мешках, чтобы вся морская вода, попавшая в него, могла вытечь. И только после этого лед растопить. Но в Южном Ледовитом океане всегда много айсбергов, от которых можно откалывать чистый лед, не прибегая к этому способу. Главное, чтобы была тихая погода, желательно, без большой зыби. Иначе пристать к ледяному острову из-за прибойных волн, обрушивающихся на него, невозможно.
Поутру увидели впереди к востоку четыре больших айсберга. Небо было ясным, дул тихий западный ветер, и малая зыбь шла с юго-востока, что редко случается в открытом со всех сторон океане. И капитан, пользуясь благоприятной погодой, направил шлюп к одному из них. Айсберг имел плоский вид с наклоненной поверхностью, в длину около ста двадцати пяти, а в ширину до шестидесяти саженей. Высота одной стороны достигала двухсот, а другой – до тридцати футов.
– Подготовьте, Иван Иванович, к спуску катер и два ялика да команду матросов для колки льда, – распорядился Фаддей Фаддеевич, а затем обошел айсберг и с левой, подветренной, стороны на близком расстоянии от него лег в дрейф.
Матросы с трудом взобрались на эту ледяную громаду, но откалывать лед с его краев было неудобно и опасно.
– Как бы беды не случилось, Фаддей Фаддеевич! – заволновался старший офицер.
– Да вижу, Иван Иванович! – согласился с ним капитан и выстрелом из пушки приказал матросам закончить работу, возвратиться обратно на гребные суда и держаться на веслах.
Тем временем отдал приказ зарядить карронады, наполнил паруса, развернулся и, подойдя к высокой отвесной стороне айсберга, приказал открыть стрельбу ядрами в самый ее угол. Силой выстрелов не только отломили несколько глыб льда, но и потрясли основание всего огромного ледяного острова так, что большие его части обрушились в воду, поднимая брызги до трети его высоты, а около него прошла немалая зыбь.
Все это великолепие, а также неожиданное появление китов, которых перед этим не видели, представляло необыкновенное величественное зрелище, которое можно видеть только в Южном Ледовитом океане.
Когда же айсберг после нескольких колебаний замер, то верх нижней стороны его касался поверхности воды, то есть низменная его сторона осела в воду на тридцать футов, а другая сторона поднялась вверх на столько же.
– А ведь айсберги, Фаддей Фаддеевич, имеют обыкновение иногда и переворачиваться, – заметил Андрей Петрович.
– Детей бояться – в лес не ходить! – в свойственной ему манере ответил, усмехнувшись, тот, явно довольный произведенным столь эффектным зрелищем.
Катер и ялики подошли к отколовшимся глыбам льда, а на шлюпе для успешной работы был объявлен аврал. Лед подымали с обоих бортов, рубили на мелкие куски в чане, специально для этого установленного на юте, так, чтобы можно было насыпать его в бочки через втулки, не расширяя их. Гребные суда непрерывно подвозили лед, и после каждой поездки гребцы на них менялись, чтобы хоть как-то облегчить эту тяжелую работу при температуре чуть выше точки замерзания и мокроте. А чтобы не было каких-либо сбоев, всей этой авральной работой руководил старший офицер, окруженный боцманской командой во главе с верным боцманом, готовым немедленно выполнить любое его приказание. Великолепен был в эти часы капитан-лейтенант Иван Иванович Завадовский!
С 3 часов пополудни до 10 часов вечера наполнили льдом сорок девять бочек средней руки, все котлы и кадки и несколько мешков для первого употребления.
Читать бесплатно другие книги:
