Ты не виноват Нивен Дженнифер

Вайолет

Весенние каникулы

Территория Нью-Йоркского университета. Нью-Йорк

– Мы с отцом так рады, что проводим время вместе с тобой, – говорит мама. – Как хорошо уехать всей семьей.

Она имеет в виду, как хорошо уехать подальше от дома, но мне кажется, что сейчас она имеет в виду нечто большее, а именно, что мы уехали подальше от Финча.

Я захватила с собой тетрадь, куда мы вносили свои записи, и теперь я смогу дополнить их новыми впечатлениями об истории зданий, которые мне покажутся интересными, и всем тем, чем захочется потом поделиться с Финчем. Родители обсуждают, куда мне лучше весной подавать документы, чтобы осенью продолжить образование после окончания школы.

Меня беспокоит то, что он не ответил на три моих последних сообщения. Интересно, неужели так все и будет уже в следующем году, если я уеду в Нью-Йорк или еще куда-нибудь. Я буду пытаться сосредоточиться на учебе, на ежедневных событиях, а на самом деле буду постоянно думать о нем. Поедет ли он со мной или окончание школы и есть запланированный заранее разрыв наших отношений?

– Все произойдет очень быстро, а я еще не готова к таким переменам.

– Только не надо плакать, мам. Ты обещала. До того, как я уеду учиться, у нас остается еще много времени. Да еще и не ясно, куда именно я поеду.

– Зато у нас появится лишний повод отправиться в город, чтобы навестить тебя, – вступает в разговор отец. Но я вижу, что за стеклами очков глаза у него тоже на мокром месте.

Хотя мы этого не произносим, я прекрасно чувствую тревогу и волнение, которые окутывают нас. Это происходит оттого, что им так и не довелось испытать нечто подобное в отношении их старшей дочери. Она так и не пошла учиться в колледж, они не желали ей успешного учебного года, не надеялись на встречу во время студенческих каникул, не напоминали ей почаще звонить домой. Они были лишены этих чудесных мгновений, и мне теперь придется компенсировать все упущенное, потому что я – единственное, что у них остается.

Прежде чем эти чувства захватят нас полностью, я успеваю осведомиться у отца:

– Пап, а что ты мне можешь рассказать интересного об истории Нью-Йоркского университета?

В гостинице у меня отдельный номер. Это узенькая комнатушка с двумя окнами, шкафом и огромным телевизором, который словно приготовился свалиться на постояльца и раздавить его, когда тот будет спокойно спать в своей кровати.

Выйдя на улицу, я прислушиваюсь к городскому шуму, который совсем не похож на тот, что я слышу в Бартлетте. Здесь воют сирены, все вокруг громко разговаривают и даже что-то выкрикивают, звучит музыка, грохочут мусоровозы…

– А у тебя есть там, дома, мальчик? – интересуется за ужином коллега матери.

– Нет, – отвечаю я и вижу, как с облегчением и уверенностью, что они правильно сделали, избавившись от Финча, переглядываются родители.

Единственный свет в комнате исходит от моего ноутбука. Я просматриваю нашу переписку в «Фейсбуке», потом печатаю ему новое сообщение, на этот раз цитату из Вирджинии Вулф: «Давай бродить, кружить в пути к золоченым тронам. Разве мы не желанны тебе, луна? Разве мы не чудесны, сидящие здесь?»

Финч

64-й день бодрствования

В последнее воскресенье весенних каникул снова идет снег, и уже через час все вокруг становится белым. Утро мы проводим вместе с мамой. Потом я помогаю во дворе Декке, и мы лепим снеговика, который, правда, только наполовину из снега, вторая половина – из земли. Потом мы проходим шесть кварталов до холма, расположенного за нашей школой, чтобы покататься на санках. Мы устраиваем самые настоящие гонки, но Декка каждый раз выигрывает, потому что ей это очень нравится, и она буквально светится от счастья.

– Не надо было тебе поддаваться мне, – заявляет сестренка на пути домой.

– А я и не думал. – Я обнимаю ее за плечи, и она не отстраняется от меня.

– Я не хочу идти к папе.

– Я сам не хочу. Но ты ведь знаешь в глубине души, что для него это значит очень многое, хотя он это нам и не показывает. – Именно такие слова часто говорила мне мама. Не могу сказать, чтобы я в них поверил, но есть шанс, что Декка поверит. Какой бы сильной она ни старалась казаться, ей тоже хочется верить во что-то хорошее.

Ближе к вечеру мы собираемся к отцу. Сидим у него в гостиной и играем в хоккей, для которого большой плоский экран вмонтирован прямо в стену.

Папа попеременно то кричит на телевизор, то принимается внимательно слушать Кейт, рассказывающую про Колорадо. Джош Раймонд сидит рядом с отцом, смотрит, как проходит игра в хоккей, и тщательно пережевывает свою порцию. Ровно сорок пять раз, и только потом глотает. Мне тут настолько неинтересно, что я специально занялся этим невеселым подсчетом.

Проходит какое-то время, я поднимаюсь со своего места и удаляюсь в ванную комнату. В основном, чтобы немного прояснить мысли в голове и отослать сообщение Вайолет, ведь сегодня она возвращается домой. Я сижу на краешке ванны и жду, когда придет ответ, то включая, то выключая холодную и горячую воду. Я умываю руки и лицо, потом начинаю проверять содержимое полок. Я уже перехожу к полочке возле душевой кабины, как в этот момент начинает вибрировать мой телефон. Сообщение гласит: «Я дома! Мне прокрасться к тебе?»

Я отвечаю: «Пока не надо. Рано. Я временно нахожусь в аду, но выберусь отсюда как можно быстрее».

Так мы некоторое время переписываемся, потом я выхожу в коридор, туда, где шумно и многолюдно. По пути мне попадается комната Джоша Раймонда. Дверь приоткрыта, сам он внутри. Я стучу в дверь, и он поворачивает ко мне голову, как совенок, пропищав:

– Заходи!

Я захожу в помещение, наверное, самое огромное для семилетнего мальчика во всем мире. Комната больше напоминает гигантскую пещеру. Мне становится даже интересно, как он путешествует по такой огромной комнате без карты. Тут можно увидеть, наверное, все игрушки, которые только существуют на свете, и большинство из них на батарейках.

– Вот это комнатка так комнатка у тебя, Джош Раймонд! – Я стараюсь, чтобы голос мой прозвучал нейтрально, потому что зависть – очень нехорошее чувство, оно съедает человека изнутри. И мне совсем нет надобности стоять вот тут и переживать по поводу того, что, похоже, у моего сводного брата имеется полный набор конструктора «Лего». Надо напомнить себе, что мне почти восемнадцать, и у меня самая сексуальная девушка. При этом даже не так важно, что ее родители не хотят, чтобы мы с ней продолжали встречаться.

– Нормальная, – отмахивается он, перебирая что-то в огромном ящике, похожем на сундук. И только теперь я замечаю, помимо всех остальных игрушек – поверите ли? – две старенькие палки с лошадиными головами, сиротливо стоящие в углу. Одна лошадка черная, другая серая. А ведь именно на этих конях я скакал сам, когда был еще младше Джоша Раймонда. Тогда я был Клинтом Иствудом из одного из тех фильмов, которые так любил пересматривать папа на стареньком телевизоре с совсем не плоским экраном. На том самом, который, кстати сказать, исправно служит нам до сих пор.

– Какие клевые лошадки, – говорю я. Я называл их Скаут и Полночь. Он снова поворачивает голову, два раза моргает и заявляет:

– Нормальные.

– А как их зовут?

– Никак.

Мне хочется забрать у него этих лошадок, вернуться в гостиную и огреть ими по голове папашу. Потом я испытываю желание забрать их с собой. Я бы заботился о них каждый день. Я бы скакал на них по всему городу.

– Откуда они у тебя? – интересуюсь я.

– Папа принес.

«Никакой он тебе не папа, – так и хочется сказать ему. – Это мой папа. Пойми это и намотай на ус. У тебя есть где-нибудь свой папа, и хотя мой не такой уж и хороший, но другого у меня нет».

Но потом я внимательнее вглядываюсь в этого ребенка, его худенькое личико, тонкую шейку, костлявые плечи. Ему семь лет, но он кажется мне очень маленьким для своего возраста, и я вспоминаю себя. Я помню, что это такое – быть маленьким мальчиком. И еще я хорошо помню, как это – расти в обществе такого папочки.

– Ты знаешь, – начинаю я, – у меня тоже когда-то были такие лошадки. Конечно, не такие хорошие, но все равно очень симпатичные. Я назвал их Полночь и Скаут.

– Полночь и Скаут? – Он переводит на них взгляд. – Отличные имена.

– Если хочешь, можешь ими воспользоваться.

– Правда? – Теперь он не сводит с меня своих совиных глаз.

– Конечно.

Джош Раймонд, наконец, находит заводную машинку, которую искал все это время, и мы выходим из его комнаты вдвоем, при этом он берет меня за руку.

Мы возвращаемся в гостиную, и отец улыбается мне своей дежурной улыбкой, как будто мы с ним – старые добрые приятели.

– Тебе надо будет как-нибудь привести сюда свою подружку, – говорит он, как будто между нами никогда не происходило ничего плохого, и мы с ним всю жизнь были закадычными друзьями.

– Не получится. Она по воскресеньям занята.

Представляю себе разговор отца и мистера Марки.

«Ваш малолетний преступник похитил нашу дочь. Не исключено, что сейчас она лежит где-нибудь в канаве». – «И что может произойти? Пусть он и преступник, и эмоциональный урод, и вообще полный отстой. Надо сказать спасибо вашей дочери, сэр, потому что больше мой сынок никому не нужен».

Я вижу, что отец подыскивает нужные слова.

– В другой день тоже можно прийти, правда, Розмари? Просто приводи ее сюда, когда вам будет удобно. – Сейчас у отца отличное настроение, и от этого Розмари вся светится, улыбается и согласно кивает. Он хлопает рукой по подлокотнику своего кресла. – Значит, приводи ее сюда, и мы поджарим отбивные на гриле, самые настоящие, с бобами, разведем огонь из веточек. Все для тебя.

Я еле сдерживаюсь. Только бы не взорваться прямо здесь и сейчас. Нужно казаться маленьким и спокойным. Я начинаю считать с огромной скоростью.

К счастью, игра опять возобновляется, и это отвлекает отца. Я сижу в гостиной еще несколько минут, потом благодарю Розмари за угощения, прошу Кейт довезти Декку домой, добавив, что с ними я увижусь позже.

Но я не тороплюсь домой, а веду машину просто вперед. Без карты, без конкретной причины. Я еду час за часом. Сначала на север, потом на запад, потом сворачиваю на юг и, наконец, выбираю направление на восток. Гаденыш набирает скорость больше ста сорока километров. На закате я уже возвращаюсь в Бартлетт, решив срезать путь через центр Индианаполиса. Я закуриваю уже четвертую сигарету подряд. Еду я очень быстро, но мне все равно не хватает ощущения скорости. Внезапно я понимаю, что начинаю ненавидеть свою машину за то, что она так тормозит, когда мне нужно ехать вперед, только вперед, и при этом ехать очень быстро.

Никотин уже начинает раздражать мое горло, которое и без того болит. Меня тошнит, поэтому я сворачиваю на обочину и дальше иду пешком. Я сгибаюсь пополам, положив ладони на колени. И жду. Но меня почему-то никак не вывернет наизнанку. Я бросаю беглый взгляд на дорогу, простирающуюся впереди, и бегу по ней. Я бегу, как сумасшедший, оставляя машину позади. Я бегу с такой бешеной скоростью, что мне кажется, будто легкие сейчас разорвутся, но я все равно продолжаю наращивать скорость. Я сильно рискую, потому что и мои легкие, и ноги в любой момент могут подвести меня. Я не могу вспомнить, запер ли машину. Боже! Как же я ненавижу свой мозг за то, что он забывает подобные события. Теперь я только и думаю о том, запер ли я дверцу или нет, и от этого начинаю бежать еще быстрее. Я не помню, куда дел свою куртку и была ли она сегодня вообще на мне.

Все будет в порядке.

Я буду в порядке.

Ничто не разрушится.

Все будет в порядке.

Все будет хорошо.

Со мной все хорошо. Хорошо. Хорошо.

Я появляюсь с противоположной стороны города, меня окружают фермы. Спустя некоторое время я прохожу через целый ряд коммерческих теплиц и оранжерей. По воскресеньям они закрыты, но мне попадается одна, похожая на частный магазинчик. Чуть поодаль от оранжереи стоит двухэтажный фермерский дом.

У подъезда к дому выстроились грузовики и легковушки, внутри слышен смех. Я задумался над тем, а что случится, если я сейчас просто войду внутрь и сяду там, как у себя дома. Я осторожно стучусь во входную дверь. Я тяжело дышу. Нужно было бы, конечно, немного выждать, пока не нормализуется дыхание, но нет. Наверное, все же я не могу ждать, так как у меня дело безотлагательное. Я снова стучусь, на этот раз громче.

На мой стук дверь открывает женщина с белыми волосами и добрым круглым лицом, похожим на пончик. Она все никак не может перестать смеяться после разговора, который ей пришлось прекратить. Она щурится в щелку, потом открывает дверь пошире, потому что мы находимся в деревне, да еще и в Индиане, а тут незнакомцев не боятся. Это один из пунктов, почему мне все же нравится здесь жить. Мне очень хочется обнять ее за то, что у нее такая теплая и чуть смущенная улыбка, пока она пытается припомнить, не доводилось ли ей видеть меня раньше.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отзывается она. Я пытаюсь представить себе, как выгляжу со стороны: раскрасневшееся лицо, без пальто, вспотевший и задыхающийся, жадно хватающий ртом воздух.

Я пытаюсь поскорее успокоиться.

– Мне очень неловко беспокоить вас, но я ехал домой и случайно заметил вашу оранжерею. Я понимаю, что вы сегодня закрыты, и у вас сейчас гости, но мне хотелось бы узнать – нельзя ли мне подобрать несколько цветков для своей подруги. Положение у меня критическое.

На ее озабоченном лице появляется несколько морщинок.

– Критическое? Ой, миленький ты мой…

– Вероятно, это было громко сказано, и мне действительно неудобно тревожить вас. Но сейчас зима, и еще неизвестно, когда наступит весна. А она достойна хороших цветов, хотя ее отец терпеть меня не может. Я хочу, чтобы она поняла, что я думаю и испытываю сейчас, и что сейчас время не погибать, а жить.

К ней подходит мужчина, внимательно разглядывая меня. За воротник рубашки у него заткнута салфетка.

– Вот ты где, – обращается он к женщине. – А мы удивляемся, куда же ты запропастилась. – И он понимающе кивает мне.

– У этого молодого человека просто самое настоящее критическое положение, – объясняет она.

Я заново рассказываю о своей ситуации. Она смотрит на него, а он на меня, потом она зовет кого-то из комнаты, попросив перемешать сидр, и мужчина выходит наружу, салфетка начинает развеваться на холодном ветру. Я следую за ним, засунув руки в карманы, и мы идем к теплице, возле двери которой он снимает с пояса связку ключей, которые, как правило, бывают у дворников.

Я болтаю и болтаю, не в силах остановиться, бесконечно благодаря его и обещая заплатить двойную цену и даже пообещав потом прислать фото Вайолет с этими цветами, возможно, с фиалками, сразу после того, как я вручу их ей.

Он кладет руку на мое плечо и говорит:

– Насчет этого даже не беспокойся, сынок. Я хочу, чтобы ты спокойно выбрал то, что хочешь.

Мы заходим внутрь, и я вдыхаю сладкий аромат живых цветов. Мне хочется оставаться здесь, где светло и тепло, в окружении живых, а не искусственных и не погибших цветов. Мне хочется общаться с этой милой добродушной парой, и пусть они называют меня «сынок». И Вайолет тоже могла бы жить тут, потому что места здесь хватило бы на всех.

Он помогает мне выбрать самые яркие цветы, и это не только фиалки, а еще и маргаритки, розы и лилии и еще какие-то, названия которых я так и не могу запомнить. Потом он вместе со своей женой по имени Маргарет-Энн ставит букет в специальное ведро для транспортировки, где он не будет испытывать недостаток влаги во время пути. Я хочу расплатиться за цветы, но они не берут у меня деньги, и тогда я обещаю им вернуть емкость при первой же возможности.

К тому времени, когда мы заканчиваем переговоры, их гости собираются на крыльце, чтобы посмотреть на парня, которому так срочно понадобились цветы для любимой девушки.

Мужчина, которого, как выясняется, зовут Генри, подвозит меня к моему автомобилю. На это у нас уходит двадцать минут, а это означает, что я пробежал больше тридцати километров. Когда мы делаем разворот, чтобы подъехать к одиноко ожидающему меня Гаденышу, он удивленно спрашивает:

– Сынок, ты что же, пробежал такое расстояние?

– Да, сэр. Наверное, именно так. Мне очень неудобно, что я отвлек вас от ужина, да еще вам пришлось ехать со мной сюда.

– Не волнуйтесь, молодой человек. Не стоит беспокоиться. А у тебя какие-то неприятности с машиной?

– Нет. Просто она ехала недостаточно быстро.

Он кивает мне, как будто мои слова все ему объяснили, что весьма сомнительно.

– Не забудь передать наилучшие пожелания своей девушке от нас. А сейчас немедленно домой, слышишь?

К ее дому я подъезжаю уже в десятом часу. Некоторое время я просто сижу в Гаденыше с опущенными стеклами и выключенным двигателем, выкуривая последнюю сигарету, потому что именно сейчас, оказавшись здесь, я понял, что не хочу беспокоить ее. В окнах ее дома горит свет, и я понимаю, что она вместе со своими родителями, которые любят ее, а меня ненавидят, и мне не хочется вторгаться в их жизнь.

Но тут мне приходит сообщение от Вайолет, как будто она знает, где я сейчас нахожусь: «Я рада, что вернулась. Когда я тебя увижу?»

Я отправляю ей текст: «Выходи на улицу».

Через минуту она выходит из дома в своей пижаме с мартышками и длинном пурпурном халате. Ее волосы стянуты в хвост. Я выхожу навстречу ей с ведром, и она сразу начинает атаковать меня вопросами:

– Финч, ради всего святого, что происходит? Почему от тебя пахнет дымом? – Она боязливо оглядывается, опасаясь, что ее могут увидеть.

Ночной воздух почти морозный, снова начинает идти снег, но мне сейчас тепло. Она замечает:

– Ты же весь дрожишь.

– Разве? – А я и не понял, потому что не ощущаю холода.

– И сколько времени ты уже торчишь здесь?

– Сам не знаю. – И вдруг я понимаю, что действительно не помню этого.

– Сегодня уже шел снег. И вот теперь опять. – Глаза у нее покрасневшие. Похоже на то, что она недавно плакала. Вполне возможно, что все было именно так, потому что она ненавидит зиму, кроме того, скоро годовщина той самой роковой катастрофы.

Я протягиваю ей ведерко со словами:

– И поэтому мне еще больше хочется, чтобы ты взяла сейчас вот это.

– А что это?

– Открой и посмотри сама.

Она ставит ведерко на землю и открывает его. Несколько секунд она жадно вдыхает аромат цветов, потом поворачивается ко мне и целует, не произнося при этом ни единого слова. Когда она чуть отстраняется от меня, то говорит:

– Зима кончилась. Финч, ты привез мне самую настоящую весну.

Долгое время я сижу в машине перед своим домом. Я боюсь нарушить очарование, охватившее меня. Меня будто окутал сегодняшний день. Вайолет словно так близко от меня! И вот, что я люблю. Блеск ее глаз, когда мы с ней разговариваем или когда она рассказывает мне что-то важное и интересное. Я люблю наблюдать, как она шевелит губами, произнося про себя какие-то слова, когда читает или хочет сосредоточиться. Я люблю наблюдать за тем, как она смотрит на меня. Тогда начинает казаться, будто для нее существую только я, и создается впечатление, словно она обладает способностью видеть сквозь плоть и кровь, чтобы рассмотреть непосредственно меня таким, какой я есть. Она видит меня таким, каким себя не вижу даже я.

Финч

65-й и 66-й дни

В школе я вдруг ловлю себя на мысли о том, что вот уже некоторое время смотрю в окно отсутствующим взглядом. Интересно, сколько же я просидел, глядя в пустоту? Я осматриваюсь, пытаясь определить, заметил ли кто-нибудь еще мое странное состояние, но в мою сторону никто даже и не думал поворачиваться. Подобное случается на всех уроках, даже на физкультуре.

На английском я открываю учебник, потому что учитель читает и все остальные ученики следят за чтением. Я хорошо слышу слова, но тут же забываю их после произнесения. Я слышу и воспринимаю только какие-то обрывки, ничего целостного и имеющего смысл.

Расслабься.

Дыши глубже.

Считай.

После уроков я направляюсь на колокольню, и мне уже не важно, увидит ли меня кто-нибудь или нет. Дверь на лестницу легко открывается, и я задумываюсь о том, уж не пришла ли туда и Вайолет? Как только я оказываюсь наверху, на свежем воздухе, я снова открываю книгу. Я перечитываю снова и снова один и тот же абзац. Мне кажется, что будет лучше, если я останусь наедине с собой, но как только я дочитываю одну строчку до конца и перехожу к следующей, я успеваю забыть предыдущую. Я беру другую книгу, надеясь, что сейчас все изменится, но результат точно такой же.

За обедом я подсаживаюсь к Чарли. Меня окружает масса людей, но я по-прежнему одинок. Кто-то разговаривает со мной, но я никого не слышу. Я делаю вид, что слишком увлекся одной из своих книг, хотя слова буквально пляшут на странице перед глазами, поэтому я заставляю себя улыбаться. Никто не должен догадаться. Итак, я улыбаюсь и киваю, и, похоже, у меня это неплохо получается до тех пор, пока Чарли не спрашивает:

– Приятель, что с тобой происходит? Ты меня серьезно огорчаешь.

На уроке географии США мистер Блэк, стоя у доски, еще раз напоминает нам о том, что мы не должны расслабляться, несмотря на то, что являемся выпускным классом и сейчас идет последний семестр. Пока он говорит, я пишу, но и тут происходит примерно то же самое, что и при чтении. Слова существуют для меня одну минуту, потом их смысл теряется. Вайолет сидит рядом. Я вижу, что она смотрит в мою тетрадь, поэтому прикрываю от нее текст.

Это состояние трудно объяснить, но, наверное, примерно так я бы чувствовал себя, если бы находился в водовороте, засасывающем меня ко дну. Все вокруг темнеет и начинает крутиться, но только медленно, а не быстро, как в реальной воронке. Также присутствует некая сила, груз, который утягивает тебя вниз, как будто его привязали к твоим ногам, даже если ты его не видишь. Мне приходит мысль, что, наверное, то же самое и должен ощущать человек, которого засасывает трясина или зыбучие пески.

Часть того, что я написал – это некое подведение итогов моей жизни, как будто я пытаюсь сейчас составить список всего, чего достиг, и напротив каждого пункта ставлю галочку. Удивительная подружка – галочка. Достойные друзья – галочка. Крыша над головой – галочка. Еда – галочка.

Я уже никогда не стану коротышкой и вряд ли облысею, если ориентироваться на моего отца и дедов. Когда у меня все в порядке, я во многом могу превзойти своих ровесников. Я неплохо играю на гитаре, и у меня приятный голос. Я умею сочинять песни. Причем такие, которые способны изменить мир к лучшему.

Похоже, все у меня получается, но я снова и снова перечитываю этот список, потому что мне кажется, будто я что-то забыл, не учел. Может быть, я не заметил чего-то большего из-за каких-то мелких деталей. Конечно, если смотреть на вещи шире, семья у меня могла бы быть и получше, но я далеко не единственный ребенок, который рассуждает подобным образом. Меня, по крайней мере, не выбросили на улицу. Со школой тоже все в порядке. Я мог бы учиться и лучше, но мне этого не надо. Будущее туманно, но в этом тоже имеется своя прелесть.

Если обратить внимание на мелочи, то мне, например, очень нравятся мои глаза и совсем не нравится нос. Хотя, наверное, не нос заставляет меня так плохо думать о собственной внешности. Зубы у меня здоровые. В общем, и с губами у меня тоже все в порядке, особенно, когда они касаются губ Вайолет. Ноги у меня очень уж большие, но это лучше, чем если бы они были очень маленькие. В этом случае я бы постоянно падал. Еще мне нравится моя гитара, постель и книги, особенно те, которые мы вырезали вместе с сестренкой.

Я все тщательно обдумываю, но в результате получается все равно так, что груз становится тяжелее и тяжелее, он утягивает меня вниз, засасывая в невидимую трясину.

Звенит звонок, я подпрыгиваю на месте, что вызывает в классе всеобщий хохот. Смеются все, кроме Вайолет, которая внимательно наблюдает за мной. Сейчас я по расписанию должен идти к Эмбриону, и я боюсь, как бы он не заметил во мне странностей. Я провожаю Вайолет в следующую по ее расписанию аудиторию, держа все время за руку. Мы поцеловались, и я одариваю ее своей самой блистательной улыбкой, только чтобы она больше не смотрела на меня так, как сейчас. Потом, так как занятия у нее проходят в противоположном крыле школы, я всю дорогу бегу, но все равно опаздываю к своему психологу ровно на пять минут.

Эмбрион тут же начинает интересоваться, что случилось, и почему я так выгляжу, и не имеет ли это отношения к тому факту, что мне скоро исполнится восемнадцать. И только тогда я вспоминаю, что действительно у меня скоро день рождения.

Нет, все совсем не так, уверяю я его. В конце концов, кто не мечтает быть восемнадцатилетним? Спросите, например, мою маму. Она отдала бы все на свете, только чтобы не быть женщиной в возрасте сорока одного года.

– Тогда в чем же дело? Что с тобой происходит, Финч?

Ему требуются объяснения, и я должен что-то говорить. Я заявляю, что всему виной мой отец, и это не стопроцентная ложь. Это, скорее, похоже на полуправду, потому что он является лишь частью моих проблем.

– Он не хочет быть для меня отцом, – поясняю я Эмбриону. Он так внимательно меня слушает, сложив на груди свои толстые руки, что мне становится неловко, поэтому я выдаю ему еще одну порцию правды: – Ему вовсе не нравилась его семья, поэтому он решил поменять ее на другую, более молодую, которая нравилась ему куда больше. Он и сейчас любит ее гораздо больше. Его новая жена симпатичная женщина и всегда улыбается, а его новый сын, который может биологически относиться к нему, а может и нет, маленький послушный мальчик, который совсем не занимает места. Черт, да они мне самому нравятся гораздо больше.

Наверное, я сболтнул лишнего, но вместо того, чтобы остановить меня и потребовать говорить более серьезно, он замечает:

– Мне помнится, твой отец погиб на охоте от случайного выстрела.

Какое-то время я никак не могу сообразить, о чем это он. Потом я начинаю понимающе кивать, хотя и с опозданием.

– Да-да, все так, правильно. Я говорю о том, что было как раз перед его гибелью.

Эмбрион хмурится, но не упрекает меня в явной лжи и произносит:

– Мне очень жаль, что тебе пришлось испытать столько трудностей в жизни.

Мне хочется завопить во весь голос, но я приказываю себе: «Маскируйся. Не привлекай к себе внимания. Оставайся незамеченным». Поэтому, собрав остатки энергии, что может стоит мне целой недели или даже большего, я говорю:

– Он старается изо всех сил. Точнее, старался. Когда был жив, я имею в виду. В общем, если все подытожить, то дело все в нем, нежели во мне. Я хотел сказать, давайте посмотрим правде в глаза: ну как можно не полюбить меня?

Я сижу напротив него, заставляя себя улыбаться через силу, а в голове у меня прокручивается записка Маяковского, поэта русской революции, которую он оставил перед тем, как застрелился. Ему было тридцать шесть лет.

Неожиданно Эмбрион наклоняется ко мне, и я замечаю в его глазах искреннюю тревогу и озабоченность. Наверное, слова Маяковского я произнес вслух, сам того не желая.

Он спрашивает медленно, осторожно подбирая слова (так разговаривают с человеком, стараясь убедить его не прыгать с колокольни):

– Ты сегодня снова забирался на колокольню?

– Боже, вы там что же, понаставили камер слежения, что ли?

– Ты мне не ответил.

– Да, я там был. Но я просто читал книгу. Пытался читать. Мне нужно было проветриться и сосредоточиться, а внизу среди общего шума и в духоте у меня бы это не получилось.

– Теодор, надеюсь, ты понимаешь, что я твой друг, а это означает, что я хочу помочь тебе. Но я делаю это официально, значит, у меня имеются и определенные обязанности.

– Со мной все в порядке. Поверьте мне, если бы я решил покончить жизнь самоубийством, вы бы узнали об этом первым. Я бы приберег для вас местечко в первом ряду или бы, по крайней мере, немного подождал, пока вы подкопите денег и сможете обратиться в суд за помощью.

Заметка самому себе: самоубийство – не та тема, над которой принято подшучивать, тем более с должностными лицами, отвечающими за тебя.

Я усилием воли сдерживаю себя:

– Простите. У меня плохое чувство юмора. А так я в полном порядке. Нет, правда.

– Что ты знаешь о биполярных расстройствах?

Мне так и хочется спросить: «А вы сами-то что о них знаете?» Но я заставляю себя улыбаться и глубоко дышать. Мой голос звучит достаточно ровно и спокойно. Может быть, даже с некоторой ленцой, хотя все тело напряжено.

– Это вы про то, что приключилось с доктором Джекилом и мистером Хайдом?

– Кое-кто называет это маниакально-депрессивным психозом. Это расстройство мозга, которое вызывает резкие перемены в настроении и поведении. Передается по наследству, но при этом неплохо лечится.

Я продолжаю глубоко дышать, даже не улыбаясь, и вот что со мной происходит: мой мозг и сердце функционируют в разных ритмах. Руки у меня холодеют, а шея у затылка разогревается, во рту мгновенно пересыхает. О биполярных расстройствах я знаю то, что это самый настоящий ярлык. Тот, который приклеивается к сумасшедшим. Я это знаю наверняка, потому что занимался психологией целый год, смотрел соответствующие фильмы и видел своего отца в периоды приступов все свои восемнадцать лет, хотя к нему-то ярлык прилепить было никак нельзя, иначе он меня бы попросту пришиб на месте. Такой ярлычок говорит о следующем: вот почему ты именно такой и никакой другой. Вот кто ты есть на самом деле. Этим объясняется болезнь людей.

Эмбрион говорит что-то насчет симптомов, гипомании[6] и транзиторном психозе[7], но тут звенит звонок. Я резко поднимаюсь со своего места, может быть, даже чересчур резко, и в то же мгновение стул откатывается в сторону, припечатываясь к стене. Я зависаю на некоторое время и смотрю вниз с высоты своего роста, рассуждая, можно ли этот эпизод считать проявлением агрессии, в особенности, учитывая мои размеры. Я не успеваю извиниться и объяснить, что все произошло случайно, как Эмбрион вскакивает со стула.

Я поднимаю руки вверх, словно сдаваясь, потом протягиваю ему ладонь, словно оливковую ветвь. Проходит минута, прежде чем он решается пожать ее. Но потом, вместо того, чтобы отпустить ее, он дергает мою руку, привлекая меня к себе, и мы оказываемся нос к носу. Но если учесть разницу в росте, его нос упирается мне в грудь. Он говорит:

– Ты не один.

Мне хочется возразить: «Вот как раз и один. Частично проблема и состоит в том, что все мы одиноки, попав в ловушку собственных тел и мозга, и та компания, которая встречается в нашей жизни – лишь проходящая и поверхностная». Эмбрион тем временем еще крепче сжимает мою ладонь, и я начинаю волноваться о том, как бы у меня не хрустнули кости.

– Наша беседа не окончена, – заявляет он.

На следующий день после урока физкультуры ко мне подходит Роумер и небрежно, еле слышно бросает: «Фрик». Вокруг полно других ребят, но мне все равно. Я даже не задумываюсь на эту тему. Дальше происходит вот что.

В мгновение ока он оказывается прижатым к шкафчикам, я держу его за горло и душу до тех пор, пока его лицо не начинает багроветь. Позади меня стоит Чарли, он пытается оттащить меня, вскоре появляется и Каппель со своей битой. Но я не отпускаю его, теперь мне даже занятно смотреть, как пульсируют его жилы на шее, как его голова становится похожей на электрическую лампочку, горящую в полный накал, может быть, даже слишком уж ярко.

Оттащить меня им удается только вчетвером, потому что мой кулак становится стальным. Я лихорадочно соображаю, и в мозгу вертится: «Ты вынудил меня сделать это. Ты сам виноват. Это только твоя вина, твоя вина, твоя вина».

Роумер падает на пол, а меня тащат в сторону. Я встречаю взгляд Роумера и произношу:

– Ты больше никогда не посмеешь называть меня так.

Вайолет

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»