Ты не виноват Нивен Дженнифер

Вайолет

Апрель

Тринадцатого апреля мы с родителями едем на тот самый мост и спускаемся в высохшее русло реки, чтобы положить цветы на то место, где погибла Элеонора. Мы натыкаемся на такой знакомый автомобильный номерной знак, вокруг которого кто-то разбил маленький сад и посадил цветы. Финч.

Меня начинает бить дрожь, и не только от влажного апрельского воздуха. Прошел год. Мы стоим молча, и я понимаю, что мы остались жить.

На пути домой я размышляю о том, когда же Финч побывал здесь, когда нашел номерной знак. Наверное, когда возвращался домой. Я жду, что родители заговорят или о высаженных цветах, или об Элеоноре. Хотя бы сегодня (а когда же еще, если не сегодня?) они могли бы назвать ее по имени. Но они молчат, и тогда говорить начинаю я:

– Это я предложила поехать посмотреть парад на весенние каникулы. Элеонору это вовсе не интересовало, но она сказала мне: «Если тебе действительно хочется увидеть парад, его надо увидеть вживую. Давай последуем за ним по всем штатам Среднего Запада». Она всегда делала все, что хотела, и даже чуточку больше, словно немного забегая вперед. Поэтому все, что она задумывала, получалось и лучше, и восхитительнее.

Как у еще одного моего знакомого.

Я начинаю напевать свою любимую песню парада, ту самую, которая больше всего напоминает мне об Элеоноре. Мама смотрит на папу, но он полностью поглощен дорогой, а потом присоединяется ко мне.

Вернувшись домой, я сажусь за свой письменный стол и задумываюсь над маминым вопросом. А почему ты хочешь создать интернет-журнал?

Я перевожу взгляд на доску, прикрепленную к стене. Записки на ней уже не умещаются, они идут дальше по стене и добираются до шкафа. Я открываю тетрадь с записями о путешествиях и быстро пролистываю ее. На первой же пустой странице я пишу: «Зерно – существительное, составляющее что-либо; нечто, что может служить основой дальнейшего роста или развития».

Перечитываю и добавляю: «Зерно» – для всех…»

Зачеркиваю все слова.

Пытаюсь заново: «Зерно» создано для того, чтобы развлекать, информировать вас, а также обеспечивать вашу безопасность…»

Это я тоже зачеркиваю.

Я думаю о Финче и Аманде, потом смотрю на дверцу шкафа, где до сих пор можно заметить дырочки от кнопок, на которых держался настенный календарь. Я вспоминаю большие черные кресты, которыми отмечала каждый прожитый день, потому что мне хотелось единственного – оставить их позади.

Я переворачиваю еще одну страницу и пишу: «Журнал «Зерно». Начать здесь». Потом я вырываю эту страничку и приклеиваю к стене.

Я ничего не слышала от Финча с марта. Но я больше не волнуюсь. Я сержусь. Я злюсь на него за то, что он исчез, не оставив ни слова. Я злюсь на себя за то, что меня, оказывается, так легко бросить. Значит, во мне недоставало того, чтобы хотеть оставаться всегда рядом со мной. Я веду себя так, как любая другая девушка после разрыва отношений с парнем. Я ем мороженое из стаканчиков, слушаю музыку, которая нравится только мне, меняю фотографию в «Фейсбуке». У меня отросли волосы, и челка теперь выглядит вполне сносно. Я такая же, как была прежде, хотя я так себя не чувствую. Я собираю все вещи, напоминающие о нем, в одну коробку и прячу ее в шкафу подальше. Нет больше никакой Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки. Я снова Вайолет Марки.

Где бы ни находился сейчас Финч, у него с собой наша карта. Я покупаю себе еще одну, чтобы закончить проект, и не важно, здесь он или нет. Сейчас единственное, что у меня есть – это воспоминания о разных местах. Мне и показать-то особо нечего, кроме пары фотографий и нашей тетради. Я пока не знаю, как подытожить все увиденное и узнанное, как собрать все это в единое целое, чтобы оно стало понятным кому-то еще, кроме меня. Сейчас эти записи кажутся бессмысленными и несвязными даже мне.

Я беру мамину машину, и она даже не интересуется, куда я направляюсь, но, передавая мне ключи, она говорит:

– Позвони мне, когда доберешься туда, и потом еще раз, когда соберешься ехать домой.

Я направляюсь в Крофордсвилл, где с опаской посещаю семь вращающихся тюремных камер, чувствуя себя туристом. Я отзваниваюсь маме и снова еду. Сегодня суббота, день выдался теплым. Солнце ярко светит в небе. Весна почти наступила, и тут я вспоминаю, что официально она наступила уже давно. Во время пути я все время машинально смотрю на проезжающие машины, в надежде заметить мини-вэн «Сатурн» и каждый раз, когда замечаю такой, чувствую, как сердце начинает бешено колотиться, а горло сдавливать, хотя я все время напоминаю себе: все кончено. С ним все кончено. Я продолжаю двигаться вперед.

Я вспоминаю, как он рассказывал о том, что любит водить машину. Ему нравилось движение вперед, когда создается впечатление, будто ты можешь поехать куда угодно. Я представляю себе выражение его лица, если бы он увидел меня сейчас за рулем. Он бы сказал: «Ультрафиолет, я всегда знал, что в тебе это тоже есть».

Когда Райан и Сьюз рвут отношения, он приглашает меня на свидание. Я соглашаюсь, но предупреждаю, что мы будем только друзьями. Мы ужинаем в ресторане, в одном из самых престижных в нашем городе.

Я вяло поедаю принесенные мне деликатесы, стараясь сосредоточиться на Райане. Мы говорим о дальнейших планах учебы в колледже, о том, что нам скоро будет по восемнадцать (у него день рождения в этом месяце, а у меня в мае). Но это далеко не самая захватывающая беседа, хотя все мило, нормально. И он тоже милый и нормальный парень, и об этом тоже надо сейчас сказать. Я думаю о том, как я приклеила ярлык к Райану подобно тому, как все остальные приклеивали ярлыки к Финчу. Внезапно я понимаю, что мне почему-то нравится его постоянство и надежность. Когда видишь то, что имеешь, и это совершенно точно, тут уже ничего не изменится. И он всегда будет таким предсказуемым и надежным. Если не считать его болезненной тяги к воровству, разумеется.

Он провожает меня до дома, и я позволяю ему поцеловать себя. На следующий день он звонит мне, и я отвечаю на его звонок.

Проходит несколько дней. Ко мне приходит Аманда и спрашивает, не хочу ли я с ней прогуляться. Мы играем в теннис на улице, как это было еще в те дни, когда я только переехала в этот город, потом идем в «Дэйри куин» и заказываем десерты в стаканчиках. Вечером мы все собираемся в «Карьере». Сначала мы идем туда вдвоем с Амандой, но потом я отсылаю сообщения Бренде и Шелби, а еще Ларе и всем трем Бриан, и там мы все встречаемся. Через час к нам присоединяются Джордан Грипенвальдт и еще несколько девчонок, которые согласились сотрудничать в «Зерне». Мы танцуем допоздна, потом расходимся по домам.

В выходные мы с Брендой идем в кино, она приглашает меня к себе в гости с ночевкой, и я соглашаюсь. Она хочет поговорить о Финче, но я объясняю, что хочу поскорее забыть его, как прошлое. Она тоже ничего о нем больше не слышала, поэтому она не настаивает на серьезной беседе, но все же говорит:

– Во всяком случае, ты можешь быть спокойна, что все это не из-за тебя. Но если у него были причины исчезнуть, значит, это было что-то действительно очень серьезное.

Мы не спим до четырех утра, работаем над «Зерном». Я сижу за столом, Бренда лежит на спине на полу, прислонив ноги к стене. Она произносит:

– Мы можем служить проводниками для наших читателей во взрослую жизнь. Этакие шерпы[8] на горе Эверест. Мы расскажем им всю правду о кредитных карточках, о колледжах, даже о любви. – Она вздыхает. – Хотя бы поможем им советами, что делать, если твой парень – полный кретин.

– А разве мы знаем, что надо делать в таких случаях? И как определить такой случай?

– Конечно, нет.

В моем почтовом ящике еще пятнадцать заявок на участие в работе над «Зерном» от школьниц. Все хотят принять участие в выпуске журнала, потому что Вайолет Марки – героиня школьной колокольни и создатель сайта «Ее сестра» (любимый блог Джеммы Стерлинг) начинает выпускать новый журнал.

Я читаю письма Бренде, и она замечает:

– Вот так, наверное, и чувствует себя человек, обретая известность.

К середине апреля она становится моей самой близкой подругой.

Вайолет

26 апреля

В воскресенье примерно в половине одиннадцатого утра у нашей двери появляется Кейт Финч. Она выглядит так, будто не спала уже несколько недель подряд. Я приглашаю ее войти в дом, но она отрицательно мотает головой.

– У тебя нет мыслей по поводу того, куда мог подеваться Тео?

– Я о нем ничего не слышала.

Она начинает понимающе кивать.

– Хорошо. – Она все кивает и кивает. – Хорошо. Хорошо. Просто он раньше каждую субботу давал о себе знать либо маме, либо мне. Он или писал электронные сообщения, или оставлял голосовое послание на телефоне, когда знал точно, что нас нет дома. И так было каждую субботу. А вот вчера мы от него ничего не получили. Но сегодня утром пришло какое-то совершенно дикое письмо.

Я пытаюсь не показать свою ревность по поводу того, что он давал о себе знать им, а не мне. Но, в конце концов, они же члены его семьи. А я – это просто я, самый важный человек в его жизни. По крайней мере, на какое-то время. Но ладно. Я принимаю и это. И все понимаю. Он тоже движется вперед. Как и я.

Она передает мне распечатанное сообщение на электронную почту. Оно было послано сегодня утром, в девять часов сорок три минуты.

Я вспоминаю те времена, когда мы ездили в Индианаполис в то замечательное местечко, где ели пиццу. Там еще играл орган, который торчал прямо из пола. Кейт тогда было лет одиннадцать, мне десять, а Декка была еще младенцем. Там была мама. И папа тоже. Когда играл орган – да так громко, что все на столах дрожало, – начиналось световое шоу. Помните? Оно напоминало северное сияние. Но больше всего мне запомнились вы сами. Мы были счастливы. Мы были добропорядочной семьей. Все вместе и каждый по отдельности. Эти добрые времена ненадолго исчезли, но они возвращаются. Мама, сорок лет – это не очень много, и ты совсем не старая. Декка, в грубых словах иногда тоже кроется своя красота. Дело только в том, как ты их прочитаешь. Кейт, будь осторожна со своим сердцем и помни, что ты лучше, чем какой-то там парень. Ты одна из самых лучших. Вы все такие.

– Я подумала, может быть, ты знаешь, почему он все это написал. Или, может быть, что-то слышала о нем.

– Нет, не знаю. Мне очень жаль. – Я возвращаю ей распечатку и обещаю сообщить сразу же, если каким-то чудодейственным образом он все же решит связаться со мной. Она уходит, и я запираю за ней дверь. Я прислоняюсь к двери спиной, чувствуя, что мне не хватает воздуха.

Мама спускается ко мне, ее брови нахмурены, она встревожена:

– С тобой все в порядке?

Я готова ответить, что да, конечно, но в этот момент чувствую, что сгибаюсь пополам. Поэтому я просто обнимаю ее, положив голову ей на плечо, и мы стоим так несколько минут, пока ее тепло обволакивает меня. Потом я поднимаюсь к себе, включаю компьютер и захожу в «Фейсбук».

У меня появляется новое сообщение, отосланное в девять часов сорок семь минут, ровно через четыре минуты после того, как он отправил письмо своим родным.

Эти слова написаны в «Волнах»: «Если бы синь осталась навсегда, если бы прибежище стало вечным, и этот момент стал вечным. Я чувствую, что сияю в темноте. Я в боевом строю. Я подготовлена. Это лишь краткая пауза, темный момент. Скрипачи подняли свои смычки. Это мой призыв. Это мой мир. Все решено и все готово. Я ухожу корнями в землю, но я теку. «Иди ко мне, – говорю я. – Иди».

Я пишу единственные слова, которые сейчас приходят в голову: «Оставайся, – говорю я. – Оставайся».

Я проверяю компьютер каждые пять минут, но ответа нет. Я снова звоню ему, но его голосовая почта по-прежнему переполнена. Я вешаю трубку и звоню Бренде. Она отвечает после первого же гудка.

– Послушай, а я уже сама собиралась тебе звонить. Я утром получила какое-то жуткое послание от Финча.

Бренде он отправил его в девять часов сорок одну минуту. Он написал: «Какой-нибудь парень определенно полюбит тебя такой, какая ты есть. Не останавливайся».

Чарли сообщение пришло в девять сорок пять и было следующего содержания: «Мир тебе, придурок».

Что-то случилось.

Я пытаюсь убедить себя, что я переживаю так сильно лишь из-за того, что меня бросили, что он исчез, даже не попрощавшись.

Я хочу позвонить Кейт, и только теперь соображаю, что у меня нет ее номера. Поэтому я говорю маме, что скоро вернусь, и еду к дому Финча.

Они все здесь: Кейт, Декка и миссис Финч. Когда мать Финча замечает меня, она тут же начинает рыдать. Я не успеваю сказать и слова утешения, как она обнимает меня, сжимая слишком сильно, и говорит между всхлипываниями:

– Вайолет, мы так рады, что ты здесь. Надеюсь, ты сумеешь разобраться. Я уже Кейт сказала, что, может быть, Вайолет знает, где он сейчас…

Я умоляюще смотрю на Кейт поверх головы миссис Финч. Пожалуйста, выручай!

Она произносит короткое «Мам!», чуть дотрагиваясь до ее плеча. Этого оказывается достаточно, и миссис Финч отходит от меня, вытирая слезы и извиняясь за то, что дала волю чувствам.

Я прошу Кейт поговорить наедине. Она выводит меня через стеклянные двери на задний дворик и тут же закуривает. Я вспоминаю кардинала. Наверное, он погиб именно здесь.

Она хмурится.

– Что происходит?

– Он только что написал мне. Сегодня. Через несколько минут после того, как отправил послание вам. Еще он написал Бренде Шенк-Кравиц и Чарли Донахью.

Мне не хочется передавать ей сообщения, хотя я понимаю, что придется это сделать. Я достаю телефон и в тени дерева, под которым мы стоим, демонстрирую ей полученные от него строчки.

– Я даже не знала, что он зарегистрирован в «Фейсбуке», – замечает Кейт и тут же замолкает, начав читать письмо. Закончив, она переводит взгляд на меня. В ее глазах читается полная растерянность. – И что все это значит?

– Это книга, которую мы открыли для себя. Написана Вирджинией Вулф. Мы время от времени переписывались цитатами из нее, но вот именно этот абзац целиком я вижу впервые.

– У тебя есть экземпляр этой книги? Может быть, в части перед этим отрывком или после него есть разгадка.

– Я привезла ее с собой. – Я вынимаю книгу из сумочки. Я уже успела отметить слова, встречающиеся в письме, и теперь показываю их Кейт. Он выбирал нужные слова и предложения из разных мест и переставлял их местами так, как ему было удобнее. Точно так же, как он придумывал свои песни из написанных им слов на стикерах.

Кейт забыла про свою сигарету, теперь пепел свисает с нее, напоминая накладной ноготь.

– Я ума не приложу, что там делают в книге эти люди. – Она взмахом руки указывает на томик. – И уж совсем не понимаю, как подобные слова могут дать подсказку к тому, где он сейчас находится. – Тут она вспоминает про сигарету и глубоко затягивается. Выдыхая, она говорит: – Он должен был поехать в Нью-Йорк, кстати.

– Кто?

– Тео. Он подавал документы, и его приняли, но получилось так, что он завяз в школе еще на год. И я тоже год упустила. Он должен был закончить школу еще прошлым летом, но он… – Она бросает сигарету на землю и тушит каблуком. – Он заболел.

Нью-Йоркский университет. Ну конечно! Как странно – мы оба должны были учиться там, а теперь никого из нас там не будет.

– Прошлое лето для него выдалось сложным. Да и зима тоже. У него были перемены настроения. Наверное, ты про это знаешь. У нас это семейное, вроде голубых глаз и большого размера ноги.

– Нет, я не знала. Он ничего мне про колледж не рассказывал.

– Мне и маме он тоже ничего не говорил. Мы узнали случайно. Летом ему кто-то звонил из Нью-Йоркского университета, чтобы уточнить какие-то данные, и оставил сообщение, а я его прослушала. – Она вымученно улыбается. – Насколько я могу судить, сейчас он должен быть в Нью-Йорке.

– А ты знаешь, твоя мама прослушала сообщения от моей мамы и от психиатра?

– Декка что-то говорила про доктора, а мама никогда сама телефонные сообщения не прослушивает. Скорее, я бы сама их прослушала, если бы они были.

– Но их не было, да?

– Не было.

Потому что он сам их уничтожил.

Мы снова заходим в дом. Миссис Финч лежит на диване с закрытыми глазами, а Декка сидит рядом и перекладывает с места на место какие-то бумажки, разложенные на полу. Я не могу отвести от нее глаз, потому что это так похоже на то, как Финч занимался со своими записками. Кейт замечает мой взгляд и говорит:

– Даже не спрашивай меня, чем она занята. Это ее очередной арт-проект.

– Ты не против, если я загляну в его комнату, пока я тут?

– Иди. Мы там ничего не трогали. Чтобы все оставалось на своих местах, когда он вернется.

Если он вернется.

Наверху я закрываю за собой дверь его спальни и некоторое время стою, не шевелясь. Здесь все еще остается его запах – смесь мыла, сигаретного дыма и какой-то пьянящий древесный аромат, который соответствует образу Теодора Финча. Я открываю окна, чтобы впустить немного свежего воздуха, поскольку старый уже застоялся, но потом быстро закрываю их, испугавшись, что запах мыла, сигарет и Финча может выветриться. Интересно, заходили ли сюда его сестры и мама после его исчезновения. Здесь все кажется нетронутым с тех пор, как тут побывала я. Даже ящики стола остаются открытыми.

Я снова начинаю поиски, обшариваю все содержимое шкафа и стола, потом иду в ванную, но опять не нахожу ничего, что помогло бы мне отыскать разгадку. В этот момент звонит мой телефон. Это происходит так неожиданно, что я чуть не подпрыгиваю от испуга. Звонит Райан, и я решаю проигнорировать его. Потом я открываю шкаф. Проверяю полки, оставшуюся одежду, ту, которую он не забрал с собой. Я снимаю с вешалки его черную футболку, вдыхаю ее запах и убираю в свою сумочку. Я сажусь на пол, закрываю за собой дверцу и произношу:

– Ну хорошо, Финч. Помоги мне сейчас разобраться во всем. Ты наверняка что-то тут оставил.

Я позволяю замкнутому помещению полностью завладеть моим сознанием. Я чувствую, как оно давит на меня, и думаю о том, какой трюк совершил в свое время сэр Патрик Мур со своей черной дырой, когда буквально растворился в воздухе. Мне кажется, что шкаф Финча и есть настоящая черная дыра. Он зашел сюда и исчез.

Потом я принимаюсь изучать потолок. Я рассматриваю ночное небо, созданное им, но оно действительно смотрится как ночное небо, и ничего более. Я смотрю на наши записки на стенке, перечитываю каждую до тех пор, пока мне становится ясно, что ни одной новой не появилось. На противоположной стене, которая немного короче из-за обувных полок, раньше стояла гитара. И тут я вскакиваю со своего места, чтобы проверить ту самую стенку, на которую опираюсь спиной. Тут тоже приклеены записки, и я почему-то в прошлый раз их не заметила.

Здесь выстроены две строчки, каждое слово на отдельном листке. Вот первая строчка: «не», «его», «смог», «спасти», «бы», «никто».

А вот и вторая: «к воде», «устраивает», «если», «так», «тебя», «больше», «иди».

Я сажусь на пол и начинаю размышлять. Что-то кажется мне знакомым в группах слов, но только порядок странный.

Я снимаю слова первой строчки, выкладываю их перед собой и начинаю передвигать, меняя местами, пока у меня не получается предложение с неким смыслом.

Никто не смог бы спасти его.

Потом то же самое проделываю со второй строчкой. Вот что у меня получается.

Иди к воде, если тебя так больше устраивает.

Когда я спускаюсь вниз, то обнаруживаю, что в доме остались только миссис Финч и Декка. Она говорит мне, что Кейт отправилась на поиски Тео и неизвестно, когда вернется. У меня не остается выбора. Придется разговаривать с мамой Финча. Я прошу ее пройти со мной наверх. Она поднимается так медленно, как будто успела сильно состариться за последние дни, и мне приходится ее ждать.

Она стоит у двери и колеблется.

– Что случилось, Вайолет? Что такое? Мне кажется, больше сюрпризов я не вынесу.

– Там есть подсказка, где он может быть.

Тогда она проходит вслед за мной в комнату. Войдя внутрь, она начинает оглядываться по сторонам, будто видит все это впервые.

– Когда он успел выкрасить комнату в голубой цвет?

Вместо ответа я приглашаю ее пройти за собой:

– Вот сюда.

Мы стоим у его шкафа, и она прикрывает рот от удивления. Тут стало пусто, многие вещи отсутствуют. Я сажусь на корточки перед стенкой и показываю ей приклеенные записки с выстроенными мной словами.

Она говорит:

– Вот эта первая строчка… Эти слова он произнес, когда погиб кардинал.

– Я думаю, он отправился в одно из тех мест, по которым мы с ним путешествовали, такое, где есть вода.

«Слова написаны в «Волнах», – сообщил он мне в «Фейсбуке». Его письмо было отправлено в девять сорок семь утра. Именно в это время был совершен розыгрыш с гравитационным эффектом Юпитера и Плутона. Вода могла быть и на карьере, и у семи столпов. Он мог иметь в виду и речку, которая протекает рядом с нашей школой. Да я вспомнила бы сотню других мест, где есть вода. Взгляд миссис Финч кажется мне пустым, и я не могу понять, слушает она меня или нет.

– Я могу указать вам направления и названия мест, где он может сейчас находиться. Есть такие места, куда он мог бы отправиться. Кажется, я даже знаю, где его можно найти с наибольшей вероятностью.

Тогда она поворачивается и кладет руку на мое предплечье, а потом сжимает его с такой силой, что я чувствую, как на коже начинают образовываться кровоподтеки.

– Мне очень неловко просить тебя, но… не могла бы ты сама отправиться туда? Просто я… я так волнуюсь, что… не думаю, что я сейчас в состоянии… вдруг я обнаружу там… ну… в общем… – Она снова начинает рыдать взахлеб, и все это так ужасно, что я готова пообещать ей что угодно, только бы она остановилась. – Мне очень, очень нужно, чтобы ты вернула его домой.

Вайолет

26 апреля. Часть вторая

Я еду не из-за его мамы или папы, не из-за Кейт и не из-за Декки. Я еду из-за себя самой. Наверное, потому что я знаю, что именно найду. Или, возможно, потому что знаю: за найденное мне придется винить саму себя. В конце концов, это из-за меня ему пришлось вылезти из шкафа. Именно я вытолкнула его оттуда разговором со своими родителями, тем самым предав его. Он никогда бы не ушел, если бы не я. К тому же, говорю я себе, Финч хотел бы, чтобы приехала именно я.

Я помню дорогу в Преритон наизусть, без карты. Звоню родителям и говорю, что вернусь домой позже, у меня дела и отключаюсь на полуслове, даже когда папа о чем-то меня спрашивает, после чего отправляюсь в путь. Я еду быстрее, чем обычно, и я жутко спокойна, словно в Преритон гонит кто-то другой. Выключаю музыку. Вот так я сосредоточиваюсь, чтобы поскорее туда попасть.

Если бы синь осталась навсегда, если бы прибежище стало вечным.

Ничто не могло заставить его держаться дольше.

Первое, что я вижу, – это Гаденыш, припаркованный на обочине с заехавшими на насыпь передними и задними правыми колесами. Я останавливаюсь за ним и глушу двигатель, оставаясь в машине.

Я могу уехать прямо сейчас. Если я это сделаю, Теодор Финч еще останется в этом мире, живой и странствующий, пусть и без меня. Мои пальцы ложатся на ключ зажигания.

Уезжай.

Я выхожу из машины, и меня озаряет солнце, слишком теплое для апреля в Индиане. Небо сияет синевой после долгих месяцев беспросветной серости, нарушенной лишь тем самым погожим деньком. Куртку я решаю не брать.

Я иду мимо знака «Посторонним вход воспрещен» и дома, стоящего чуть поодаль от дороги. Взбираюсь на насыпь и перехожу рельсы. Потом спускаюсь с холма к широкому синему озеру овальной формы, окруженному деревьями. Не знаю, почему я не заметила в первый раз – вода там такая же синяя, как его глаза.

Здесь пустынно и тихо. Настолько пустынно и тихо, что я едва не разворачиваюсь и не бегу к машине.

Но тут я кое-что замечаю.

На берегу лежит его аккуратно сложенная одежда. Рубашка, под ней джинсы, под джинсами – кожаная куртка, а в самом низу – черные кожаные ботинки. Это его самая любимая одежда из всего гардероба. Только она здесь. На берегу.

Я долго стою, не шевелясь. Потому что пока я не двигаюсь, Финч все еще где-то рядом.

Затем я опускаюсь на колени рядом с одеждой и кладу на нее руку, словно тем самым я смогу узнать, где он и как давно сюда приехал. Одежда нагрета солнцем. Я нахожу его телефон, засунутый в ботинок, но он полностью разряжен. В другом ботинке лежат его ботанские очки и ключи от машины. Я нахожу нашу карту, свернутую так же аккуратно, как и одежда. Не раздумывая, я кладу ее к себе в сумку.

– Марко, – шепчу я.

Затем я встаю.

– Марко! – Теперь громче.

Я стягиваю туфли и кофту, после чего кладу ключи и телефон рядом с аккуратной стопкой одежды Финча. Потом я забираюсь на небольшой каменный уступ и ныряю в воду. У меня перехватывает дыхание, потому что она холодная, а не теплая, как я думала. Я выныриваю и хожу кругами, пока не восстанавливается дыхание. Затем я делаю глубокий вдох и погружаюсь в на удивление чистую и прозрачную воду.

Я погружаюсь как можно глубже, стараясь достичь дна. Чем глубже, тем темнее вода, и очень скоро мне приходится вынырнуть, чтобы перевести дух. Я ныряю снова и снова, так глубоко, насколько хватает смелости и воздуха. Я переплываю озеро из конца в конец, туда и обратно. Я выныриваю и снова погружаюсь. Каждый раз у меня получается пробыть под водой чуть дольше прежнего, но не так долго, как Финч, который может задерживать дыхание на несколько минут.

Мог задерживать.

Потому что в какой-то момент я понимаю: его нет. Он не где-то рядом. Он – нигде.

Даже после этого я продолжаю плавать и нырять, нырять и плавать, туда-сюда, из конца в конец, пока не выбиваюсь из сил и не выползаю на берег. Я тяжело дышу, руки трясутся.

Набирая «девять-один-один», я думаю: «Он не нигде. Он не умер. Он просто нашел тот, другой мир».

Шериф округа Виго прибывает одновременно с пожарными и «скорой». Я сижу на берегу, закутавшись в поданное мне кем-то одеяло. Мои мысли о Финче, сэре Патрике Муре, черных дырах, голубых безднах и бездонных водоемах, о сверхновых звездах и горизонтах событий и о месте столь темном и мрачном, что свет там исчезает навсегда.

Появляются незнакомые люди и начинают бродить вокруг нежданных гостей. Это, наверное, владельцы земли и дома у дороги. У них дети, и женщина прикрывает им глаза руками, уводя их прочь и веля идти домой, сидеть там и носа не высовывать. Ее муж в сердцах произносит:

– Вот чертовы дети!

Он имеет в виду не своих отпрысков, а детей вообще, вроде нас с Финчем.

Водолазы ныряют не переставая. Их трое или четверо, и выглядят они одинаково. Мне хочется сказать им, что это напрасный труд, что они ничего не найдут, что его там нет. Если кто-то и может пробраться в другой мир, так это Теодор Финч.

Даже когда они поднимают тело – раздувшееся, вспухшее и посиневшее, – я думаю: это не он. Это кто-то другой. Я не могу признать никого из тех, кто мне известен, в этом раздувшемся, вспухшем и синем существе с мертвенно-серой кожей. Я так им и говорю. Меня спрашивают, в состоянии ли я опознать его, на что я отвечаю:

– Это не он. Это – раздувшееся, вспухшее и мертвенно-синее существо, и я не могу опознать его, потому что я никогда его раньше не видела. – Я отворачиваюсь.

Ко мне наклоняется шериф:

– Мы обязаны позвонить его родителям.

Он просит дать ему номер, но я отвечаю:

– Я сама. Это она попросила меня сюда приехать. Она хотела, чтобы я нашла его. Я сама позвоню.

Но это ведь не он, разве ты не видишь? Люди вроде Теодора Финча не умирают. Он просто путешествует.

Я звоню по номеру, которым его семья никогда не пользуется. Его мать отвечает сразу же, словно она сидела и ждала звонка. По какой-то причине это выводит меня из себя, и мне хочется разбить телефон и зашвырнуть его в воду.

– Алло? – произносит она. – Алло? – В ее резком голосе звучит надежда и ужас. – О боже. Алло?!

– Миссис Финч? Это Вайолет. Я нашла его. Он оказался там, где я и думала. Мне очень жаль.

Мой голос звучит, как из-под воды или из соседнего штата. Я щиплю себя за руку, оставляя маленькие красные пятна, потому что я вдруг перестаю чувствовать.

Его мать издает звук, которого я никогда раньше не слышала – низкий, утробный, полный ужаса. Мне снова хочется швырнуть телефон в воду, чтобы этот звук прекратился, но вместо этого я, как заводная, повторяю «Мне очень жаль», пока шериф не забирает у меня телефон.

Пока он говорит, я ложусь на землю, все еще завернувшись в одеяло, и обращаюсь к небу:

– Пусть твои глаза отправятся к солнцу, а душа к ветру… Ты – это все цвета в одном, во всей их яркости.

Вайолет

3 мая

Я стою перед зеркалом и тщательно изучаю свое лицо. Я одета в черное. Черная юбка, черные сандалии и черная футболка Финча, которую я перехватила пояском. У меня лицо как лицо, только другое. Это не лицо беззаботной девушки, которую принимают в четыре колледжа, у которой хорошие родители и друзья, у которой вся жизнь впереди. Это лицо грустной, одинокой девушки, с которой происходит что-то страшное. Интересно, станет ли мое лицо выглядеть, как прежде, или же я всегда буду видеть в своем отражении Финча, Элеонору, утрату, душевную боль, вину и смерть.

Но разглядят ли это другие? Я снимаю себя на телефон с дежурной улыбкой на лице и, когда смотрю на фото, вижу Вайолет Марки. Я могла бы прямо сейчас выложить фото в «Фейсбук», и никто бы не узнал, что я сделала его после, а не до.

Мои родители хотят отправиться на похороны вместе со мной, но я твердо говорю «нет». Они слишком опекают меня и постоянно за мной наблюдают. Всякий раз, когда я оборачиваюсь, я вижу их озабоченные глаза, взгляды, которыми они обмениваются, и кое-что еще – гнев. Они больше не злятся на меня, потому что их раздражает миссис Финч и, возможно, сам Финч тоже, хотя они этого не говорили. Папа, как всегда, гораздо откровеннее мамы, и я краем уха слышу, как он распространяется насчет «этой женщины», и он бы ей показал, как ведут себя достойные родители, прежде чем мама шикает на него и шепчет: «Вдруг Вайолет услышит».

Семья Финча стоит в переднем ряду. Идет дождь. Я впервые вижу его отца – высокого, широкоплечего и красивого, как популярный актер кино. Бесцветного вида женщина, очевидно, мачеха Финча, стоит рядом с ним, прижимая к себе маленького мальчика в больших очках. Рядом с ним Декка, Кейт и миссис Финч. Все они плачут, даже его отец.

«Золотые акры» – самое большое кладбище в городе. Мы стоим на пригорке рядом с гробом. За год я уже второй раз на похоронах, хотя Финч хотел, чтобы его кремировали. Священник читает строки из Библии, семья плачет, плачут все, даже Аманда Монк и кто-то из чирлидеров. Пришли Райан и Роумер и порядка двухсот ребят из школы. Среди собравшихся я также узнаю директора школы Уэртца, мистера Блэка, миссис Кресни и мистера Эмбри – наших психологов. Я нахожусь немного в стороне вместе с родителями, которые настояли на своем присутствии, Брендой и Чарли. Мама Бренды замерла рядом с ней, положив руку на плечо дочери.

Чарли застыл со скрещенными на груди руками, его неподвижный взгляд устремлен на гроб. Бренда со злостью, не отрываясь, смотрит на Роумера и остальную плачущую толпу. Я знаю, что она чувствует. Здесь те, кто называл его «фриком» и не обращал на него ни малейшего внимания, разве что смеялись над ним да пускали о нем слухи. А теперь они ведут себя как профессиональные плакальщики, которых на Тайване или на Ближнем Востоке можно нанять, чтобы те пели, рыдали и ползали по земле. Его семья ничем не лучше. После того как священник заканчивает чтение, все подаются поближе к ним, чтобы пожать им руки и высказать свои соболезнования. Семейство принимает их, словно оно их заслужило. Мне никто не говорит ни слова.

Так я и стою в футболке Финча и думаю. В своем поминальном слове священник ни разу не обмолвился о самоубийстве. Семья Финча называет его смерть несчастным случаем, потому что не нашли ей подобающего определения, и поэтому священник говорит о трагически оборвавшейся юной жизни и об оставшихся нереализованными возможностях. Я стою и размышляю о том, что это был вовсе не несчастный случай и что «жертва самоубийства» – весьма интересный термин. В нем слово «жертва» подразумевает то, что выбора не было. Возможно, Финчу не казалось, что у него есть выбор, или же он вообще не пытался покончить с собой, а просто решил докопаться до глубин. Но я никогда этого не узнаю, так ведь?

Потом я думаю: со мной нельзя так поступать. Это ты читал мне лекции о жизни. Это ты говорил, что надо вылезти из скорлупы и увидеть то, что находится передо мной. Что надо жить именно этим, а не тратить время на мечты, что нужно найти свою гору, потому что она ждет меня, и именно это и есть жизнь. Но потом ты уходишь. Ты не можешь уйти вот так. Особенно когда знаешь, что я пережила, потеряв Элеонору.

Я стараюсь припомнить последние слова, что сказала ему, но не могу. Помню лишь, что они были злы, обычны и ничем не примечательны. Что бы я сказала ему, если бы знала, что никогда больше его не увижу?

Когда все начинают расходиться, Райан находит меня, чтобы сказать:

– Я позвоню чуть позже?

Это вопрос, и я отвечаю на него кивком. Он тоже кивает и тут же уходит.

Чарли бормочет:

– Что за сборище лицемеров.

Я слышу его слова и понимаю, что не совсем уверена, о ком это он: о наших одноклассниках, о семействе Финч или обо всех собравшихся.

Бренда тихо добавляет:

– Финч откуда-нибудь видит все это и думает: «А вы чего хотели?» Надеюсь, он посылает их куда подальше.

Это мистер Финч идентифицировал тело. Он опознал своего сына по снимкам в зубоврачебной карте и по шраму на животе, который сам же ему и оставил. В газете писали, что когда Финча нашли, он, вероятно, был мертв уже несколько часов.

Я спрашиваю:

– Ты и вправду думаешь, что он где-то? – Бренда непонимающе хлопает глазами. – В смысле – где-то рядом? Мне нравится думать, что, где бы он ни был, он, наверное, не видит нас, потому что он жив и находится в другом, лучшем, чем этот, мире. В мире, который бы он построил сам, если бы мог. Я хотела бы жить в мире, построенном Теодором Финчем.

Я думаю: «Какое-то время я там и жила».

Не успевает Бренда ответить, как рядом со мной внезапно оказывается мать Финча, глядя на меня красными от слез глазами. Она обнимает меня и прижимает к себе так сильно, словно не хочет от себя отпускать.

– О, Вайолет! – причитает она. – Бедная девочка! Как ты?

Я поглаживаю ее по спине, словно ребенка, и тут появляется мистер Финч. Он заключает меня в свои широкие объятия, упершись подбородком в макушку. У меня перехватывает дыхание, и тут я чувствую, как кто-то тянет меня за собой, и слышу голос отца:

– Пожалуй, нам лучше отвезти ее домой.

Его голос звучит отрывисто и холодно. Я позволяю увести себя к машине.

Дома за ужином я нехотя ковыряю вилкой в тарелке и слушаю разговор родителей о семействе Финч, который они ведут сдержанно, словно специально подбирая слова, чтобы не расстраивать меня.

Папа: Как жаль, что я им так и не рассказал, как должны вести себя достойные родители.

Мама: У нее не было права просить Вайолет делать это. – Она бросает взгляд в мою сторону и с деланой веселостью спрашивает: – Тебе положить еще овощей, доченька?

Я: Нет, спасибо.

Прежде чем они снова начинают о Финче, об эгоистичности самоубийц, о том, что он добровольно расстался с жизнью, в то время как Элеонора ушла из жизни не по своей воле, когда ей и слова не дали сказать – как это подло, злобно и глупо… – я прошу извинения и встаю из-за стола, хотя едва притронулась к еде. Мне не надо помогать убирать со стола, так что я отправляюсь наверх и забираюсь в шкаф. Мой скомканный календарь валяется в углу. Я разворачиваю и разглаживаю его, глядя на все «чистые» дни, которые и сосчитать-то трудно, что я не отметила, потому что это дни, проведенные вместе с Финчем.