Ты не виноват Нивен Дженнифер

Вайолет

Май: первая, вторая и третья недели

Похоже, что в школе все ученики в трауре. Многие пришли в черном, из каждого класса доносится всхлипывание. В главном холле, неподалеку от кабинета директора, кто-то устроил импровизированный памятный уголок в честь Финча. Это стеклянный ящик с его фотографией, оставленный открытым, чтобы туда могли класть памятные записки. Все они начинаются словами: «Дорогой Финч, тебя любят и по тебе скорбят. Мы любим тебя. Нам тебя не хватает».

Мне хочется разбить этот контейнер и превратить в кучу пепла вместе со всеми лживыми и лицемерными словами, потому что им там самое место.

Учителя напоминают нам, что учиться остается всего пять недель, и мне бы радоваться, но вместо этого я ничего не чувствую. Все эти дни я почти ничего не чувствую. Я несколько раз плакала, но в основном я ощущаю пустоту, словно все, что заставляет меня чувствовать, плакать от боли и смеяться, удалили скальпелем, оставив меня опустошенной, как раковину.

Я говорю Райану, что мы можем остаться только друзьями. Еще и потому, что он не хочет ко мне прикасаться. Никто не хочет. Похоже на то, что они считают меня заразной. Это часть суицидо-ассоциированного синдрома.

Обедать я сажусь с Брендой, Ларой и тремя Брианами, когда в среду после похорон Финча к нам подходит Аманда, ставит на стол поднос и обращается ко мне, не глядя на других девчонок:

– Мне очень жаль, что так случилось с Финчем.

На какое-то мгновение мне кажется, что Бренда вот-вот ударит ее, и мне тоже хочется ей врезать или посмотреть, что будет, если это сделает Бренда. Но когда та остается спокойно сидеть, я киваю Аманде:

– Спасибо.

– Я зря называла его фриком. И я хочу, чтобы ты знала – между мной и Роумером все кончено.

– Поздно, слишком поздно, – бормочет Бренда. Она вдруг встает и ударяет кулаком по столу так, что подпрыгивают тарелки. Она хватает свой поднос, бросает мне «увидимся позже» и удаляется.

В четверг у меня встреча с мистером Эмбри, поскольку директор школы Уэртц и школьный совет требуют, чтобы все друзья и одноклассники Теодора Финча прошли хотя бы один сеанс у психолога, несмотря на то, что так называемые родители, как мои мама с папой называют мистера и миссис Финч, настаивают, будто произошел несчастный случай. Их слова, мне кажется, означают то, что мы можем оплакивать его как обычно, безо всяких предрассудков. Не надо чего-то стыдиться или смущаться, поскольку о самоубийстве речи не идет.

Я прошу, чтобы сеанс вместо миссис Кресни провел мистер Эмбри, потому что он был психологом Финча. Сидя за столом, он хмурится, глядя на меня, и я вдруг спрашиваю себя, станет ли он обвинять меня так же, как я виню себя.

Мне вообще не надо было предлагать ехать по мосту. А если бы мы выбрали другую дорогу? Элеонора осталась бы жива.

Мистер Эмбри откашливается.

– Я сожалею о произошедшем с Финчем. Он был хороший, немного зацикленный парень, которому стоило больше помогать.

Эти слова привлекают мое внимание. Он добавляет:

– Я чувствую себя виноватым.

Мне хочется смести на пол его компьютер вместе с книгами.

Ты не можешь чувствовать себя виноватым. Это я виновата. Не пытайся это у меня отнять.

Он продолжает:

– Но я не виноват. Я сделал, как мне кажется, все, что мог. Мог ли я сделать больше? Возможно, да. Мы всегда можем сделать больше. На этот вопрос очень непросто ответить, и в конечном итоге его бессмысленно задавать. Мы можем испытывать одинаковые эмоции и обладать похожими мыслями.

– Я знаю, что могла бы сделать больше. Я была обязана заметить, что с ним происходило.

– Мы не всегда видим то, что другие от нас скрывают. Особенно если они прилагают для этого большие усилия. – Мистер Эмбри берет со стола тонкую брошюру и читает: – «Вы это пережили, и, как подразумевает это неприятное определение, ваше дальнейшее выживание – эмоциональное выживание – станет зависеть от того, насколько хорошо вы научитесь справляться со своей трагедией. Плохая новость: пережить все это станет вторым самым печальным опытом в вашей жизни. Хорошая новость: самое худшее уже позади».

Он подает мне брошюру. Она называется «SOS! Руководство для переживших самоубийство».

– Я хочу, чтобы ты ее прочла, но я также хочу, чтобы ты пришла побеседовать со мной, поговорила бы с родителями и друзьями. Больше всего мы боимся, что ты загонишь эти переживания внутрь себя. Ты была ему ближе всех, а это значит, что ты ощутишь весь гнев, горечь утраты, непринятие и печаль, которые станешь чувствовать по случаю любой смерти. Но эта смерть отличается от других, так что не истязай себя.

– Его родители говорят, что это был несчастный случай.

– Возможно, что и так. Каждый относится к этому по-своему. Но меня беспокоишь ты. Нельзя винить себя за всех – ни за сестру, ни за Финча. У твоей сестры не было иного выбора. И, возможно, Финч чувствовал, что у него тоже нет выбора, хотя выбор был.

Мистер Эмбри хмуро смотрит сквозь меня, и я чувствую, как он прокручивает в голове каждый разговор с Финчем – так же, как и я с тех пор, как это случилось.

Одно я не могу и никогда ему не скажу – это то, что я везде вижу Финча: в школьных коридорах, на улицах, в торговом центре. О нем мне напоминает чье-то лицо, чья-то походка, чей-то смех. Меня словно окружает тысяча разных Финчей. Я сомневаюсь, нормально ли это, но не спрашиваю об этом.

Дома я ложусь на кровать и прочитываю всю брошюру, благо в ней всего тридцать шесть страниц, и времени на это уходит немного. В память врезаются два предложения: «Ваша надежда в том, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть – навсегда измененной. Если вам это удастся, то вы обретете желанный покой».

Навсегда измененной.

Я навсегда изменилась.

За ужином я показываю маме брошюру, которую дал мне мистер Эмбри. Она читает ее, не переставая есть и не говоря ни слова, пока мы с папой пытаемся продолжить разговор о колледже.

– Ты решила, куда хочешь поступать, Вай?

– Наверное, в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. – Мне хочется сказать папе, чтобы он сам выбрал для меня колледж. Какая, собственно, разница? Все они одинаковы.

– Тогда скорее всего пора готовить документы к поступлению.

– Наверное. Я обязательно этим займусь.

Папа смотрит на маму, ища у нее помощи, но она читает, забыв о еде.

– А ты не думала о том, чтобы подать в Нью-Йоркский университет на весенний прием?

Я отвечаю:

– Нет. Но, возможно, я займусь этим прямо сейчас. Вы не возражаете? – Мне хочется сбежать от этой брошюры, от них и от разговоров о будущем.

На папином лице читается облегчение.

– Конечно, нет. Иди.

Он рад, что я ухожу, и я тоже этому рада. Так легче всего, потому что иначе мы могли бы ввязаться в разговоры об Элеоноре и о том, что случилось с Финчем. В этот момент я с благодарностью думаю, что я не родитель, и сомневаюсь, будут ли у меня вообще дети. Как же ужасно ощущать, что ты кого-то любишь и не можешь ему помочь.

На самом деле я точно знаю, что это за чувство.

В четверг, через неделю после похорон Финча, к нам на общешкольное собрание приводят специалиста по боевым искусствам из Индианаполиса, чтобы тот рассказал нам о безопасности и самозащите, словно самоубийство – это что-то такое, что может напасть на нас на улице. Потом показывают фильм о наркозависимых подростках. Перед тем как гаснет свет, директор школы Уэртц объявляет, что некоторые сцены очень натуралистичны, но очень важно знать, что такое наркозависимость в реальности.

Когда начинается кино, к моему уху наклоняется Чарли и шепчет, что единственная причина, по которой нам это показывают, заключается в слухах о том, будто Финч на что-то подсел, а потому и умер. О том, что это неправда, знают только трое – Чарли, Бренда и я.

Когда один из молодых актеров хватает передоз, я встаю и ухожу. Не успеваю я выйти из зала, как меня начинает тошнить. Хорошо, что рядом оказывается урна.

– Ты в порядке? – На полу, прислонившись к стене, сидит Аманда.

– Я тебя там не видела, – говорю я, отходя от урны.

– Я не смогла выдержать и пяти минут.

Я сажусь на пол в полуметре от нее.

– Что ты себе представляешь, когда думаешь об этом?

– О чем?

– О самоубийстве. Я хочу знать, что человек чувствует и что он думает об этом. Я хочу знать – почему?

Аманда смотрит на свои руки.

– Могу лишь сказать, как себя чувствовала я. Безобразной. Отвратительной. Тупой. Крохотной. Никчемной. Забытой. Такое чувство, что выбора нет. Что это самый логичный выход, потому что где же другой? Ты думаешь: «Никто даже не всплакнет обо мне. Никто не узнает, что меня нет. Жизнь продолжится, и никому не будет дела, что меня нет. Может, лучше, чтобы меня вообще не было».

– Но ты же не все время так себя чувствуешь. Я хочу сказать, что ты – Аманда Монк. Ты пользуешься успехом и популярностью, родители к тебе хорошо относятся. И братья твои хорошо к тебе относятся. Все к тебе хорошо относятся, я думаю потому, что боятся вести себя иначе.

Аманда смотрит на меня.

– В такие моменты это не имеет значения. Словно это происходит с кем-то другим, потому что единственное, что ты чувствуешь – это темноту внутри себя, и эта темнота захватывает тебя. Ты даже не задумываешься о людях, которых ты покинешь, потому что думаешь только о себе. – Она обхватывает руками колени. – Финч когда-нибудь был у психиатра?

– Не знаю. – Как же много я о нем не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. – Не думаю, что его родители хотели признать, будто что-то не так.

– Он пытался справиться с собой из-за тебя.

Я знаю, что она хочет, чтобы мне стало лучше, но от ее слов мне становится только хуже.

На следующий день на уроке географии США мистер Блэк стоит у доски, на которой он пишет «Четвертое июня» и подчеркивает дату.

– Время подошло… ребята… вам скоро сдавать проекты… так что сосредоточьтесь, сосредоточьтесь… сконцентрируйтесь. Пожалуйста, приходите ко… мне с любыми… вопросами, иначе я стану… ожидать от вас… их сдачи в срок… если не досрочной.

Когда звенит звонок, он произносит:

– Я хотел бы… поговорить с тобой, Вайолет.

Я сижу на своем месте рядом с партой, за которой когда-то сидел Финч, и жду. Когда выходит последний ученик, мистер Блэк закрывает дверь и опускается в кресло.

– Я хотел удостовериться… вместе с тобой… нужна ли тебе помощь… а также сказать тебе… что ты можешь сдать все… что успела собрать… Я, разумеется… понимаю… что существуют исключительные… обстоятельства.

Исключительные обстоятельства. Это я. Это Вайолет Марки. Бедная, навсегда изменившаяся Вайолет и ее исключительные обстоятельства. С ней надо поосторожнее, потому что она хрупкая и может разбиться, если с нее спрашивать так же, как с остальных.

– Спасибо, но у меня все в порядке. – Я справлюсь. Я покажу им, что я не фарфоровая кукла с ярлыком «Осторожно! Стекло!». Просто жаль, что мы с Финчем не систематизировали все наши путешествия и не задокументировали их чуть лучше. Мы так были поглощены моментом, что мне нечего показать, кроме наполовину исписанной тетради, нескольких фотографий и карты с пометками.

Тем же вечером я занимаюсь самоистязанием, читая с самого начала нашу ленту сообщений в «Фейсбуке». А потом, зная, что он никогда этого не прочтет, открываю нашу тетрадь с записями и начинаю работать.

Письмо человеку, совершившему самоубийство, от Вайолет Марки

Где ты? Почему ты ушел? Кажется, я никогда этого не узнаю. Может, потому, что я тебя разозлила? Потому, что пыталась помочь? Потому, что не откликнулась, когда ты бросал камешки в мое окно? А если бы откликнулась? Что бы ты тогда мне сказал? Смогла бы я уговорить тебя остаться или отговорить от того, что ты сделал? Что бы вообще произошло?

Ты знаешь, что отныне моя жизнь навсегда изменилась. Я раньше думала, что это так, потому что ты вошел в мою жизнь и показал мне Индиану, вытащив из комнатки в огромный мир. Даже если бы мы не путешествовали, ты все равно показал бы мне мир, даже с пола своего шкафа. Я не знала, что моя жизнь навсегда изменится оттого, что ты любил меня, а потом ушел – безвозвратно.

Так что, по-моему, не существовало никакого великого манифеста, даже если ты заставил меня поверить, что он был. По-моему, это был просто школьный проект.

Я никогда не прощу тебе того, что ты меня покинул. Просто хочу, чтобы ты смог простить меня. Ты спас мне жизнь.

И в конце я приписываю: «Почему же я не смогла спасти жизнь тебе?».

Я откидываюсь на спинку стула и над письменным столом вижу макеты эскизов страниц интернет-журнала «Зерно». Я добавила новую категорию: «Посоветуйтесь с экспертом». Мой взгляд скользит к листу бумаги с описанием того, о чем этот журнал. Он задерживается на последней строчке: «Начать здесь».

Через мгновение я вскакиваю со стула и начинаю рыскать по комнате. Сначала я не могу припомнить, что я сделала с картой. Я испытываю приступ паники, от которого меня трясет: а вдруг я ее потеряла? Тогда исчезнет еще одна частичка Финча.

Я нахожу ее в портфеле, с третьей попытки, словно она появилась из ниоткуда. Я разворачиваю карту и смотрю на оставшиеся пометки, обведенные кружками. Осталось пять мест, которые я должна увидеть одна. Финч пронумеровал их, так что порядок есть.

Вайолет

Первое и второе из оставшихся путешествий

Городок Миллтаун с населением всего восемьсот пятнадцать человек расположен рядом с границей штата Кентукки. Мне приходится остановиться и спросить, как добраться до обувных деревьев. Женщина по имени Майра указывает в сторону места, которое называется Чертова низина. Совсем скоро асфальт кончается, и вот я еду по узкому проселку, то и дело поглядывая вверх, как сказала мне Майра. Когда мне начинает казаться, что я заблудилась, я попадаю на окруженный лесом четырехсторонний перекресток.

Я съезжаю на обочину и выхожу из машины. Где-то вдалеке я слышу крики и смех играющих детей. Со всех сторон стоят деревья, увешанные обувью. Сотни и сотни ботинок, туфель, кроссовок и прочей обуви. Большинство из них висит на завязанных шнурках и походит на огромные елочные игрушки. Майра сказала, что не помнит, как все это началось и кто первый оставил там свою пару обуви, но люди съезжаются отовсюду, чтобы украсить деревья. Ходит слух, что известный баскетболист Ларри Берд тоже оставил здесь свою пару.

Задача проста: оставить тут обувь. Я привезла свои кроссовки и желтые кеды Элеоноры. Я стою, задрав голову вверх, пытаясь решить, где бы их разместить. Я повешу их рядом на самом первом дереве, наиболее густо украшенном обувью, в которое несколько раз попадала молния. Я это знаю, потому что у него рассохшийся и черный ствол.

Я достаю из кармана маркер и на своей спортивной туфле пишу «Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки», после чего ставлю дату. Я вешаю их пониже на самом первом дереве, влезать на которое кажется слишком опасным. Мне приходится чуть-чуть подпрыгнуть, чтобы дотянуться до ветки, и туфли долго болтаются из стороны в сторону, прежде чем повисают неподвижно.

Вот и все. Больше смотреть не на что. До деревьев со старыми башмаками путь неблизкий, но я предлагаю себе взглянуть на это с другой стороны. Здесь, наверное, тоже есть какое-то волшебство. Я стою и высматриваю его, заслонив глаза от солнца, и уже собираюсь вернуться к машине, как вдруг замечаю их. Они висят в стороне от остальных на самой высокой ветке того же дерева. Пара кроссовок со светящимися в темноте шнурками, на каждой из которых видны две черные буквы: Т.Ф. Из одной кроссовки торчит синяя пачка сигарет.

Он был здесь.

Я оглядываюсь по сторонам, словно надеясь увидеть его, но здесь лишь я одна, и где-то неподалеку кричит и смеется детвора. Когда он приезжал? После того, как исчез? Или до того?

Пока я там стою, что-то меня гнетет. По-моему, самая высокая ветка. Самая высокая ветка. Я ищу телефон, но он в машине, так что я стремглав бегу к ней, распахиваю дверцу и сажусь поперек сиденья. Мои ноги торчат наружу, пока я просматриваю сообщения Финча. Поскольку недавних немного, я быстро нахожу нужное. «Я на самой высокой ветке». Смотрю на дату. Неделя после его исчезновения.

Он был здесь.

Я бегло просматриваю другие тексты. «Мы написаны краской». «Я верю в знаки». «Свечение ультрафиолета». «Как чудесно быть чудесным Частным образом, наедине».

Я нахожу карту и пальцем веду по маршруту в следующее место. До него несколько часов пути – это к северо-западу от Манчи. Я смотрю на часы, завожу машину и уезжаю. У меня такое чувство, что я знаю, куда мне ехать, и надеюсь, что еще не слишком поздно.

Самый большой в мире шар из краски стоит на земельном участке, принадлежащем Майку Кармайклу. В отличие от обувных деревьев, это признанное место паломничества туристов. У шара не только есть свой сайт, но он также внесен в Книгу рекордов Гиннесса.

Вначале пятого я доезжаю до Александрии. Майк Кармайкл с женой ждут меня, потому что я позвонила им в пути. Я подъезжаю к постройке, где скорее всего обитает шар – похожий на амбар сарай, – и с отчаянно бьющимся сердцем стучу в дверь.

Не услышав ответа, я дергаю ручку, но дверь заперта, так что я направляюсь к дому. Сердце бьется еще быстрее. А вдруг с той поры здесь уже кто-то побывал? А вдруг они замазали то, что мог написать Финч? Тогда это исчезнет навсегда, и я ничего не узнаю, словно его никогда здесь и не было.

Я стучу во входную дверь сильнее, чем нужно, и моя первая мысль о том, что их нет дома. Однако вскоре из-за дома появляется седовласый мужчина с любезной улыбкой. Он здоровается со мной, жмет руку и просит называть его просто Майк.

– Откуда вы, барышня?

– Из Бартлетта. – Я молчу о том, что я только что из Миллтауна.

– Милый город этот Бартлетт. Есть там один симпатичный ресторанчик, куда мы иногда ездим пообедать.

Сердце колотится в ушах, да так громко, что я боюсь, не слышит ли Майк его ударов. Я иду за ним к сараю, а в это время он говорит:

– Я начал создавать этот шар из краски тридцать пять лет назад. Все началось с того, что в школе я работал в малярной кладовой. Это было задолго до вашего рождения, возможно, даже до рождения ваших родителей. Мы с другом играли в кладовой в мяч, который попал в банку с краской и перевернул ее. И тогда я подумал: а что будет, если покрасить мяч в тысячу слоев? Именно это я и сделал.

Он отпирает дверь и заходит в большое светлое помещение, где пахнет краской, посреди которого висит огромный шар размером с небольшую планету. Пол и стеллажи уставлены банками с краской, а на противоположной стене висят фотографии шара на различных стадиях его создания. Майк рассказывает, как он старается красить его каждый день, но я перебиваю его:

– Простите, но здесь недавно побывал мой друг, и я бы хотела знать, запомнили ли вы его. Он, возможно, мог написать что-то на шаре.

Я описываю Финча, он задумчиво трет подбородок и начинает кивать:

– Да-да. Помню его. Милый молодой человек. Долго не задержался. Пользовался вот этой краской.

Он подает мне лиловую банку с краской, на крышке которой написан цвет: «фиолетовый».

Я смотрю на шар, но он не фиолетовый. Он желтый, как солнце. Я чувствую пустоту в груди. Я смотрю на пол и вижу там черную дыру.

– Шар весь закрасили, – бормочу я. Я опоздала. Не успела за Финчем. В который раз не успела.

– Если кто-то хочет что-то написать, он должен покрасить весь шар, прежде чем уйдет. Таким образом, шар готов для следующего посетителя. Чистая доска. Хотите добавить слой?

Я решаю отказаться, но вспоминаю, что не привезла никакого сувенира, так что позволяю ему вручить мне валик. Потом он спрашивает, какой цвет мне нужен, и я отвечаю, что небесно-голубой. Он наливает краску в поддон, а я все стою как вкопанная, не могу ни шевельнуться, ни вздохнуть. Словно я снова теряю Финча.

Майк возвращается с найденной им краской цвета глаз Финча, которого он не заметил или не запомнил. Я макаю валик в поддон и закрашиваю желтое голубым. В этих легких монотонных движениях есть что-то успокаивающее.

Когда я заканчиваю, мы с Майком отступаем назад и смотрим на мою работу.

– Не хотите ли что-нибудь написать? – спрашивает он.

– Хочу. Только мне придется это все замазать. – Тогда никто не узнает, что я тоже была здесь.

Я помогаю ему унести краску и немного прибраться, а он излагает мне факты о шаре: что это второй созданный им шар, не оригинальный, и что он весит почти две тонны. Затем он подает мне красную книгу и ручку.

– Перед отъездом вы должны оставить запись.

Я листаю страницы, пока не нахожу чистое место, где я могу написать свое имя, дату и пару слов. Пробегая страницу глазами, я замечаю, что в апреле здесь побывало всего несколько человек. Я переворачиваю страницу назад – и вот оно, вот оно. Теодор Финч. Третье апреля. «Я вас поздравляю! Сегодня ваш день. И вам предстоит их увидеть теперь – места столь прекрасные мира чудес…»

Я касаюсь пальцами слов, написанных им несколько недель назад, когда он был здесь – живой. Я снова и снова перечитываю эти строчки, а потом на первой же пустой строке указываю имя и вывожу: «Гора тоже ждет, так скорее вперед!»

По пути домой я напеваю то, что могу вспомнить из песни Финча на стихи доктора Сьюза. Проезжая по Индианаполису, я думаю, что неплохо бы найти цветочный питомник, где он зимой достал мне букет, но продолжаю ехать на восток. Там не смогут ничего рассказать о Финче, почему он умер или что он написал на шаре из краски. Единственное, от чего мне становится лучше, так это от мысли о том, что бы он ни написал, это навсегда останется там, под новыми слоями краски следующих посетителей.

Я поднимаюсь наверх в комнату отдыха, где папа слушает музыку в наушниках, а мама смотрит телевизор. Я выключаю телевизор и заявляю:

– Нам надо говорить об Элеоноре и не забывать, что она существовала.

Папа снимает наушники.

– Я не хочу притворяться, что все хорошо, если это не так, что у нас все в порядке, если это тоже не так. Мне ее не хватает. Я поверить не могу, что я здесь, а она – нет. Мне очень жаль, что мы в тот вечер вышли из дома. Мне нужно, чтобы вы это знали. Мне очень жаль, что я предложила ей ехать домой через мост. Она выбрала тот путь, потому что именно я это предложила.

Когда они пытаются перебить меня, я повышаю голос:

– Мы не можем вернуться назад. Мы не можем изменить случившееся. Я не могу вернуть ни ее, ни Финча. Я не могу изменить того, что я украдкой выбиралась из дома повидаться с ним, когда сказала вам, что между нами все кончено. Я больше не хочу осторожничать в разговорах о ней, о нем или с вами, потому что единственное, к чему это приводит – мне становится труднее запомнить то, что я хочу запомнить. Мне становится труднее запомнить ее. Иногда я пытаюсь сосредоточиться на ее голосе, чтобы снова услышать, как она всегда говорила «Эй, там!», если была в хорошем настроении, и «Вай-о-лет», если была не в духе. По какой-то причине это легче всего. Я сосредоточиваюсь на этих словах, и когда слышу их, я цепляюсь за них, потому что не хочу забыть ее голос.

Мама начинает плакать – тихо-тихо. Папино лицо становится землисто-серым.

– Как вам угодно, но она была, а сейчас ее нет. Но это не значит, что ее совсем нет. Все зависит от нас. И нравится это вам или нет, я любила Теодора Финча. Он подходил мне, даже если вы считаете, что это не так, и ненавидите его родителей и, возможно, ненавидите его. Он исчез, но я бы хотела, чтобы он никогда не покидал меня. Я никогда не смогу вернуть его назад, и, возможно, в этом была моя вина. От этого и хорошо, и плохо, и больно – все сразу, – и мне нравится думать о нем, потому что если я думаю о нем, он тоже ушел не до конца. Просто потому, что они умерли, они не должны умереть окончательно. И мы тоже.

Папа сидит, словно изваяние, а мама встает и неуклюже приближается ко мне. Она обнимает меня, и я думаю: «Вот так она себя чувствовала до того, как все это случилось – сильной и крепкой, словно ей не страшны никакие ураганы». Она все еще плачет, но она со мной, она рядом, и на всякий случай я щиплю ее, но она делает вид, будто не замечает.

Мама произносит:

– Ты не виновата в том, что случилось.

А потом плачем уже и я, и папа, который роняет скупые мужские слезы. Он обхватывает голову руками, и мы с мамой бросаемся к нему. Мы обнимаем друг друга, чуть покачиваемся из стороны в сторону и по очереди шепчем:

– Все хорошо. Все хорошо. Хорошо…

Вайолет

Третье и четвертое из оставшихся путешествий

Кинотеатр под открытым небом «Пендлтон пайк» – один из последних в своем роде. Все, что от него осталось, находится в заросшем сорняками поле на окраине Индианаполиса. Сейчас он больше похож на кладбище, однако в шестидесятых годах прошлого века это местечко было одним из самых популярных в округе – не только кинотеатр, но и детский парк с небольшими американскими горками и другими аттракционами.

По сути дела, от него остался один экран. Я паркуюсь на обочине и подхожу к нему с обратной стороны. День пасмурный, солнце закрыто плотными серыми тучами, и хотя на улице тепло, я слегка дрожу. Здесь мне как-то не по себе. Пока я иду по траве и сухой земле, я стараюсь представить, как Финч парковал своего Гаденыша там же, где припарковалась я, и как он шел к экрану, заслоняющему горизонт, словно огромный скелет, так же, как это делаю я.

«Я верю в знаки», – писал он.

Экран похож на огромный рекламный щит. Его задняя сторона покрыта граффити, и я пробираюсь к нему сквозь разбитые пивные бутылки и окурки.

И вдруг меня охватывает чувство утраты – словно тебя ударили под дых, тебе не хватает воздуха и не знаешь, когда сможешь сделать спасительный вдох. Мне хочется сесть на грязную, замусоренную землю и плакать, плакать, пока не останется слез.

Но вместо этого я обхожу экран сбоку, говоря себе, что ничего не найду. Я считаю шаги, пока не продвигаюсь метров на тридцать. Я поворачиваюсь и смотрю вверх. Широкое белое лицо заявляет красными буквами: «Я был здесь. Т.Ф.».

У меня подгибаются колени, и я бессильно оседаю на землю, покрытую сорняками и мусором. Что я делала, когда он был здесь? Была в школе? Или с Амандой и Райаном? Или дома? Где я находилась, когда он карабкался на щит и рисовал там наш памятный сувенир, заканчивая проект?

Я встаю и фотографирую экран своим мобильником, после чего все ближе и ближе подхожу к щиту, пока буквы не становятся огромными и не возвышаются надо мной. Интересно, откуда их видно? Наверное, их можно прочитать за несколько километров отсюда.

На земле стоит банка красной аэрозольной краски с аккуратно закрытой крышкой. Я поднимаю ее, надеясь найти записку или что-то еще, дающее мне знать, что он оставил это для меня. Однако это просто банка.

Очевидно, он карабкался вверх по стальной решетке арматурного каркаса. Я ставлю ногу на перекладину, сую банку под мышку и подтягиваюсь. Мне надо взобраться наверх, чтобы закончить начатое. Я пишу: «Я тоже была здесь. В.М.».

Закончив работу, я спускаюсь вниз и отхожу чуть назад. Его надпись аккуратнее моей, но вместе они смотрятся неплохо. Вот и все, думаю я. Это наш проект. Мы начали его вместе, и вместе его заканчиваем. Затем я делаю еще снимок на тот случай, если экран демонтируют.

Мюнстер находится в самом дальнем северо-западном конце Индианы. Его называют спальным пригородом Чикаго, потому что отсюда до города ветров всего сорок с лишним километров. Городок со всех сторон окружен реками, что наверняка понравилось бы Финчу. Монастырь Пресвятой Девы Марии с горы Кармель стоит особняком на большом огражденном участке. Выглядит он, как обычная церковь посреди дивного леса.

Я брожу вокруг церкви, пока не появляется лысеющий мужчина в коричневой рясе.

– Чем могу помочь?

Я отвечаю, что приехала с целью сбора материала по внеклассной работе, но до сих пор не уверена, куда мне надо. Он понимающе кивает и уводит меня от храма в сторону святынь, как он их называет. По дороге мы проходим мимо деревянных и медных скульптур, поставленных в память о священнике из Освенцима и святой Терезы из Лизье, известной как Цветок Иисуса.

Пока мы идем, монах рассказывает мне, что все вокруг – храм, подворье и памятные скульптуры – построено и обустроено бывшими ксендзами польского войска, попавшими в Штаты после Второй мировой войны и воплотившими в жизнь мечту – основать монастырь в Индиане. Как жаль, что со мной нет Финча, чтобы мы с ним спросили: «Кто мечтает построить монастырь в Индиане?».

Святыни в действительности оказываются гротами, сложенными из трахитового туфа и вулканического стекла, чтобы стены сверкали на свету. Туф делает их похожими на устричные раковины, одновременно придавая им вид древнего сооружения и произведения кустарного искусства. Мы входим через арочный проем, украшенный изображениями короны и звезд, после чего монах оставляет меня одну.

Я оказываюсь среди подземных коридоров, также выложенных туфом и вулканическим стеклом и освещенных сотнями свечей. Стены украшены мраморными скульптурами, витражами и узорами из кварца и плавикового шпата, которые захватывают свет и удерживают его. Эффект создается изумительный и какой-то сверхъестественный, все как будто светится изнутри.

Я снова выхожу на свежий воздух, а потом спускаюсь в другой грот с коридорами, с такими же витражами и узорами из кварца, со статуями ангелов, чьи головы склонены, а руки сложены в молитве.

Я прохожу через комнату, где, как в церкви, стоят ряды скамей напротив алтаря, где на пьедестале из светящихся кристаллов мраморный Иисус покоится на своем смертном ложе. Я прохожу мимо другого мраморного Иисуса, привязанного к столбу. Затем я попадаю в помещение, светящееся от пола до потолка.

Архангел Гавриил и Иисус воскрешают мертвых. Это трудно описать – воздетые кверху руки и десятки желтых крестиков, несущихся по потолку, словно звезды или самолеты. На подсвеченных ультрафиолетом стенах – именные дощечки, размещенные здесь за счет семей усопших. На них молитвы ангелам с просьбой вернуть их возлюбленных к жизни и даровать им счастливое вечное житие.

В протянутой ладони Иисуса я вижу сувенир – камешек. Это единственное, что здесь не к месту, так что я беру его и меняю на принесенный мной сувенир – кольцо с блестящей бабочкой, когда-то принадлежавшее Элеоноре. Я еще немного стою там, после чего, моргая, выхожу под яркий солнечный свет. Передо мной два параллельных ряда ступеней и надпись: «Пожалуйста, проявляйте уважение. Не идите по святым ступеням. Вы можете взойти на коленях. Спасибо!».

Я насчитываю двадцать восемь ступеней. Вокруг никого. Возможно, я могла бы просто пройти по ним, но тут я думаю, что Финч тоже был здесь, и знаю наверняка, что он последовал просьбе. Так что я опускаюсь на колени и поднимаюсь наверх.

Там появляется монах и помогает мне подняться.

– Вам понравились наши святыни?

– Просто чудо. Особенно комната с ультрафиолетом.

Он кивает:

– Апокалипсис в ультрафиолете. К нам приезжают издалека, чтобы увидеть ее.

Апокалипсис в ультрафиолете. Я благодарю его и уже по пути к машине вспоминаю про камешек, который держу в руке. Я раскрываю ладонь – и вот он передо мной. Тот самый, что он сперва дал мне, а потом я отдала ему. А сейчас он мне его возвращает: Твоя очередь.

В тот же вечер мы с Брендой и Чарли залезаем на башню Пурина. Я зову Райана и Аманду с нами. Мы впятером усаживаемся в круг, держа в руках свечи. Аманда поочередно зажигает их, и всякий раз каждый из нас говорит что-то о Финче.

Когда очередь доходит до Бренды, она закрывает глаза и произносит:

– «Прыгни! Прыгни и коснись неба! Я прыгаю с тобой! Я горю с тобой!» – Она открывает глаза и расплывается в улыбке. – Герман Мелвилл.

Затем она нажимает на телефоне какую-то кнопку, и вечер наполняется музыкой. Самые любимые хиты Финча: «Сплит энз», «Клэш», Джонни Кэш и многие другие.

Бренда вскакивает и начинает танцевать. Она размахивает руками и выбрасывает вперед ноги. Она подпрыгивает и принимается ритмично скакать вверх-вниз, вверх-вниз, выбрасывая вперед поочередно обе ноги, как рассердившийся ребенок. Она этого не знает, но мы точно так же прыгали с Финчем, когда ходили в детскую секцию «Букмаркса».

Бренда громко подпевает, почти кричит, и все мы смеемся, и я падаю на спину и хохочу во все горло, поскольку смех застал меня врасплох. Я впервые за долгое время смеюсь так, как давно не смеялась.

Чарли рывком поднимает меня и начинает прыгать. Аманда тоже прыгает, Райан делает шаг и прыжок, шаг и прыжок – раз-два, а потом вступаю я, прыгая, вертясь и носясь по крыше.

Когда я возвращаюсь домой, спать совсем не хочется, так что я разворачиваю карту и начинаю ее изучать. Еще одно место, в которое нужно совершить путешествие. Я хочу сохранить это путешествие в памяти и возвращаться к нему, потому что как только я попаду туда, проект закончится. А это значит – больше никаких находок от Финча, а я так еще ничего и не нашла, кроме свидетельств, что он видел эти места без меня.

Это место называется Фармерсбург, до него всего двадцать с лишним километров от Преритона и голубой бездны. Я пытаюсь вспомнить, что мы планировали там посмотреть. Есть последнее послание от Финча, которое должно соответствовать увиденному, если оно указывает путь, как остальные. Оно гласит: «Озеро. Молитва. Как чудесно быть чудесным Частным образом, наедине».

Я решаю посмотреть в Интернете информацию о Фармерсбурге, но достопримечательностей не нахожу. Население там едва достигает тысячи человек, и самое интересное состоит в том, что там много теле– и радиоретрансляционных вышек.

Это место мы выбирали не вместе.

Когда я это осознаю, у меня мороз пробегает по коже.

Это место, которое Финч добавил, ничего мне не сказав.

Вайолет

Последнее путешествие

На следующее утро я встаю пораньше и уезжаю. Чем ближе я к Преритону, тем тяжелее на душе. Чтобы попасть в Фармерсбург, мне придется проехать мимо голубой бездны, и я едва не поворачиваю назад к дому, потому что для меня это слишком и мне совсем не хочется там быть.

Как только я попадаю в Фармерсбург, я теряюсь, куда ехать дальше. Я кружу по этому небольшому городку в поисках того, что Финч хотел, чтобы я увидела.

Я ищу живописное место. Я ищу что-то, связанное с молитвами, как мне кажется, скорее всего – церковь. Из Интернета мне известно, что в этом городке сто тридцать три места отправления культа, однако кажется странным, что Финч выбрал его для своего последнего путешествия.

Почему это должно казаться странным? Ты ведь почти ничего о нем и не знала.

Фармерсбург – один из небольших и тихих городков в штате Индиана с маленькими тихими домами и таким же тихим деловым центром города. Там самые обычные фермы, проселочные дороги и нумерованные улицы. Я запутываюсь и делаю то, что и всегда: останавливаюсь на Мейн-стрит (такая улица есть в каждом городке) и ищу того, кто смог бы мне помочь. Поскольку сегодня воскресенье, все магазины и рестораны закрыты. Они смотрят на меня темными окнами и витринами. Я хожу по улице из конца в конец, но все напоминает город-призрак. Очевидно, все местные жители сейчас в церкви.

Я возвращаюсь к машине и проезжаю мимо каждой церкви, которую мне удается найти, но ни одна из них не отличается особой красотой, и я не вижу озер. Наконец, я заезжаю на заправку, на которой служащий – мой ровесник или чуть постарше – говорит мне, что есть озера на север по федеральной трассе сто пятьдесят, а затем по обе стороны от нее.