Человек из грязи, нежности и света Соколов Игорь

– Извините! – приложил руку к козырьку капитан, и сердито взглянув на даму, вышел из купе.

– Зря вы так, – вздохнул еще раз дядя Абрам и уснул.

Последняя фраза, сказанная капитану милиции, очень утомила его, поскольку стоила ему больших умственных усилий.

Эскин молча обнял Соню и поцеловал, но поцеловал так жадно, что укусил ее нижнюю губу.

– Черт! – ругнулась Соня. – Нельзя ли понежнее?!

– А мой отец был нежен?! – вдруг спросил Эскин.

– Не знаю! – ответила Соня, и вся с ног до головы залилась краской.

– Тебе стыдно?! – спросил Эскин.

– С чего ты взял?! – засмеялась Соня.

– Потому что ты вся красная!

– Наверное, это от давления, – вздохнула она и склонила перед ним голову. Эскин засмеялся и повалил ее на кровать, он уже снова почувствовал себя ее полновластным хозяином.

«Женщина рождена для того, чтобы подчиняться мужчине, – думал Эскин, – а не для того, чтобы владеть всеми его чувствами!»

– Еще немного и я сойду с ума! – откликнулась Соня, когда Эскин излил в нее свое семя.

Одинокий Глеб молча плакал, приложив свое ухо к двери.

Ему даже почудилось, что это не Соня, а он сходит с ума от своей запутанной жизни. А Эскину было легко, он вдруг додумался до того, что даже безумные люди могут добиваться какого-то идеального порядка и внутри, и снаружи!

Глава 15. Несчастье одного как счастье другого

Сам себе Глеб напоминал завистливого мышонка. Почему мышонка?! Наверное, потому что он скромно подслушивал за дверью весь разговор Сони и Эскина, а затем их последовавшее вслед за этим совокупление.

Глеб время от времени затыкал мизинцами уши, чтобы не слышать, как Соня мычит от удовольствия.

«Я несчастен, – говорил сам себе Глеб, – я попал в крайне неприятную ситуацию, когда мне приходится делить свою жену с любовником, и не просто с любовником, а с каким-то сопливым мальчишкой, с молокососом!

Хуже всего, что моя жена беременна! Конечно, она всячески успокаивает меня, утверждая, что этот ребенок мой! Но кто может поручиться, что она мне не лжет, если она лжет на каждом шагу!

Когда мы договорились с ней уговорить Эскина жить втроем, она обещала мне водить его за нос, и не допускать с ним никаких интимных связей, ссылаясь и на свое недомогание и на любую, даже венерическую болезнь! А вместо этого она делает все, чтобы как можно чаще совокупиться с ним!

Она уже плюнула на меня, и я вместо того, чтобы с ней расстаться, как дурак следую за ней тенью, выполняя любое ее желание. Следовательно, я уподобляюсь собаке и лишний раз подтверждаю, что моя фамилия Собакин!»

От обиды Глеб принялся опять грызть свои ногти. Это как-то успокаивало его и примиряло с реальностью.

«Ничего, пусть трахаются, все равно она будет моя», – подумал слегка успокоившийся Глеб. Эскин уже второй раз овладел Соней.

«Молодой! Сил-то много! – с завистью подумал Глеб. – Девать-то их, видно, некуда!» Когда Эскин овладел Соней в третий раз, Глеб уже на пальцах обкусывал до крови заусенцы.

– Черт! – тихо шептал он. – Ишь, какой жеребец! И ни стыда, и ни совести!

Потом Эскин с Соней беседовали, а Глеб внимательно прислушивался. Говорили они в основном о планах на будущее, но Глеба почему-то в этих планах не было.«Они что, офонарели, что ли?!» – думал с беспокойством Глеб.

И тут вдруг Соня пообещала быстро развестись с Глебом, чтобы расписаться с Эскиным. От неожиданности Глеб налил себе в штаны. Никогда еще с ним такого не случалось, разве что только в раннем детстве.

Подтерев своим пиджаком натекшую лужу, Глеб заперся в ванной. Он уже не плакал, а скрежетал зубами, когда стирал свою одежду.

Потом он лег в горячую ванную и стал думать, как бы сделать так, чтобы Соня разлюбила Эскина, чтобы он был ей противен до омерзения, или даже, чтобы они оба до омерзения были противны друг другу.

Глеб размышлял целый час. За это время вода в ванной остыла. И тут внимание Глеба привлек сохнущий на веревке его собственный презерватив. Из экономии Глеб уже на протяжении года пользовался им, каждый раз осторожно обмывая теплой водой.

– Черт! Эта стерва обманула меня, – разрыдался Глеб, – этот ребенок не может быть моим, потому что я всякий раз предохранялся!

Как раз в этот момент Соня наконец призналась Эскину, что ждет от него ребенка. Она даже со смехом рассказала ему, как Глеб уже более года пользуется одним и тем же презервативом.

– Да, но если он им так часто пользовался, то в нем могла образоваться незаметная дырочка, – с тревогой предположил Эскин.

– Это можно проверить. Он у него сохнет на веревке в ванной, – улыбнулась Соня.

Эскин действительно видел постоянно сохнущий на веревке презерватив.

После каждой ночи, проведенной с Соней, Глеб вывешивал этот презерватив на веревку, но Эскин думал, что Глеб таким образом издевается над ним, ему даже и в голову не могло прийти, что он на протяжении года может пользоваться одним и тем же презервативом.

– Надо же какой экономный, – удивился Эскин.

– Давай проверим, есть в нем дырка или нет, – решительно прошептала Соня.

– Давай, только завтра утром, а то вдруг он не спит, – ответил Эскин и они, обняв друг друга, быстро уснули. Однако на следующее утро презерватива висевшего на веревке в ванной они так и не обнаружили, из-за чего они сильно расстроились, а в это время Глеб уже усиленно размышлял о своем плане мести.

Он решил, что его месть будет великодушна как невинная детская шутка. Единственно, что она могла бы в них вызвать, это одно омерзение друг к другу, омерзение, смешанное с недоверием.

Когда вечером этого же дня Соня поставила Глеба в известность, что она опять будет спать с Эскиным, Глеб нисколько не расстроился.

Он только попросил и ее, и Эскина разрешить ему после ужина убрать всю квартиру. Они с улыбкой согласились, а сами ушли в кино, на последний сеанс.

Как только они ушли, он зашел в ванную комнату и над раковиной наполнил собственной мочой свой старый презерватив, который Соня с Эскиным утром искали.

Затем тонкой веревкой он перетянул презерватив, как шарик и положил его им в кровать, под простынь, по центру кровати. Все произошло так, как он и предполагал.

Из кино они пришли очень поздно уставшие и сразу вместе плюхнулись в кровать.

Каково же было их удивление, когда постепенно простынь под ними стала мокнуть, распространяя противный запах мочи.

– Эскин, это с тобой что?! – вскрикнула от неожиданности Соня.

– Нет, это с тобой что?! – крикнул недовольный Эскин.

– Ты, что, считаешь меня дурой?! – возмутилась Соня.

– Честно говорю, не знаю, кто из нас дурак, – засмеялся Эскин.

Соню его смех еще больше вывел из себя.

– Нет, я такого идиота в первый раз вижу! – обиженно вздохнула Соня.

– А я идиотку! – кусая губы, зашмыгал носом Эскин.

Они уже включили свет и с крайним негодованием разглядывали друг друга.

– Я бы тебе ничего не сказала, если бы ты сказал мне правду, – попыталась смягчиться Соня, – может, ты просто болен, и тебя надо лечить?!

– Еще неизвестно, кому надо лечиться? – Эскин не на шутку рассердился, еще никогда еще никогда он не чувствовал себя таким оскорбленным.

«Бедный мальчик, ему, наверное, стыдно!» – с жалостью подумала Соня.

Притаившийся за дверью Глеб облегченно вздыхал, потирая руки. Правда, забывшись от удовольствия, он так громко вздохнул и так шумно потер свои руки, что замолчавшие на некоторое время Соня с Эскиным одновременно услышали это и многозначительно поглядели друг на друга.

Потом осторожно встали с кровати и отогнув край простыни, увидели тот самый злополучный презерватив, который он так долго искали.

Эскин приподнял его двумя пальцами, и он вместе убедились, что дырки, о которой они говорили прошлой ночью, в презервативе не было.

Это еще больше их возбудило и обрадовало. Накрыв мокрую простынь одеялом, они с невероятным пылом совокупились.

Обмочившийся снова Глеб скрылся в ванной. Он вдруг почувствовал, что его злая шутка обернулась собственным позором, и разрыдался.

Ему уже не хотелось писать свои картины, не хотелось жить с Соней, и вообще он не знал, что делать дальше.

Жизнь завела его в тупик, и теперь он мысленно пытался выбраться из него.

«Если бы она меня любила как Эскина, то, наверное, я был бы самым счастливым человеком на земле», – думал Глеб.

Вообще с Соней он жить хотел, но совсем не так, как сейчас, когда она отвергает его и пытается вычеркнуть из своей жизни. Глеб согласен был бы уступать ее через ночь Эскину и даже нянчиться с их будущим ребенком, лишь бы существовало прежнее увственное равновесие, благодаря которому в их семье царил мир и порядок.

Скорее всего, это равновесие было нарушено отцом Эскина, дядей Абрамом, который сначала добился близости с Соней, а затем ей внушив жалость к Эскину, написав ему в ее присутствии покаянное письмо.

А уж, когда Соня догадалась, что ждет ребенка не от него, а от Эскина, она совсем приклеилась к Эскину, как навеки.

«С чего бы начать?! – задумался Глеб, уже сидя в ванной. – Отчего бабы дуреют, и любят нас как полоумные?! Когда любят даже тогда, когда и не любят?!

Наверно, лучше всего начать с жалости! Сначала заставить ее пожалеть себя, а потом уж она и сама будет любить до безумия, никого не замечая вокруг.

В женщине больше всего развит материнский инстинкт, а поэтому они так любят жалеть и опекать тех, кто особенно в этом нуждается! Взять, к примеру, хотя бы этого самого Эскина.

Ведь этот обалдуй, с самого начала, ревел как маленький ребенок и по любому поводу. Его хлебом не корми, а только дай немножечко поплакать!

Но в моей ситуации одни слезы меня не спасут!

Для Сони мои слезы будут уже избитым клише!

Тут нужна такая громадная жалость ко мне, чтобы ее всю наизнанку вывернуло!

Нужен стресс безумно-вечной силы! И тут его глаза остановились на бритвенном лезвии, лежащем на полке перед зеркалом.

Надо просто вскрыть себе вены, но не убивать себя, разумеется, а всего лишь сымитировать попытку самоубийства, а когда вода окраситься кровью, позвать их на помощь. Господи! Как все просто!» Глеб взял с полки бритвенное лезвие и осторожно вскрыл себе вены на запястье рук, и, погрузив их в горячую ванну, стал ждать, когда вода окраситься кровью. Когда вода вокруг него приобрела розовый оттенок,

Глеб завопил. Он вдруг испугался, что Соня с Эскиным не успеют выбить в ванной дверь и спасти его.

Он крикнул:

– Помогите! Умираю! – раз пятьдесят. Но никто и не думал его спасать.

Вода сделалась уже страшно темной, а сам он охрип и уже не мог кричать.

«Боже! Я же умираю, что я наделал!» – и тут Глеб почувствовав слабость во всем теле, еле выбрался из ванной и, открыв дверь, забежал к ним в спальню.

В этот момент Эскин уже в четвертый раз овладевал Соней, поэтому, когда Глеб включил в комнате свет, они возмущенно закричали, но тут же умолкли, увидев его сочившиеся кровью запястья.