Небесный летающий Китай (сборник) Смирнов Алексей
Чем не исходный пункт?
Можно зайти и по третьему разу. Я говорю о финале, но он достаточно условен, поскольку моя деятельность, оказавшись одновременно и бессмертной, и бессмысленной, не имеет права на финал. Конец ожидает меня как особь, живущую здесь и сейчас, однако смысл слова"я» в последнее время стал для меня настолько размытым и неопределённым, что не приходится говорить о полноценном итоге. Но если мы всё-таки позволим себе сделать некоторые допущения и согласимся использовать слово"финал», то давайте отталкиваться от дня сегодняшнего. Я веду свой рассказ из камеры предварительного заключения, хотя что в нём предварительного? оно, безусловно, окончательное для таких, как я, пришлых. Пришлые, нездешние люди – это целая отдельная история, это явление, которое – решайте сами, в положительном или отрицательном смысле, уникально, потому что нигде, кроме этого городишка, не наблюдается – пока.
Если быть кратким, то дело здесь вот в чём. В городке, где я очутился, никто и никогда не пропадал без вести. Соответствующий розыскной отдел, положенный местному управлению внутренних дел по уставу, бездействовал, и городские власти с тем, чтобы чем-то занять его сотрудников, поручили ему решать прямо противоположную задачу. Повсеместная схема проста: был человек, пропал человек, человека начали искать, человека нашли, человек снова есть. В нашем случае всё оказалось наоборот: не было человека, появился человек, человека ищут, человека находят, человека снова нет. Так называемых пришлых людей в городе, сонном и солнечном, было пруд пруди, и отдел не справлялся. Так, между прочим, бывает и при проведении розыскными службами обычных поисков пропавших. Заявлений о пропавших много, а находят далеко не всех, да не всех и ищут, и многие из них лишь по весне всплывают кверху брюхом в городских водоёмах или получают название"подснежников», открываясь миру лишь с исчезновением снежного покрова.
Поэтому я, моментально причисленный в силу некоторых моих особенностей к числу пришлых, в данный момент нахожусь в упомянутой камере, ожидая незавидной участи. Впрочем, особенности здесь, пожалуй, не при чём – просто меня здесь никто не знал.
Да, отсюда, из этой точки, действительно видно многое, и я в неё еще вернусь; пока же позволю себе вновь сорваться с места и мысленно перенестись в неумолимое полнолуние, но не в то, о котором уже рассказал, а во второе, когда ко мне пришла Анастасия.
Мы познакомились недели за две до того. Познакомились в кафе, я принял её за гулящую и в целом не ошибся, хотя образ её жизни во многом отличался от сложившихся в моём сознании стереотипов. Я выбрал местечко снаружи, на улице, поставил перед собой кружку пива и благодушным взором обвёл шумный проспект. Мне всегда нравилось пить именно так, на виду у прохожих, даря им всепрощение и милость. Чувствовал я себя просто великолепно, и все тревоги, беспомощно разведя руками, отступили до поры на задний план. Не успел я отхлебнуть из кружки, как всклокоченная блондинка, расположившаяся чуть правее и сзади, перегнулась через спинку плетёного стула и прицелилась в меня незажжённой сигаретой.«М-м», – неопределённо промычала блондинка, не видя нужды в членораздельной речи. Инстинкт побудил меня создать в ней эту потребность искусственно, и щелчок зажигалки ненавязчиво вплёлся в мой нечаянный, внезапный дискант:
«Если позволите, я буду счастлив угостить вас пивом».
Девица оживилась и, не успел я глазом моргнуть, пересела за мой столик.
«Пивко – это здорово», – заметила она удовлетворённо и, продолжая в упор меня рассматривать, затянулась дымом. Её сговорчивость моментально погасила мой энтузиазм. В ту минуту я вовсе не был расположен завязывать какие бы то ни было знакомства, моё приглашение было непроизвольным и дежурным, а теперь, когда она восседала напротив и явно ждала продолжения, мне хотелось одного – чтобы она поскорее снялась и исчезла. Но это состояние продержалось недолго; я, повинуясь смутно ощутимому долгу, изготовился к бою – то есть вздохнул и переключился на режим осторожной атаки.
«Может, чего посущественней?» – осведомился я заботливым тоном опекуна-извращенца. Мне очень хотелось, чтобы она согласилась и тут. Тогда можно будет забыть об утомительных манёврах, со спокойным сердцем отнести соседку к обитательницам мутных, придонных слоёв жизни и ограничиться хмельной болтовнёй на отвлечённые темы, которая ни к чему не обязывает. Но девица улыбнулась и покачала головой..
«Водку не пью, – сообщила она укоризненно. – Сразу начинает болеть голова».
… Очень скоро я узнал, что её имя – Анастасия, что приехала она из Нижнего Тагила, имея в мыслях поступить в театральный институт, куда и поступила, и теперь, с позволения сказать, обучалась на первом курсе. Во всяком случае, в её холщовой сумке лежали"Разбойники» Шиллера. Жила же она в общаге, и это слово, предполагающее невзыскательность всех, к кому оно имеет отношение, мигом отозвалось во мне запахом стряпни и сладкой неизбежностью вечерних знакомств. После непродолжительной беседы мои переживания уподобились маятнику: я то злился на Анастасию за иллюзорную доступность, то испытывал наплыв животного вожделения, будучи той же доступностью одурачен. Когда маятник проходил середину, я, в погоне за неотложным допингом, заказывал себе"Спецназ», и"Спецназ» прибывал – услужливый, чуть тёплый, в толстом пузатом стаканчике. Анастасия, нисколько не смущаясь моим возрастающим свинством, оставалась верной пиву, которое пила, вопреки моим ожиданиям, в час по чайной ложке. Поздним вечером она призналась, что ей вдруг сделалось неудобно раскручивать меня на новые кружки. Выходило, что в ней тоже угнездился особенный, её собственный маятник: разбитное детище городских трущоб, мало-помалу матереющее и набирающееся опыта, соседствовало с растерянной провинциалкой, которой незнакомы сложные правила простого флирта в условиях пресыщенного распутством, скучающего мегаполиса.
Говоря о позднем вечере, я намекаю на естественное развитие событий: её доступность оказалась в конечном счёте не такой уж иллюзорной, хотя поведение Анастасии в"момент истины» не позволяло причислить её к безнадёжным уличным вафлёршам. Спору нет, сам процесс ей очевидно нравился, и Анастасия допустила меня до себя исключительно под влиянием молодого, неразборчивого сексуального варварства. Я не буду подробно останавливаться на событиях того вечера – да, мы завалились к ней в общагу, а дальше – как положено, как у многих: сначала я лепечу, она елозит, потом наоборот – еложу я, лепечет она. Здесь уместно вспомнить, что"русский человек проверяется на рандеву». Эх – куда ж ты мчишься, птица-тройка? Но я, уходя, не стал выкидывать случившееся из головы, потому что не испытывал ни раздражения, ни досады. Это было необычно, это щекотало воображение. И я заглянул к ней ещё и ещё; Анастасия встречала меня в полюбившейся ей манере"пивко – это здорово!», я же чувствовал себя совершенно свободным от каких бы то ни было обязательств, что, согласитесь, очень ценно. И эта сомнительная сказочка продолжалась вплоть до нового полнолуния.
Луна заглянула в мутное немытое окно, перечерченное трещиной от края до края, и я, сместившись, как тем памятным весенним днём, бесстрастно проследил за собственными инстинктивными действиями. Не прекращая двигаться вперёд-назад, я впился зубами в плечо Анастасии – к полной её неожиданности, поскольку до того ничем не обнаруживал наклонности к садизму. Анастасия резко дёрнулась, выскользнула из-под меня и возмущённо осведомилась, в чём дело. Я в ответ, не говоря ни слова, до предела вытянул шею и укусил её вторично. Из неглубоких ранок выступила кровь, незаметная в прокуренной темноте, но ясно видная в гордом свете луны. Прежде, чем Анастасия с силой меня оттолкнула, я успел вернуться к первоначальному состоянию – правда, не до конца, потому что мой язык, пытаясь объяснить происходящее, сработал раньше сознания.
«Это эстафета, – сказал я невнятно, словно с набитым ртом. – Я передаю тебе эстафету».
Та недоверчиво хмыкнула:
«Не иначе, у тебя колпак свезло. Что за эстафета?»
Я полностью пришёл в себя, встал с разорённого ложа и подсел к столу. Анастасия ждала, великодушно давая мне время выбрать более или менее сносное оправдание. Скурив сигарету до половины, я через силу спросил:
«А что – ты ничего не чувствуешь?»
«Болит там, где кусил, дурак», – сказала Анастасия. Она лежала, опершись на локоть, и не сводила с меня глаз.
«М-да», – изрёк я, чтобы не молчать и выиграть минуту-другую. Понимая, что только осложняю своё положение, я принял решение рассказать ей всё.
Давайте ненадолго вернёмся в первое полнолуние, когда я бредил свирепыми егерями. Тогда помимо новых, весьма интенсивных впечатлений мне повезло получить впридачу теоретическое обоснование моей обновлённой жизни. Оно весьма сомнительно, но чем богаты, тем и рады. Не тратя времени на банальности хорошего тона – послав их псу под хвост, говоря откровенно, – потусторонний неопознанный пастырь открыл мне, что в моей персоне наша страна обретёт свой шанс возродиться и занять ведущую позицию в мировом сообществе. Возможно, этот шанс – последний. Слова невидимки, полные пафоса, торжественно звучали в моём мозгу, и эхо тех наставлений вольготно прыгало, подобно волейбольному мячу, как если бы дело происходило в пустом старинном зале под каменным сводом. Голос открыл мне, что с тех пор, как Соединённые Штаты Америки сделались непобедимыми лидерами в области компьютерных технологий, Россия может утереть им нос лишь в одном-единственном, маловероятном случае: ей нужно, призвав на помощь все возможные ресурсы, заняться биологическими науками. Ей, если говорить точнее, надо сколь возможно глубоко внедриться в человеческую психику, поскольку там, в этой психике, уснули праздным сном невиданные силы, против которых любая электроника покажется отрыжкой первобытнообщинного строя. Излагая свои мысли, невидимка особенно подчёркивал какую-то говенную псевдодуховность эпохи Водолея и особую роль российского государства в деле возрождения духа. К несчастью – и это мой невидимый лектор с горечью признал – надежды на мудрость и прозорливость российского руководства практически нет, и вряд ли можно ждать от него достойных вложений в биологические и психологические науки. Поэтому России послан дар – очередной бесценный дар свыше, свидетельство высочайшей милости и долготерпения. Именно в нашей стране суждено родиться и возмужать сознанию нового типа, носителем которого являюсь в настоящий момент я один. Довольно бестолковых, обречённых на провал шатаний в волчьей шкуре по запуганным сёлам и деревням, настало время заняться настоящей работой. Моей задачей будет пробуждать сознание моих соотечественников, множить ряды тех, кто понимает, что в пику устоявшимся взглядам является чем-то иным.
В этом месте я не сдержался и мысленно задал вопрос: кем же я на самом деле являюсь и почему на протяжении многих лет был занят, как выясняется, как раз бестолковыми шатаниями с языком на плече и слюной до земли? Ответом мне было молчание. Наверно, подумал я, премудрость такого рода невозможно усвоить сразу, целиком, и мне предстоит в поте лица докапываться до истины. Этого, впрочем, я уже не рассказывал Анастасии; я задумался, а когда очнулся от дум, то увидел, что она, хоть и смотрит на меня как прежде, в упор, но взор её пуст, глаза незрячи, а лицо напоминает театральную маску. Думаю, что до сих пор она никогда в жизни не была так близка к вершинам сценического мастерства.«Зацепило», – мелькнула у меня мысль. Похожее я не однажды чувствовал в кошмарных снах: ты глупо стоишь, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и смотришь немигающим взглядом прямо в лицо неотвратимой опасности. Так и сейчас – я просто смотрел в лицо Анастасии, завороженный жутким любопытством по поводу дальнейшего и неспособный чем бы то ни было на него повлиять.
У неё слегка отвисла челюсть; под приподнявшейся верхней губой показалась влажная полосочка десны. Дыхание чуть охрипло, волосы упали на глаза – картина, вполне отвечающая требованиям кича. Новизна, однако, заключалась в том, что самый ужас, как я провидчески предполагал, начнётся после её (картины) исчезновения. Я не ошибся, Анастасия закатила мне сцену. Это случилось через три-четыре минуты, в течение которых она, стоя на четвереньках, вживалась в роль. Первый опыт подлинного перевоплощения не доставил ей ожидаемого удовольствия. Анастасия ударилась в слёзы.
«Кто тебя просил? – всхлипывала она. – Зачем мне твоё знание? Что я с ним буду делать?»
«Это не специально, – я возражал с напором, гневно, успев подготовиться к упрёкам. – Делать ты будешь, скорее всего, то же, что и я. Эстафета не должна прерываться. Мы передадим этот вирус по цепочке, и люди проснутся. Проснутся и поймут наконец, каково истинное положение вещей».
«А я не хочу! – взвизгнула Анастасия таким утробным басом, какого я никак не мог от неё ожидать. Видимо, дело тут было не в отравленной слюне – сказалась глубинка. – В гробу я видела людей!..»
И дальше хлынул такой мат, что я лишился языка.
А после всё устаканилось.
Нет, не сразу, разумеется, – в тот вечер (той ночью) мне пришлось-таки ретироваться, уж больно грубо и бессвязно со мной разговаривали. Но я знал, что вернусь, и знал, что меня пустят обратно. Так и случилось.
Не прошло и недели, как мы с Анастасией уже стояли на обочине шоссе, с энтузиазмом голосуя. Ещё одна идиллическая картинка: он и она, горячий безжизненный асфальт, пыльная придорожная трава, джинсы, рюкзачок за спиной. Анастасия, поняв, что ей никуда не удастся уйти от навязанной миссии, мудро рассудила, что лучше уж в этом положении держаться друг друга и действовать сообща. Кроме того, со временем новое видение собственного внутреннего пространства буквально заворожило её. Не могу сказать, что эта завороженность была приятной, но не было и сколько-то заметных душевных мук. Театральный институт был, конечно, забыт навсегда. Покусывая травинку, Анастасия во время привалов делилась со мной наблюдениями и впечатлениями от жизни.
«Ты никогда не замечал, – спросила она однажды, – как страшен ясный солнечный день в центре города? Когда тепло, и всюду зелень, и толпы людей вокруг метро? Всё ярко сверкает, гремит страшная музыка, пахнет бесконечной жратвой с луком и майонезом. Детишки, не подозревающие, что могут угодить под трамвай или разлететься в клочья при взрыве иномарки. Какие-то чёрные с пивом, жуткие аляповатые воздушные шарики, милиционеры, похожие на цепных псов. Оранжевые дворники, спортивные шаровары, короткие юбки. На меня, случалось, накатывал такой ужас, что я готова была бежать куда угодно. Но раньше я думала, что это у меня с непривычки, что я просто боюсь большого города. Теперь-то я знаю, что меня пугал маскарад».
«Над этим стоит подумать, – сказал я ей тогда и действительно, помнится, какое-то время размышлял, после чего сообщил следующее: – Ведь то, чего ты испугалась, считается полнокровной, кипучей жизнью – разве нет? Наверно, чтобы учуять истину, не обязательно находиться в большом городе. Ты мне напомнила – нечто похожее было и со мной, и было это за городом, в такие же особенно солнечные, пронзительные дни, когда синева неба становится невыносимой. Казалось бы – чем не жизнь? Ни тебе суеты, ни беготни. Бегают букашки, ползают козявки, плещет волна, шумят берёзы. Сколько народу бестолково умилилось, созерцая такие картины! В том числе многие неглупые люди – писатели, художники, философы. Их трагедия в том, что они не смещались. Они исподволь знали о страшной яме в своей душе, лишь для видимости прикрытой лапником, но предпочитали относить это близкое, естественное небытие, роднее которого ничего нет на свете, на счёт будущей смерти и тленности всего живого, о чём сейчас, покуда жизнь бьёт ключом, лучше не вспоминать. А между тем всё обстоит наоборот».
«Как это – наоборот?» – заинтересовалась Анастасия.
Ответить я не успел: остановилась новенькая"девятка» (мы, пока длился наш разговор, покончили со скудной трапезой и снова голосовали. Крестовый поход продолжался).
Анастасия, широко улыбаясь, подбежала к автомобилю, отворила переднюю дверцу и деловито заглянула в салон. Через секунду она отчаянно замахала мне рукой, я тоже пустился бежать, и скоро мы уже вовсю катили: я на заднем сиденье, моя подруга – на переднем.
До ближайшего центра, оазиса человеческой цивилизации, было около десяти километров. Я рассчитывал проехать не более восьми.
Шофёр попался неразговорчивый. Но он, видимо, надеялся слупить с нас больше, чем ему полагалось, поскольку молча сунул в щель кассету с записями песен отвратительного барда с жирным басом. Бард захрипел про корефанов, тёлок и ресторан. Анастасия расслабилась, показывая, что всё хорошо, пассажиры довольны. Вскоре мы промчались мимо поста ГАИ, после которого бояться было уже нечего. Два километра, оставшихся из запланированных восьми, пролетели, однако, словно целая жизнь. Я полез в карман, вынул охотничий нож и приставил к загривку шофёра.
«Тормози, – приказал я толстой, бурой от загара шее. – И – на обочину».
Он тормознул так резко, что лезвие едва не вошло ему под череп. Свернув, как я велел, он остановился и, не дожидаясь требований, сдавленно сообщил:
«Ребята, денег нет».
«Вы не бойтесь, – ответил я с искренним сочувствием. – Деньги нам не нужны».
Я чуточку отвёл клинок, и Анастасия, проворно развернувшись на сиденье, метнулась к перетрусившему мужику и что было мочи впилась ему зубами куда-то пониже правого уха. Водитель взвыл и попытался оказать сопротивление, но я не дремал, и мой нож моментально ткнулся в прежнюю точку.
«Мы из вампирической секты, – объяснил я, стараясь говорить мягко и кося под психа. – Это всё, мужик, больше мы тебе ничего не сделаем».
Шофёр держался за укушенное место.
«Заразу какую впрыснули? – хрипло спросил он. – СПИД? Сифон?»
«Вам же сказали, что мы – вампиры, оборотни, – возразила Анастасия обиженно и раздражённо. – Совершенно здоровые». И, используя свой врождённый актёрский дар, состроила такую потешную харю, что, будь на месте шофёра кто другой, он бы непременно потешился, но здесь произошло обратное. Шофёр окончательно убедился, что угодил в общество душевнобольных – что и требовалось. Сказать ему было нечего, он сидел обмякшим кулем и ждал развития событий. А развивались они так: первой, не переставая кривляться, из машины выскользнула Анастасия, а вслед за ней осторожно, держа наготове нож, выбрался и я, мурлыча под нос то ли тантру, то ли мантру – этим я вносил посильный вклад в современную драматургию. Неподалёку виднелась уютная роща, куда мы и рванули, рассчитывая пешком, окольными путями добраться оттуда до городка и обеспечить непрерывность эстафеты там. Водитель не решился на погоню. Более того – его машина осталась стоять, и сам он не вышел. Может быть, не успел оправиться от потрясения, а может быть, до него уже начало кое-что доходить. Зная, сколько клиентов будет у этого извозчика в дальнейшем, я расценивал нашу акцию как весьма удачную.
Но всё-таки, на всякий случай, следовало сохранять осторожность. Поэтому мы шли очень быстро, в молчании, искусно путая след – всё больше и больше я убеждался в том, что без волков и зверей вообще в нашем деле не обошлось.
Выйдя на просёлочную дорогу, мы шестым (или каким уже по счёту?) чувством узнали, что опасности нет. Дальше шагали спокойно, и теперь могли продолжить прерванную было беседу.
«Всё наоборот, – повторил я, кивая головой, уверенно. – Вот можешь ты мне ответить: чем расплачивается человек за свою жизнь?»
«Естественно, смертью», – ответила Анастасия. На ходу она вынула носовой платок и, послюнив его, принялась стирать с губ запекшуюся кровь.
«Правильно, – я снова кивнул, разговаривая не столько со своей спутницей, сколько сам с собой. – А чем же, в таком случае, расплатиться ему за смерть?»
«Получается, что жизнью», – пробормотала Анастасия и оценивающе посмотрела в испачканный платок.
«Да, возрождение начнётся отсюда, – молвил я задумчиво. – Из наших лесов, из наших краёв. О, мы надёжно их всех обгоним… Им и не снилось… Только нам известно, что вечной жизнью награждается только тот, кто вечно мёртв. Надо только понять это. И в этом – суть смещения: ведь там, внутри, на самом деле абсолютная пустота. Мы проникаем внутрь себя, как в"вещь в себе», мы разрываем ткани, молекулярные цепи, электронные связи и там останавливаемся в изумлении, поскольку дальше ничего не видим. Но там ничего и нет».
«Чем всё это закончится?» – спросила Анастасия.
«Что? – я сперва, увлечённый осознанием своего великого открытия, не понял, о чём она говорит. – А, ты про это… Так я не знаю. Я знаю одно: мы будем кусать и жалить, жалить и кусать, и эстафета, раз начавшись, уже никогда не остановится. А после, может быть, начнётся какой-нибудь новый этап. Хотя я с трудом представляю, каким станет это всеобщее обновление. Человек с его пустотой внутри ничего не может знать заранее. Мало ли чем она, пустота, заполнится? Меня лично всегда веселил пример, как ни странно, химика Менделеева. Таких примеров много, но этот уж слишком забавный. Ведь не было никаких трудов, не было бессонных ночей, в награду за которые он получил бы возможность сделать великое открытие. Нет! оно пришло во сне, само по себе. А так он больше всего любил мастерить чемоданы, а диссертацию посвятил разведению спирта водой, установив, что сорок процентов первого – наилучшее решение его собственных, вероятно, проблем».
«Не понимаю, при чём тут Менделеев», – заметила Анастасия.
Но я и сам не понимал. У меня уже чесались… ну, не скажешь же, что чесались зубы? и всё же они чесались, потому что подходило моё время пустить их в ход. Надо отметить, что эстафета практически полностью утратила связь с фазами луны; теперь я испытывал желание впиться в чью-то шею гораздо чаще, иногда по несколько раз на дню. С Анастасией происходило то же самое, и если в самом начале забега у неё были ко мне какие-то претензии, то теперь вспоминать о них казалось ей не то чтобы смешным, но просто ненужным делом. Её продолжали волновать воспоминания другого сорта – воспоминания о людях и событиях, которые в прошлом её потрясли или напугали.
«Чем больше я думаю, – говорила Анастасия, покуда мы медленно, но верно приближались к городу, – тем больше убеждаюсь, что вокруг нас и вправду бродит множество кого угодно, только не людей. Однажды я заблудилась и попала в какой-то противный двор, там я увидела типа в тельняшке, который вышел вынести мусорное ведро. Это был не человек. Он, по-моему, как-то пошутил со мной, и был немного выпивши, и весь в наколках – в общем, достаточно, чтобы вызвать у обычного прохожего чувство страха. Но я – теперь я точно знаю – испугалась не наколок и не пьяных наскоков. Он смотрел на меня не по-людски, а по-каковски – не могу сказать. Помню только его золотые зубы. А в другой раз дело было ранним утром. Я вышла из общаги, пошла – тоже дворами – к метро. И снова встретился жуткий субъект: в приподнятом настроении, совершенно без тормозов. Он шагнул ко мне, заставил остановиться и с непонятным нажимом спросил без всяких предисловий:«Нет, вы скажите – правда, это вкусно? " И показал на строительные леса. Что ты об этом думаешь?»
«А что мне думать? – я пожал плечами. – Возможно, существует много разных эстафет».
«Ага, – кивнула Анастасия и замолчала. Через некоторое время она поинтересовалась: – Так как насчёт того, чтобы обогнать Соединённые Штаты по части психотехнологий? Цели и задачи остаются прежними?»
Я вспомнил загорелый затылок водителя и ничего не ответил. Сказать по правде, я утратил интерес к теоретическим основам эстафеты. По мере того, как учащались позывы на кусание и терзание, идеология неуклонно отступала на задний план. Сомнений в том, что я своими действиями решаю судьбу моей несчастной страны, у меня не было, но, подобно Анастасии, я всё больше предпочитал размышлять о вещах конкретных и частных, а глобальные вопросы незаметно утратили для меня свою значимость. Я даже не заметил, когда это случилось. Может быть, неделю назад. Может быть, два дня или два часа.
Уже наступил тёплый летний вечер; мы быстро шли по ровной тропинке, бежавшей параллельно изуродованному шоссе. Начали попадаться первые постройки; вскоре деревянных домов стало меньше, их принялись теснить карликовые, средневековые якобы замки из красного и белого кирпича. Нас обогнал, тарахтя, засыпающий пыльный"Икарус», а сразу за поворотом обнаружился, не скрытый более соснами, праздно стоящий подъёмный край. Мы вступили в городские пределы.
Новостройки в этом поселении казались болезненной сыпью на коже сказочного существа, которое впитало в себя сонный помещичий быт девятнадцатого века и дикий областной коммунизм. Сыпь была обильной, сон существа делался постепенно всё более беспокойным. Оно недовольно ворочалось, всхрапывало, почёсывалось, воспламеняло торфяник, что тлел круглый год, а также испускало болотные газы. Нам нужно было позаботиться о ночлеге, но мы не позаботились. Мы полагали, что всё устроится само собой, беря пример с небесных хищных птиц. И для начала завернули на привокзальный рынок.
Разумеется, на рынке тоже царило затишье. Не могло быть и речи о том, чтобы прямо здесь напасть на кого-либо из продавцов и покупателей, для этого нам стоило навестить мирные, беспечные палисадники. Тем не менее я, отлично всё понимая, испытывал нетерпеливое раздражение. Остановившись перед одной из торговок, я довольно долго её созерцал и, наконец, пришёл к выводу, что её аналогами в растительном мире были брюква и свёкла. При мысли об овощах я ощутил внезапный голод и вернулся к Анастасии, которая вертела в руках дешёвую брошку.
«Надо перекусить», – я обратился к ней без всякой задней мысли, подразумевая насыщение в одном из местных кафе. Она недоумевающе улыбнулась – дескать, надо – что тут говорить? и так понятно. Меня поразило, сколь радикально поменялись наши пищевые приоритеты, поскольку было очевидно, что моя подруга подумала совсем о другом.
«Я говорю об обычной еде», – уточнил я сдержанно. На лице Анастасии написалось секундное непонимание, но вот, в конце концов, дошло, и она согласно кивнула. Я порылся в карманах, вынул деньги, сосчитал. Их оставалось вполне достаточно, и мы пошли по направлению к ближайшему шалману.
По дороге мы глазели направо и налево, подмечая и оценивая многочисленные проявления так называемой жизни. Мной завладело щемящее чувство при виде детских колясок, электричек, тележек с мороженым и сытых бездомных собак. Я уже знал, что имя этому чувству – сентиментальность, которую совершенно незаслуженно презирает общество. Ведь именно сентиментальность отражает истинное положение дел, предполагая отношение к живым, как к уже умершим, и, наоборот, оказывая мертвецам почести, достойные принцев. Сентиментальность – единственно возможная эмоция, по отношению к этому, скажем, местному сквайру, сельскому старожилу, что замер с разинутым ртом напротив расписания поездов, располагая в подсознании гумном в качестве архетипа. Или к этому глупому парнокопытному в туфлях на платформе с дыню величиной – загадочный призрак, нарядившийся зачем-то примитивной соской. Может быть, укусить? Но я пока ещё имел в себе силы сдерживаться, и мы с Анастасией прошли мимо.
Когда до кафе осталось не более ста метров, я шепнул:
«Расходимся».
Решение рассредоточиться вызрело быстро – опять-таки само по себе, без напряжения мысли. Цель манёвра была понятной и младенцу: совместить, банально выражаясь, полезное с приятным, отведать сомнительных блюд, а заодно обзавестись партнёрами на предстоящий вечер. Как нетрудно догадаться, мы с Анастасией успешно избавились от такого чувства, как ревность. Приближаясь к кафе, мы не знали, что уже взяты под пристальное наблюдение, а наблюдают за нами из припаркованного неподалёку «газика», принадлежавшего, судя по надписи сбоку, местному УВД.
Я вошёл первым: с силой толкнул тяжёлую дверь, и она медленно поплыла в многообещающий сумрак. Внутри всё оказалось, как обычно: над инфернальной полировкой чёрных столиков плавал запах вездесущего фаст-фуда. Приглушённо звучала инструментальная композиция (слишком ранний стоял час для песен про корефанов и тёлок). В зале находилось несколько человек – бессодержательных ряженых, которых так и подмывало прокусить, аки воздушные шары, чтобы высвободить томящуюся внутри волшебную пустоту, подарить ей вечное существование и избавить от печальной необходимости плодить на своей периферии безвкусные образы. Я сразу направился к одному из таких «шаров» – вечное, многопотентное ничто и здесь прикрылось дурацкой маской школьницы, которой на днях сломали по незнанию целку (не там и не тем надо было рвать!) и которая после этого явилась сюда в поисках дальнейших приключений. Краем глаза я отметил, что Анастасия, вошедшая вслед за мной, идёт к стойке, избрав для передачи эстафеты румяного неприступного бармена.
«Позволите? " – спросив у школьницы разрешения сесть, я тут же сел напротив, не дожидаясь этого разрешения и абсолютно в нём не нуждаясь.
Девица прекратила своё идиотское сосание, выпустила изо рта соломинку и ошарашенно уставилась на меня. Я вскинул брови, изображая галантное удивление:
«Что-нибудь не так?»
«А вы нездешний? " – спросила девица с опаской, не поддающейся логическому объяснению.
«Да, – ответил я легко и откинулся на спинку кресла. – Я приехал издалека. Путешествую автостопом. Не приходилось?»
Та, не говоря ни слова, покачала головой и смотрела на меня с прежним выражением на лице.
«Вас угостить?» – произнося эти слова, я невольно вспомнил первую встречу с Анастасией, и в душу мне закралось намерение повторить свои действия с точностью до мелочей. Разница была лишь в том, что тогда, за столиком летнего кафе, я не отдавал себе отчёта в происходящем. Но эта разница не значила ровным счётом ничего. Я считал, что того, что стало известно Анастасии, достаточно для самостоятельного продолжения эстафеты, и, исчезни она сию секунду, это нисколько меня не тронет.
«Вы знаете, как у нас принято? " – вопрос, прозвучавший из уст моей новой знакомой, показался мне странным. Сказать по правде, я вообще не понял, о чём она говорит.
«У нас такой порядок, – сказала девица с ноткой победного, зловещего превосходства. – Общий расклад: человек был, человек пропал, человека нашли. А наш расклад – человека не было, человек появился, человека не стало».
«Очень интересно, – отозвался я, и мне действительно стало интересно. – Нельзя ли поясней?»
«Можно», – послышалось у меня из-за спины. Я полуобернулся и увидел, что рядом мается детина в милицейской форме.
«Старший оперуполномоченный Уестественко, – детина махнул рукой, указывая на милицейскую кепочку. Это, по-видимому, должно было означать, что он мне козырнул. – Пришлый?»
Я пожал плечами и подумал, что обычно в таких случаях пользуются словом «приезжий».
«Да, я нездешний», – сказал я вежливо и кротко.
«Документы попрошу», – Уестественко протянул ладонь. Я отдал ему паспорт, и оперуполномоченный, даже в него не заглянув, отправил документ к себе в карман. Тут раздался ужасный, пронзительный визг. Визжали возле стойки; я увидел, как два пассажира из милицейского"газика» крутят руки Анастасии и тащат её к выходу. Бармен с довольным лицом наблюдал за сценой. Анастасия со змеиной ловкостью изогнулась и впилась зубами в запястье одного из сержантов; второй схватил её за волосы, давно уже не белые, а пегие, и оторвал от напарника, потом съездил ладонью по глазам.
Уестественко кашлянул и взял меня за плечо.
«Вы тоже пойдёмте», – именно так позволила себе выразиться эта неграмотная деревенщина. Я с сожалением подумал о творческой неудаче того вакуума, что таился под мундиром и создал столь непривлекательную, тупую персону. В то же время я знал, что идти с ним придётся – если уж с Анастасией обошлись таким бесцеремонным образом, то насчёт себя я мог не строить иллюзий. Прищурив глаза, я прощальным взором окинул помещение кафе;" воздушные шары» глазели на меня, забыв про куру-гриль и бокалы с коньяком на донышке. На миг я прикрыл глаза полностью, воображая земной шар с континентами и океанами – вот кого неплохо было бы продырявить, чтобы раз и навсегда покончить с этими назойливыми неясностями, с этими утомительными странствиями… Меня грубо подтолкнули, я встал и пошёл.
Городок был мал, да удал: в нём была своя собственная тюрьма.
Судя по разговору, который состоялся у нас с Уестественко, мне недолго придётся в ней находиться.
Он привёз меня в дежурную часть, где на протяжении трёх часов оформлял разнообразные бумаги. Потом, облегчённо вздохнув, завёл в какую-то каморку и пригласил посидеть на стуле. Я попросил разрешения закурить, возражений не последовало. Тут какой-то хорёк сунулся в дверь, зыркнул в мою сторону и заметил испуганным шёпотом:
«Божий дар, товарищ лейтенант! Предназначение!»
«Ну и что, что Божий дар? – огрызнулся Уестественко. – Ходит и кусается!»
Шептун отпрянул и аккуратно притворил дверь. Я повнимательнее, исподлобья взглянул на моего тюремщика.
«Выходит, вы знаете, – молвил я, и в тоне моём сквозило недоверие. – Откуда же?»
«Да тут столько всяких перебывало, что и не хочешь, а будешь знать, – буркнул оперуполномоченный. – Когда прицельно ищешь пришлых, поневоле начинаешь вникать».
Он уселся за бедняцкий стол, сунул в рот сигарету.
«Что это у вас за история с пришлыми? " – спросил я не без высокомерия. Любые формы гонора были мне строго противопоказаны, но я с откровенным равнодушием чувствовал, что не боюсь никого и ничего. Уестественко, похоже, это понимал, и потому ответил, словно это не меня доставили в дежурку, а его. И рассказал мне то, о чём я уже имел удовольствие сообщить выше, когда был занят поиском отправной точки своей истории.
«И показатели у нас совсем не плохие, – сказал Уестественко в заключение. – Понятное дело, без помощи граждан не обходится. Они у нас натасканы на пришлый люд: как видят кого нового, так сразу делают выводы. И ставят в известность нас. Так что и рук, случается, не хватает».
«Почему?» – спросил я, предчувствуя ответ.
«Что – почему?»
«Почему они ставят вас в известность?»
«Эстафета, – ответил мне Уестественко и подмигнул. – Думал, ты монополист? Напрасно. Так что на прощание могу тебя утешить: всё будет по высшему разряду. Ситуация под контролем, и дело в надёжных руках».
… Вскоре, когда стало ясно, что говорить больше не о чем, наделённые властью призраки – те же"шары» – отвезли меня в камеру. Про Анастасию мне ничего не удалось узнать, но я догадывался, что её постигла такая же участь. Оставшись один, я, за неимением лучшего занятия, предался воспоминаниям, а также поверхностному анализу, поскольку не чувствовал себя способным на глубокий. Отчаянно хочется вцепиться в чью-то шею или, на худой конец, в то же запястье, но этой возможности я лишён – похоже, что навсегда. Но одна мысль меня всё-таки согревает – точнее, не мысль, а бесследное исчезновение жалости к пленённой, обречённой на кукольную жизнь вечности. Без этой жалости чувствуешь себя гораздо легче, и даже наполняешься радостью, когда вспомнишь, что судьбы мира не будут отданы на откуп произволу, и дело так или иначе будет делаться, а кто уж там и как передаёт товарищу палочку – не самое главное. В конце-то концов.
© апрель – май 1999
Я хочу снять пиджак
Я всегда получал, что хотел.
Вот как было однажды: я надел теплый, толстый пиджак в елочку и отправился по делам. Через десять минут мне стало ужасно жарко, я вспотел. Но все-таки шел, как был, в пиджаке.
Наконец, я решил его снять. Даже президенты снимают галстуки! И пиджаки. Живо представив, как я пойду себе в белой рубашке с короткими рукавчиками, а летний ветерок начнет выхолажвать все, что нагрелось в пиджаке, я пришел в восторг. И снял пиджак.
И тут же подумал: вот же дело! хочу – и готово. Стало так здорово, что зачесался лоб, и с каждым шагом зуд усиливался, пока не сделался нестерпимым. Я свернул в подворотню. После тщательного обследования до меня дошло, что, судя по всему, у меня проклевывается третий глаз. И правда, это был он. Я с ним здорово намучился.
Дополнительное око портит лицо. Душа облагораживается, но к вечеру мне пришлось начесать челочку. Вышло сносно, и я, приняв успокоительное, лег спать.
На следующее утро глаз прорезался до конца, и я с удовольствием рассматривал в зеркале голубую радужку. Два старых глаза у меня зеленые, и я радовался разнообразию. Глаз смотрел поверх меня и не мигал, потому что ему было нечем.
Я порылся в кладовке и нашел шерстяную шапочку. В ней, конечно, я буду выглядеть не очень выгодно – в разгар-то лета! Но все-таки шапочка лучше, чем ничего. Я натяну ее на лоб и буду так ходить по моим делам, а дома – снимать. Глазу придется несладко, шапочка натрет яблоко, и вообще он пересохнет. Но может быть, и нет. Я не сразу понял, что третий глаз не умеет плакать и не нуждается в добавочном увлажнении. Он не злой и не добрый, прекрасно переносит зной и стужу, но вот соринки, к сожалению, в него попадают так же, как в обычные глаза. Особенно, если елозит шапочка.
Как-то раз я обратился к своей подружке с просьбой вылизнуть мне соринку, как это принято у близких людей, и даже заранее поблагодарил за содержащийся в слюне целительный лизоцим, но она сбежала.
Я после этого долго закапывал в глаз альбуцид.
Этот случай – исключение. Я не так глуп, чтобы кому-то сказать, потому что запрут.
Шапочка раздражала слизистую и порождала косые взгляды, а глаз требовал маскировки, и я поочередно отверг темное очко, пиратскую повязку и бинт. Наконец, я приобрел широкополую шляпу на два размера больше, которую можно было нахлобучить по самые брови. Под шляпой образовывался небольшой зазор, и глаз мог дышать и разглядывать подкладку. Он больше не травмировался.
Потом я сообразил, что вот уже четыре недели являюсь Иисусом Христом, Магометом, Гаутамой Буддой, Аллахом и Иеговой в одном лице, и даже кем-то еще, но кем именно, я не разобрал. А мой город окончательно перестал быть Колыбелью Революции и превратился в Рождественские Ясли. Оказалось, что я Маленький Бог, который, тем не менее, может все в отведенной ему вселенной. Эта вселенная не такая уж маленькая и вмещает все, о чем только может помыслить человек, и много больше – то, что он повадился называть Неизвестным и Абсолютным.
Это, разумеется, еще не все, что есть на свете, но остального человеку вообще не понять.
Я сделался прост, как три рубля, и еще как дитя. Поэт по фамилии Пастернак не понимал, что неслыханная простота не есть ересь. Наоборот.
Я давно подозревал, что мир хорош.
Мне стало ясно, что вокруг выходило по-моему лишь оттого, что я этого хотел. В конце концов, даже Захер-Мазох развился на житиях святых, которые он читал под одеялом с фонариком.
А я-то недоумевал: отчего вокруг так замечательно? Теперь я понял. Никаких недочетов! Кто осмелится мне возразить? Сначала вынь бревно из своего третьего глаза. Как вынешь – изволь, возражай на мою соломинку.
Помню, как вечером я утучнился обильной трапезой, посмотрел новости и вновь поразился, до чего складно идут дела.
Например, в Казанский Собор прибыло новое Сияние весом сто семьдесят килограммов и три с половиной метра в диаметре.
Разбился вертолет с президентом Соединенных Штатов. Я мигнул, и его не стало.
На Московском Пивном фестивале разгулялся только что выбранный Воевода Хмель. Вот бы кого на царство! Потом, все потом. Пока что я сидел и забавлялся, переключая каналы. По одной программе шла таблица умножения, по другой – Менделеева.
По третьей показывали эротический дрочиллер. Сплошная гармония!
Сперва меня удивляло, почему мои желания исполняются загодя – до того, как я чего-нибудь захочу. Но после я догадался, что хочу этого незаметно, бессознательно, в естественной божественной потенции, и мысль моя сразу же воплощается.
Конечно, в этом было маленькое неудобство, но что я мог сделать с угодливым и послушным миром?
Я набросал кое-какие мысли, подробно описал свою историю и, ничем не рискуя, отнес в журнал. Мне обещали, что перешлют мой отчет в газету «Аномалия». Я увидел, что это хорошо.
Я буду тайно бродить среди людей, меняя пиджаки и шляпы, в нирваных носках; буду заниматься благоустройством человеческого общежития. Хотя, казалось бы, куда благоустраивать? На углу продают свежий хрычин. На базаре, если верить ценнику, есть «картофля молодая» и «ножки свинное». В плакате с рекламой кетчупа «пикадор» для пущей вкусности закрашены две средние буквы. Школьный буфет, в котором я вот уже десять лет маскировался под разнорабочего, ломился от пирожков «октябренок». Мир был чудесен, и я жалел об одном: о смиренной невидимости добрых слуг, которые на лету схватывали мои помыслы.
Раз в неделю я испытывал экстаз в благоговейной позе.
Однажды я, как мудрец, усмеялся печенью, прежде чем надкусить.
В другой раз меня, повинуясь моей невысказанной воле, уволили из школьного буфета, обвинив в каком-то несоответствии. Меня! Они не посчитались даже с тем, что я победил в их же конкурсе «Человек Года», в номинации «Человек Слова и Дела», я получил тогда призы: ирис и папоротник в маленьком букете, грамоту и брелочек-иконку «Св. Илия Пророк».
Разумеется, это оскорбление было мной предусмотрено. Должен же я разряжать созидательный гнев! Это верно, что я лично инструктировал гурий в райских кущах. Но верно и то, что я заключил – не помню только, куда – Левиафана. Вечером завхоз сломала ногу, и мне было отмщение.
А потом потянулись первые динозавры.
Один попался мне на улице, и я решил, что это рекламный трюк. Но позже узнал из новостей, что нет, не трюк, в городе действительно появились ящеры, и никто понятия не имел, откуда они взялись.
Когда выяснилось, что одновременно с их появлением начались исчезновения, но только уже людей, поднялась паника.
Всем было ясно, что динозавры жрут горожан.
Среди них водились разные, но не самые из самых. Встречались, в основном, протоцератопсы, птеранодоны и диплодоки. Тираннозавры считались редкостью.
Чудовища обнаруживались в учреждениях и частных квартирах, которые только что были заняты несчастными жертвами.
Когда я секретно посетил жакт, меня встретили рыком и неуклюжей возней. Столы и стулья были разломаны, дверь висела на петлях, а на лестничной площадке постукивал хвост, который не поместился в конторе.
На ящеров устроили охоту, но те оказались очень ловкими, несмотря на значительный рост (а росли они быстро). Они, вероятно, уходили проходными дворами и прятались в подземных коммуникациях. Это было просто удивительно, потому что ни один из них не смог бы протиснуться в люк.
Я знал, что дело во мне, но никак не мог разобраться в своих желаниях.
Однажды ко мне явились мои Чоханы-Будды. Это были полубожественные сущности типа архангелов, служившие проводниками моей воли.
Я отдыхал в кресле, когда они пришли.
Получив дозволение говорить, Чоханы-Будды сказали мне, что они, вообще-то, прилетели к нам с других планет Солнечной Системы. Они объяснили, что являются специальными представителями этих планет, по одному от Меркурия, Сатурна, Юпитера, и так далее. Я удивился, потому что напрочь забыл об этом, видимо, очень давнем своем замысле.
Не показывая моего замешательства, я спросил, что им нужно.
Чоханы-Будды известили меня, что жители подведомственных им, а стало быть, и мне, планет, давным-давно использовали Землю под ферму. Это был сущий Эдем. Они разводили крупных ящеров, чтобы в дальнейшем получать из них лекарственные препараты и пищевые добавки. Еще из них делали кошельки и, насколько я понял, какие-то одежды. Но много лет назад стряслась беда: все поголовье заразилось неизвестным космическим вирусом, и динозавры начали превращаться в людей. Солнечная Система понесла огромные убытки. Теперь Чоханы-Будды нашли от этой болезни эффективное средство и прибыли к нам с оздоровительными намерениями. По их словам выходило, что никто из людей не исчезал; они просто принимали свой природный облик.
Я осведомился, как же быть с Анупападака. Они снисходительно улыбнулись.
И я вдруг понял, что так и есть. И это было славно задумано. В сердце я давно уже хотел стать динозавром. Поэтому верное воинство спустилось с неба, спеша исполнить мой невысказанный приказ.
Чоханы-Будды рычитативом заявили, что прямо сейчас заберут меня с собой.
Мог ли я противиться Себе?
В последний момент мне ни с того, ни с сего захотелось покарать Чоханов-Будд, но я не успел.
© сентябрь 2001
Небесный летающий Китай
рассказ-сновидение
…Ночью мне привиделся странный трамвай. Следуя по маршруту, он заезжал в один старый дом и там кружил по этажам; поднимался вверх, как лифт, вертикально, рыло задравши.
А я убежал из этого дома с правозащитного митинга. Там были какие-то уж очень отмороженные правозащитники, можно было и схлопотать по лицу. Я сбежал, почему-то не вполне одетый, и сел в трамвай, а он привез меня обратно в дом, поездил по митингу, вознесся в четвертый этаж и там застрял в окне с видом на черемуху. Мгновением позже я ехал в полупустом маршрутном такси, стараясь не глядеть на шофера, который поначалу был приветлив, но после, когда настало время трогаться, а пассажиров набралось с гулькин хрен, смотрелся удивительно злющим чертом. Я уверен, что он искренне нас ненавидел – всех шестерых. Потом, когда он притормозил у светофора, рядом застыл троллейбус, двери которого хрустнули вдруг, и на меня вывалился зоосад.
Я выпал из одеяла; было еще темно, нужно было успеть записать все эти важные вещи; они прилипали к задуманному накануне – еще не ясно было, что к чему и как оно будет выглядеть в итоге, но замысел был простенький: никакой безысходности под конец. Ведь часто читаешь о добром – с него начинается, но все придумано с единственной целью: распахнуть ворота перед огромной ядовитой тучей. Мне хотелось написать наоборот: пускай трупоедство переместится в начало, а в конце воссияет свет. «Мы будем, мы будем, мы будем любить друг друга! – воскликнули они и пошли, обнявшись».
…Наскоро записав ночное, я безнадежно истощился, такое случается. День задохнулся в объятиях равнодушной ерунды, вечером я маялся в гостях. Делать там было нечего, я жил без этих людей много лет и легко бы обошелся без них дальше; никто не запоминался; тени, зашифрованные скучным шифром, запароленные примитивными паролями из собственных имен; тени пьющие, тени качающиеся в ленивых танцах. Одна такая тень стала Истоминым; Истомин пошел вон из полутемной комнаты, походка у него была журавлиная, лысеющая голова с хохолком чуть откинута, плечи расправлены, грудь колесом. Я вышел следом; Истомин уселся на подоконник, протянул мне пачку. Я отказался, предпочитая свои.
«Как оно?» – спросил я, глядя мимо, на зыбкие вечерние огни за окном.
Истомин изменился. Он выглядел веселым и спокойным, я знал его прежде злым и завистливым, хорошо помнил, как он поджимает тонкие губы. Мы просидели за одной партой десять лет, и он ревниво следил за каждым моим успехом, вплоть до ничтожного; когда он обошел меня по всем статьям, он продолжал оглядываться, проверяя, где я плетусь, и вовсе не казался довольным, ему было мало, он смутно подозревал, что ничего не добился, оставив меня позади. Но сейчас, когда он восседал на подоконнике, обхватив колено руками, я не чувствовал в нем былой недоброжелательности.
«Я служить поступил, – Истомин дружески подмигнул. – Попал в струю, очень выгодная кампания. Сразу дали майора, а служить всего три месяца. И свободен на всю оставшуюся».
«Ты подался в войска? – Я удивился и не скрывал этого, Истомин боялся казармы, ненавидел погоны. – Майором, три месяца? Ничего об этом не знаю, что за синекура?»
«Представь себе. Мало кто знает. Мне подсказали, я побежал. Все равно заберут когда-нибудь, так лучше я сейчас отстреляюсь. Это какой-то особенный призыв, только в этом году. Я даже форму не надел ни разу, живу дома, никто не догадывается, что я под ружьем. Рекомендую, подключайся».
«Кому мы нужны? Мы разменяли пятый десяток…»
«Самому должно быть смешно. Откуда в армии логика?»
Он легко соскочил с подоконника, хлопнул меня по плечу, чего раньше за ним тоже не водилось. Я молча смотрел ему в спину; ни с кем не прощаясь, Истомин прихватил шляпу и плащ, вкрадчиво хрупнула входная дверь. Я тоже не любил военных, Истомин это знал. Мне были известны случаи, когда повестки приходили покойникам и новорожденным; если задача поставлена, то пятый десяток не спасет.
Я ушел через полминуты, провожаемый легким ароматом анаши; одевался уже на лестнице, мне не хотелось упустить Истомина. Догонять его я не думал, лучше было следовать по пятам. Чего я от этого ждал, оставалось загадкой; мне почему-то казалось, что он, невзирая на поздний час, направился в тот самый военкомат, общий у нас. Я уже принял решение последовать его примеру, запрыгнуть в тронувшийся поезд; к чему я хотел приспособить самого Истомина, зачем собрался его преследовать, я не знал. С военкоматом я мог бы справиться без него; Истомин, словно почувствовав свою ненужность, исчез за поворотом. Я перешел на бег, свернул и не увидел его. Здание военкомата находилось в трех кварталах от меня; оно уверенно втиснулось между двумя жилыми домами, напоминая самоуверенного подвыпившего прапорщика, который уселся в вагоне метро, имея слева и справа гражданских снобов из гопоты, есть такая особенная порода, привыкшая ездить с широко разведенными коленями. Здание чувствовало себя непринужденно, как тот же прапорщик в обществе новобранцев. Оно могло без усилий всосать в себя содержимое соседних строений, от младенцев до без пяти минут трупов.
Время было не приемное, хотя я заметил, что вокруг светлее, чем полагается. И людно, как днем; странно было бы удивляться, что меня не замечают, это общее место, шаблон – писать, что вот, дескать, мимо текут людские потоки, и никому-то нет до тебя дела; сейчас, однако, я испытывал ощущение, будто меня не замечают сильнее, чем обычно, меня вообще не видят. Я толкнул дверь, вошел.
Похоже, что я двигался с закрытыми глазами, не запомнил ни лестниц, ни дежурных; наверное, мне был заранее известен маршрут, я очень скоро попал, куда нужно.
В небольшой комнате, освещенной светом настольной лампы, царили желтые и зеленые краски. Ничего красного вопреки ожиданиям. За столом сидели трое – Истомин, облегченно вздохнувший, а рядом – Наташка и Воробьев. Когда мы были школьниками, их парта была впереди нашей с Истоминым. В глубине помещения виднелась еще одна дверь, и она бесшумно распахнулась; к столу шагнул начальник Генштаба, которого я сразу узнал, он часто мелькал в теленовостях, пока его не погнали со службы за какую-то коррупцию и состояние здоровья, в связи с переходом на другую работу. Я и фамилию припомнил: Дроздов; потом решил, что ошибся, но оставался уверен в ее птичьих корнях.
Он сразу дал понять, что все подстроено заранее.
«Ты последний, – сказал Дроздов, тяжело усаживаясь за стол. – Мы давно тебя ждали»,
Я вдруг почувствовал, что мне искренне рады и видят во мне не знаю, кого – блудного сына, или кого попроще, овцу, тоже заблудшую и долго скитавшуюся, но вот спасенную в последний момент. Истомин, Воробьев и Наташка с трудом сдерживали довольные улыбки; Истомин при этом выглядел материальнее остальных – Дроздов, впрочем, тоже.
«Мы все теперь не такие, мы другие», – сказал Дроздов.
И это я тоже внезапно понял. Все они находились где-то далеко, даже нет – они большей частью пребывали в некоем ином месте, до меня же были вынуждены нисходить, и это им давалось легко, хотя и тяготило, их словно тянуло прочь магнитными, что ли, потоками, и приходилось прилагать усилия, чтобы усидеть в моем обществе, но они хорошо подготовились, натренировались, и теперь почти не замечают, что заняты тяжким трудом, оставаясь со мной; на них что-то вроде вериг, к которым со временем привыкаешь, как ко всему неприятному.
«Привыкнешь, нормально все будет», – подал голос Истомин. Это прозвучало участливо, беспечно и уверенно одновременно. Да, он здорово изменился. Я не узнавал его.
Мне предстояла, как я понял, инициация, а это всегда – преображение. Более того: меня, похоже, пригласили с корабля на бал, я попадал в руководящее ядро особо посвященных. Им не хватало меня для комплекта, я был недостающим звеном; когда я к ним присоединюсь, что-то произойдет, что-то заработает в полную силу. Три месяца службы, майор, потом свободен, как бы не так. Это навсегда.
«Мне завтра ребенка забирать из школы, – почему-то я счел уместным предупредить об этом. В предупреждении, однако, не слышалось жести; скорее, у меня вырвалось нечто жалобное. Я сорвался: – Неужели мы не увидимся?»
«Да вы уже три месяца не виделись», – отмахнулся Дроздов.
Я поверил, что так оно и есть. Я провел здесь три месяца, за этим столом. Нечего было ходить вокруг да около, я спросил без обиняков:
«Могут убить?»
Я понятия не имел, кто может это сделать и кому мы противостоим, кто мы такие и чем занимаемся, однако знал, что спрашиваю по делу. Дроздов не удивился, он вздохнул со словами:
«Могут убить меня, вот в чем беда».
И это тоже было каким-то образом очевидно. На плечах Дроздова лежал тяжкий груз. Ответив мне, Дроздов, как принято об этом писать, мгновенно состарился, и я увидел, насколько он вымотался.
«Я общий отец», – добавил он.
У меня не было в этом сомнений. Я сразу сообразил, что, лишившись отца, неустановленные мы окажемся обезглавленными. И даже хуже: отец был сродни пчелиной матке. Это будет трагедия, конец всему. Без него нас разорвет вакуум.
Мы вышли из комнаты, и дальше потянулись бессчетные этажи, все глубже забиравшие под землю. Я не запомнил, пользовались мы лифтом; комнаты и коридоры чередовались, мы опускались вниз. Везде было много людей, больше женщин; одетые кое-как, в каком-то домашнем белье, в белых косынках, они занимались не поймешь чем – вроде бы и ничем, но выглядели крайне занятыми. Мы обращались к ним с чем-то, они отвечали; я заметил, что говорят они как будто на иностранном языке – владеют им в совершенстве и никакого акцента, но это чужой для них язык. Им вообще чужд язык, родной в том числе. Они словно опускались до моего уровня, с легким вздохом сожаления, но держались терпеливо и вежливо.
«Все не так, знаешь ли», – пояснил Дроздов. Может быть, Истомин.
И это было очевидно. Все эти люди куда-то вышли. Новая ступень эволюции – это было бы слишком пресно. Их вынесло в некое другое место, и они целиком пребывают там, взирая на прошлое через стекло. Бывают такие «однонаправленные» стекла: ты видишь, а тебя – нет; эти же условные стекла пронизывались не взглядом, а самим присутствием, но тоже лишь в одну сторону.
«Когда ты изменишься, ты поймешь», – сказала Наташка.
Они выказывали вежливое сочувствие, казавшееся дежурным и отчасти скучающим; между ними все было решено. Растолковывать, что же такое наступит, было так же бессмысленно, как расписывать загробную жизнь. Я строил глупые гипотезы: возможно, они переселились в какой-нибудь аналоговый мир, или им открылась закулисная аналоговая реальность, где причины и следствия отброшены за их ограниченностью и выбрано много большее. Взять созвездие и характер – мы знаем только, что они связаны, но не понимаем, как; в новом мире явление делается ручным, им можно пользоваться, как ложкой или вилкой, само же понятие механизма теряет смысл за ненадобностью; смысла в обычном понимании нет вообще. Символы сновидения, непонятным и неожиданным образом означающие те или иные привычные вещи; совпадения, выглядящие необъяснимыми – все это суть обыденности зазеркалья; с ними управляются автоматически, применяя врожденные, ранее спавшие способности. Может быть, эти способности, напротив, приобретаются. Я стану таким же, мне теперь никуда не деться, и никто не говорит мне, что нужно для этого сделать. Что-нибудь проглотить? уснуть? прооперироваться? улечься под научно-фантастический луч? сдохнуть?
Никто не говорит мне и того, что станет лучше. Станет иначе.
Дроздов, угадывая мои мысли, произнес:
«Никогда не нужно спрашивать, зачем. Мы вынуждены делать то-то и то-то, держать это, – Дроздов сделал неопределенный жест, охватывая все вокруг, – в узде, в противном случае нас сомнут».
«Кто же наши противники, чего они хотят?» – Мне чудилось, что если я это узнаю, все встанет на свои места.
Отец думал о чем-то своем, но ответил:
«Ты не можешь узнать всего. Каждый довольствуется лишь толикой, отведенной ему для действий. Я скажу лишь, что цель вашей группы – платформа „Небесный Летающий Китай“».
Читать бесплатно другие книги:
