Небесный летающий Китай (сборник) Смирнов Алексей
В образовавшуюся дыру провалился здоровенный башмак: весь в нечистотах, с обкусанными шнурками.
– Приплыли, – сказал Михайла Потапыч, поспешно снимая со стола бутылку, чтобы не дай бог. – Эй!
Мишутка полез под стол. Настасья Петровна подбоченилась:
– Вот те раз, – протянула она. – Не иначе, кто-то рассердился и топнул.
Башмак отчаянно бился в отверстии. Наслоения отваливались крупными пластами и падали на скатерть. Михайла Потапыч пошел за шваброй, чтобы колотить в потолок.
– Там старушка живет, – подал голос Мишутка. Он осмелел и высунулся из-под скатерти.
– Какая же это старушка, – с сомнением молвила Настасья Петровна. Задрав голову, она подслеповато щурилась.
Михайла Потапыч, благоухая вечерним спиртом, вернулся со шваброй в руках. Он сдвинул стол, остановился под башмаком и стал выбирать участок понадежнее, для удара.
– Это кто-то чужой, – Настасья Петровна придержала его за плечо. – Забрался в квартиру и провалился. Сходи, позвони.
– Папочка, не ходи! – закричал Мишутка. – Он тебя застрелит!
– Ну, сейчас, – буркнул Михайла Потапыч, положил швабру поперек стола и вышел из комнаты. Башмак елозил, уничтожая побелку носком.
– Хорош хулиганить! – крикнула Настасья Петровна. – Ты посмотри, что наделал!
Красная и разгневанная, она качнулась. Налила себе полстакана и выпила, не отрывая глаз от башмака.
– Надо в милицию позвонить, – догадался Мишутка. Он уже полностью вылез и перебрался в дальний угол гостиной – на всякий случай.
– Я тебе позвоню, – рыкнула мама. – Старушка в больнице, – вспомнила она вдруг. – Отравилась выпечкой. Скорее всего, в квартире вор.
– Или серый волк, – согласился Мишутка.
Вошел озабоченный Михайла Потапыч.
– Никто не открывает, – сказал он мрачно. – И дверь заперта.
– В милицию звони! – не унимался малыш.
– Ну да, конечно, – саркастически хмыкнул тот. – Мы тут кривые сидим, а милиция приедет. Нет уж, мы сами попробуем.
– Надо бы в домоуправление, – Настасья Петровна уселась на диван и несколько непоследовательно включила фигурное катание.
– Там давно никого нет. Ночь скоро, – Михайла Потапыч ударил шваброй в потолок. – Эй! Гражданин хороший! Убери свою ногу!
Башмак провернулся по часовой стрелке и беспомощно замер.
– Надо его чем-нибудь, – сказала Настасья Петровна, следя за оценками: шесть-ноль, шесть-ноль, шесть-ноль.
– Ну так разуй его, гада! – Михайла Потапыч взял скатерть за углы и сгреб со стола единым узлом, вместе с посудой. Потом налил себе и выпил, успокаиваясь с каждым глотком. – Ты мне ремонт сделаешь, – пообещал он башмаку.
Настасья Петровна принесла тряпку, придвинула стул.
– Может, расковырять дырку побольше?
– Чтобы совсем обвалился?
Та обхватила ботинок тряпкой. Ступня напряглась. Настасья Петровна вынула ножницы и разрезала шнурки. Сняв обувь, состригла носок.
– Дай мне! – попросил Мишутка. – Я с ним поиграю.
– Мало у тебя своего дерьма! Пошел отсюда!
Держа башмак на вытянутых руках, Настасья Петровна понесла его к мусорному ведру, но Михайла Потапыч остановил ее.
– Не вздумай выбросить, это же улика. Мало ли там что – кровь, волосы…
– Да какие тут волосы! – Настасья Петровна сунула башмак мужу под нос. Тот отвел ее дородную руку:
– Положи в сортире. И принеси мне что-нибудь острое – шило или гвоздь.
Сказав это, Михайла Потапыч запрокинул голову и посмотрел на ступню, рассчитывая на ответ. Ступня безучастно свисала. Она была огромная и грязная, в натоптышах и мозолях, с варикозными узлами и черными слоистыми ногтями. Ногти загибались ороговелыми козырьками. Подошва казалась каменной.
– Щас, – сказал Михайла Потапыч.
Он взобрался на стул и кольнул подошву гвоздем. Ступня вяло дрогнула.
Тогда Михайла Потапыч размахнулся и ударил всерьез.
Ступня рванулась вверх – напрасный труд: она безнадежно застряла.
– Не нравится! – воскликнул Михайла Потапыч.
– Руками не трогай, – предупредила Настасья Петровна. —
Смотри, она вся в лишаях.
Гвоздь взметнулся:
– Уматывай!
Ступня стала биться, на Михайлу Потапыча капнуло кровью.
– Так дело не пойдет, – тот тяжело, по-медвежьи, спрыгнул на пол и направился в кладовку. – Сейчас я ее паяльником нагрею. Выскочит, что твоя пробка.
Мишутка соорудил петлю, ловко набросил на ступню и повис, болтая ногами.
– Мама, тарзанка! – заголосил он. – Качели!
Крепление хрустнуло. Веревка соскоблила слой накипи, открылась надпись: «они устали» – синяя татуировка.
– Слезай, пока потолок не обрушил, – сказала Настасья Петровна. – Большой уже, а не понимаешь простых вещей.
– Повеситься можно, если веревка замотается, – подхватил Михайла Потыпыч и включил паяльник. Идея показалась ему забавной, и он задержался. – Повеситься на чьей-то ноге. Вот так штука.
Он озабоченно вздохнул, взгромоздился на стул, который уже начал поскрипывать.
– В армии у нас делали «велосипед», – сообщил он Мишутке. – Вы еще не пробовали в лагере? Вставляешь спички промеж пальцев, головками наружу, и поджигаешь. Они догорят, а он ногой трень-брень, трень-брень.
– Ну, а мы… – он не договорил и приложил паяльник к углублению, не самому грубому месту.
Ступня не шевелилась и торчала. Она смахивала на кляп в уродливом рту.
– Уснул он, что ли? – Михайла Потапыч надавил сильнее.
Настасья Петровна зажала нос.
Нога покоилась, как была, напоминая уже не кляп, а нераспознанный знак свыше.
– Точно, уснул.
Весь вечер они занимались ступней. Резали ее, стригли, жгли, кололи.
Улеглись спать.
…Утром явился милиционер, привел с собой слесаря. Михайла Потапыч и Настасья Петровна пришли понятыми. Мишутку не взяли, и он в отместку спешил натешиться над стопой, пока она не исчезла.
Взломали дверь. В старушкиной квартире никого не было. Повсюду лежала пыль, и ходики остановились.
Посреди гостиной из пола торчал огрызок ноги. Вокруг виднелись кровавые пятна.
– Вот зверь, – ужаснулся милиционер. – Настоящий зверь, матерый. Перегрыз конечность и ушел. Знаешь, как они делают? – он повернулся к Михайле Потапычу.
– А как же, – отозвался Михайла Потапыч.
– Они, – сказал милиционер, – себе могут лапу откусить, которая в капкан попала. Вот как оно бывает. Сволочь, уголовник.
– Ничего человеческого, – согласилась Настасья Петровна.
© март – апрель 2004
Багаж
Дама сдавала в багаж:
Диван,
Чемодан,
Саквояж,
Картину,
Корзину,
Картонку
И маленькую собачонку.
С. Я. Маршак
– Уважаемая коллегия!
Я сознаю меру ответственности, которая возложена на меня как на лицо, уполномоченное выступить перед авторитетной аудиторией, каковую имею честь видеть в вашем лице. То есть в ваших лицах. Тема слишком деликатна, чтобы я ограничился лаконичным перечислением нарушений, выявленных возглавляемой мною Комиссией. Затронуты интимные сферы. Я отдаю себе отчет в том, что нахожусь в обществе людей слишком занятых и не имеющих возможности вникать в технические подробности дела. Здесь присутствуют представители самых разных специальностей, порой ни в чем не соприкасающихся с предметом нашего сегодняшнего рассмотрения. Это правильно. Свежий взгляд. Поэтому я позволю себе вкратце напомнить основные принципы Перемещения, которое многие по привычке, укоренившейся благодаря чтению беллетристики, ошибочно именуют Нуль-Транспортировкой. Обнуление на Старте, как известно, не имеет ничего общего с гиперпространственными фантазиями, так что мы всячески уклоняемся от использования жаргонизмов, намекающих на известную неоднозначность процедуры в смысле гуманизма и этики.
Итак, Перемещение, столь широко утвердившееся в нашей обыденной жизни, заключается в следующем. Молекулярная структура пассажира считывается в кабине А, находящейся в пункте А, и там же подвергается оцифровке. Информация передается в кабину Б, находящуюся в пункте Б, куда желает переместиться пассажир. Кабина Б оснащена биологическим генератором. Он полностью восстанавливает индивида – точнее говоря, воссоздает, сохраняя достоинства и изъяны, личность, воспоминания и прочее. Исходный пассажир, оставшийся в кабине А, мирно спит. Когда в кабину А поступает сообщение о благополучном завершении процесса, оригинал уничтожается. В самом копировании нет ничего неестественного; любой человек натуральнейшим образом копирует себя самого, и в этом, собственно, и заключается его существование; повинуясь программе, он множит себя, словно под копирку, и чем больше копий, тем хуже оттиск, и так продолжается, пока он не умрет. Почтовое копирование – калька с естественного процесса. Но это справедливо лишь для случаев, когда не происходит злонамеренного вторжения, которое есть патология, а патология никогда не отменяет норму.
Все мы не раз пользовались этим удобством, и всем нам очевидна логичность заключительной процедуры. Мы не можем множить сущности без необходимости, иначе на Земле не останется свободного места, не говоря уже о проблемах нравственного характера.
Но полностью исключить последние нам не удается.
Речь идет о Багаже.
Основой основ подследственной Почтовой Службы является гарантированное сохранение внутреннего мира пассажира во всей его полноте. И это распространяется на опыт сна, приобретаемый оригиналом в ожидании благополучной посадки. Мы не вправе лишать путешественника даже такой мелочи, как сновидения, посещающие его в последние минуты существования оригинала. Дубликат имеет право знать, что он видел во сне, покуда длилось Перемещение. Этот довесок и представляет собой Багаж, который досылается в кабину Б отдельной бандеролью.
Мы исходим из того, что сон этот должен быть безмятежным. Соответствующим должностным лицам вменено в обязанность вводить пассажирам снотворные препараты, вызывающие приятные видения. Конечно, было бы проще не усложнять дело и ликвидировать оригинал сразу, не отягощая Почтовую Службу надобностью возиться с Багажом. Однако это недопустимо. Безупречных технологий не существует, и сбои возможны, а потому подтверждение успешности Перемещения возведено в закон. Пассажиру приходится ждать. Досылка Багажа важна и потому, что любой пассажир перед отправкой обязательно нервничает – стало быть, тревожится и его дубликат, когда обретает сознание, а вместе с ним – весь комплекс переживаний, непосредственно предварявших Перемещение. Багаж приносит успокоение и оказывает психотерапевтическое воздействие.
Увы, все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Горы жалоб, предъявленных Почтовой Службе, побудили нас начать собственное расследование. Настроение сначала складывалось сравнительно благодушное, так как налицо было всего лишь головотяпство, не имевшее умысла. Почта есть почта. Багаж теряется, багаж направляется не туда и не тот, он повреждается в ходе транспортировки, запаздывает, опрокидывается и бог весть что еще. Все эти явления были обнаружены в полном объеме. Прекраснодушие, однако, длилось недолго, ибо вскрылись факты, из коих явствовало, что головотяпством дело не ограничивается. Открылись вещи, на фоне которых меркнут даже деяния печально известного Ижевского Монстра, внедрившегося в службу голосовой навигации. Был сделан запрос в Генеральную Прокуратуру, оставшийся без ответа, что развязало нам руки и сделало возможной черную перлюстрацию. Уважаемая коллегия – не стану скрывать, что результаты повергли нас в шок.
Наша оторопь была тем глубже, чем больше мы убеждались, что среди многочисленных жалоб на изъяны в доставке не нашлось ни одной, в которой бы жаловались на содержимое Багажа. Пассажиры молчат. Люди слишком смущены и напуганы, чтобы осмелиться предать гласности обстоятельства, сопутствовавшие его комплектованию. Комплектование в данном случае – удачное слово, и тем печальнее положение, ибо трудно вообразить себе комплексы более жуткие, нежели те, которые сплошь и рядом приобретаются ни в чем не повинными пассажирами. Мы столкнулись с настоящим кошмаром. Создается впечатление, что Почтовая Служба изобилует маньяками, не имеющими не то что моральных тормозов, но даже представлений о добре и зле.
Памятный довесок, приобретаемый пассажирами по ликвидации оригинала, поистине ужасает. Вопли несчастных, которых никто и не думает усыплять, не достигают широкой общественности. Образно говоря, настенные полимерные покрытия пропитаны стонами и криками жертв, которые проводят последние минуты своей жизни в обществе внешне благопристойных сотрудников Почты, тогда как те совершают свои злодеяния в подчеркнуто корректной, садистской манере. И ладно бы все заканчивалось сотрудниками – в кабину приглашаются лица, вообще не имеющие отношения к Почтовой Службе. Нами разоблачены целые шайки, печатающие билеты и наводнившие ими мгновенно образовавшийся черный рынок. За бешеные суммы приглашения продаются всем желающим – извращенцам всех мастей, сумасшедшим, родным и близким сотрудников и даже – мне страшно и горько признавать это – родным и близким пассажиров. Билеты продавались даже отдельным членам уважаемой коллегии, перед которой я в данный момент имею честь выступать. Сверх того – даже членам нашей следственной Комиссии.
Пассажир, не ощущая подвоха, вступает в кабину в сопровождении двух сотрудников Почтовой Службы. Он расположен к Перемещению, настроен на приятные сны. Ему не терпится увидеть далеких близких. За ним захлопывается дверь. Он вкладывает руку в кодоприемник или прикладывается к списываещему устройству челом. Путешествие началось. Странник волнуется, зная, что не пройдет и четверти часа, как его личное существование оборвется. Сейчас он погрузится в успокоительные грезы. Но что это? Его заботливо укладывают, пристегивают, однако несчастного не покидает нехорошее предчувствие – напротив, оно нарастает. Вежливые улыбки почтовых служащих приобретают зловещий оттенок. Дверь отпирается, и входят – боже, кто это? Что за лица?
Господа, я утрирую и позволяю себе поэтическую вольность, но так оно и происходит в действительности. По снятии копии оригинал перестает существовать де-юре и утрачивает всякие права. Это положение нужно как-то менять, пока преступная практика не вошла в систему. Хотя нельзя исключить, что это уже произошло, и мы наблюдаем лишь вершину айсберга. Жертвы, получившие Багаж, молчат и даже расхваливают Почтовую Службу на все лады. Прискорбное свойство человеческой психики таково, что они обретают извращенную поддержку в сознании универсальности своего незавидного опыта. Усвоив Багаж, отдельные пассажиры выслеживают своих мучителей и дожидаются момента, когда те, в свою очередь, отправятся в то или иное Перемещение. Прибегнув к услугам пресловутого черного рынка, эти калеки сами приобретают билеты, зачастую вступая в сговор с теми же Почтовыми Служащими, что нанесли им травму; коррумпированные работники, таким образом, множат замкнутые круги, в которых жертвы и палачи меняются властными полномочиями – поведение, известное как переключение, «свитч». Сами же Служащие пользуются проверенными каналами транспортировки и остаются в стороне, отдельно наживаясь на предоставлении садо-мазохистических услуг.
Вот несколько показательных примеров.
Гражданин Копосов, восстановившись из генератора в Краснодаре, куда его скопировали из Воронежа, получил Багаж и приобрел воспоминание о чернокожем гермафродите исполинского роста, который посетил его в отправной кабине и подверг надругательству в особо циничной форме с использованием столовых приборов и канцелярских принадлежностей. Гражданин Копосов повредился рассудком, и в настоящее время медики не в состоянии определить, каким является это воспоминание – истинным или ложным, то есть конфабуляцией, желаемым, выдаваемым за действительное; гражданин Копосов находится в бюджетном учреждении, и на его обследование расходуются значительные средства; дело взято на особый контроль, так как помимо чернокожего в нем фигурируют лица, назвать которые я не могу по причине презумпции невиновности и тайны следствия; между тем заведомые душевнобольные выписываются на улицу за неимением фондов на их содержание; они, между прочим, тоже заглядывают в наши кабины, так что никто не поручится, что означенный насильник не из их числа.
Гражданка Лушина вместо того, чтобы быть погруженной в сон, оказалась загипнотизированной и получила указания, содержания которых припомнить не может и сознает лишь наличие оных. Ассимилировав Багаж, она написала письменное уведомление в том, что больше не отвечает за свои действия и требует, чтобы все, что она совершит и если совершит, расценивалось как следование преступному наущению, исходящему от неустановленных фигур. Ее отпустили, и ей удалось без происшествий дойти до выхода; оказавшись на улице, она разделась догола и оскорбила органы высшей исполнительной власти.
Гражданин Дымов, воссозданный к жизни в Йошкар-Оле, выразил желание взять в аренду одномоторный самолет – как выяснилось, с целью протаранить Центр Занятости; в данном случае произошла путаница, и пассажиру выдали чужой Багаж, предназначавшийся иностранцу, так как поиски самолета в указанном пункте не имели никакого смысла и явились образчиком неадекватного поведения.
Гражданке Плевако выдали воспоминание о заражении вирусами бешенства, иммунодефицита и желудочного гриппа. То, что заражение, если и состоялось, произошло уже после Перемещения, а потому не могло быть скопировано, не убедило гражданку Плевако в собственном здоровье; не убедили ее и многочисленные анализы. Она укрепилась во мнении после того, как гражданке Лю, с которой Плевако поддерживает дружеские отношения, действительно переслали Багаж, зараженный вирусами – правда, компьютерными, но это лишь сделало ее положение еще более плачевным. В настоящее время обе они получают психиатрическое лечение – как и тысячи других пассажиров.
Перемещение из Петербурга в Москву превратилось в ужас, какой не снился Радищеву. Это очень популярная магистраль правительственного значения, а потому привлекательна не только для извращенцев всех мастей, но и для экстремистски настроенных элементов, которые откровенно минируют Багаж, наполняя его гипнотическими идеями, направленные против государственных деятелей и рядовых граждан. Кроме того, на этом перегоне чаще всего отвинчивают гайки. Я имею в виду обычные гайки, имеющиеся в сооружениях Почтовой Службы. Примитивные механические повреждения приводят к тому, что без вести пропадает не только Багаж, но и сами пассажиры.
Отчет, подготовленный нашей Комиссией, изобилует случаями сексуального насилия, каннибализма, принудительной хирургии, нанесения увечий, заражения болезнями, оскорбления, глумления, прижизненного расчленения, наведения порчи, привораживания, отвораживания, нейро-лингвистического программирования, незаконной генно-цифровой инженерии, пиратства и действий, еще не описанных в юриспруденции и не подпадающих ни под одну статью действующего законодательства. Некоторые субъекты, безумные еще до Перемещения, ревнуют себя к своим копиям, желают своим подобиям зла и сознательно закладывают в Багаж увечья и расстройства, нанимая специальных исполнителей из числа все тех же сотрудников Почтовой Службы. Багаж тиражируется, гуляет в файлообменниках. Модернизацию, господа, нельзя проводить среди обезьян, только и ждущих возможности реализовать свои убогие агрессивные планы. Какую ни создай технологию – она моментально оказывается к услугам особей, все богатство фантазии которых расходуется на хищничество, на потворство диким инстинктам, сексуальное вырождение под маской пресыщенного эстетизма.
Поэтому мы взяли на себя труд перейти к решительным действиям. В названии нашего движения – «Комиссия» – подчеркивается служение общественным интересам, сочетающее в себе следственные мероприятия, анализ полученных данных и конкретные действия по искоренению недостатков. Потерпите, уважаемые члены коллегии. Сейчас вы, конечно, испытываете известное неудобство. Отправляясь на экономический форум и не имея никакого отношения к Почтовой Службе, вы никак не ожидали, что ваши наркотические грезы будут заменены Багажом, комплектованием которого я, собственно, в данный момент и занимаюсь. Те, у кого рыльце в пушку, уже наверняка догадались, что будет дальше, остальным же это еще предстоит. Осталось недолго. Не пытайтесь высвободиться, вас прочно держат. Судя по вашим рожам, вы уже поняли, что это бесполезно. Вы уже в Давосе, господа. Вас нет. То, что сидит передо мной и уже десять раз наложило в штаны от ужаса, является никем и ничем. С вами может и будет сделано все, что угодно. Сегодня с вами случится историческое событие. Впервые в истории в почтовый капкан угодила целая группа лиц – и каких! До сих пор страдали отдельные граждане, теперь наступил черед коллективной Пересылки. Наша акция возымеет широкий резонанс. Багаж, который получат ваши подобия, отправит некоторых в сумасшедший дом, других – на пенсию, а третьих – на тот свет. Тогда вы задумаетесь. Все, что вами посеяно, вы, сволочи, сейчас испытаете на своей шкуре. В правой руке у меня, господа, вы видите скальпель, а в левой клизму. Готовы? Процесс пошел, попутного ветра…
© февраль 2010
Взрезонанс
Электродов было много. С проводами получилась шапочка.
– Не сильно жмет?
– Вообще не жмет.
– Тогда я подтяну. Надо, чтобы немного жало.
Друзья были до того не похожи, что могли сниматься в комедии. Один был акромегал. Огромные челюсть и нос, ладони-лопаты, колоссальные ступни. Черные патлы свисали до плеч, кадык напоминал кулак, ушами было впору кормить крупного хищника. Губы как у мавра. За ними прятались лошадиные зубы, а еще дальше горбился мясистый пупырчатый язык. Добрые карие глазки с любопытством смотрели из голубоватых орбит. Нескладный, в вытянутом свитере, он покорно сидел на табурете. Любой, кому предложить догадаться, который из двоих гитарист, подумал бы на него.
Потому что второй вообще не напоминал музыканта. Но гитаристом был именно он. Его так давно прозвали Медиатором, что мало кто помнил настоящее имя. Он был почти совершенно лыс, и непотребный вихор, сохранившийся на макушке непонятно зачем, выглядел издевательством. Упитанный, малорослый, в замшевой безрукавке, он лучше годился на роль литератора. Опять же осечка: литератором был первый.
Его тоже привыкли именовать псевдонимом: Сбитень Творожников.
– Настраивайся на волну, а я пока подключусь.
– А током не шарахнет?
– Ну, потерпишь. Меня знаешь, сколько раз било? Творческому человеку это только на пользу.
Сбитень подчинился и начал настраиваться. Это не составило большого труда. Образы всегда пребывали наготове. Творожников прикрывал глаза, и ад разворачивался незамедлительно. Он работал в жанре славянской фантастики с уклоном в ужас – вернее, наоборот: ужас уклонялся в славянскую фантастику. Наскоро обозначив эпоху, Творожников облегченно вздыхал и отпускал тормоза. Волколаки, вампиры, демоны и зарубежные гости сплетались в визжащий ком. Рекой лились кровь, говно и слезы. Древняя лютость засучивала рукава, расправляла плечи и выходила в чистое поле, поигрывая кастетом и булавой. Шелест страниц мешался с хрустом черепов и чавканьем потрохов. В итоге отчизна побеждала и оставалась одна в кровавом тумане и по колено в трупах.
– Усилитель пошел, – объявил Медиатор.
Непосвященные недоумевали при виде их дружбы. Но дело объяснялось проще некуда – общим школьным прошлым и водкой. Медиатор не читал книг Творожникова, а Сбитень не слушал его музыку. Жанр, в котором нашел себя Медиатор, определению не поддавался. Многие видели в нем импровизаторство, не подозревая о многомесячном напряженном труде. Медиатор выступал на экспериментальных площадках, где озадачивал публику беспорядочным перебором струн и пронзительными запилами. Он вечно что-то перестраивал и перепаивал, изобретая на основе гитары собственные, невиданные доселе музыкальные инструменты и сложную аппаратуру удивительного назначения. Он постоянно находился в поиске, и нынче испытывал новое устройство, которое считывало электричество с головы Сбитня.
– Есть такая штука, – объяснил Медиатор. – Снимаешь с мозгов биотоки и переводишь в музыку. Потом даешь слушать хозяину. Этим что-то лечат. Не помню, что. Музыки там, понятное дело, нет никакой, сплошная какофония. Но я придумал кое-что получше! Мой аппарат снимет токи с участков мозга, которые заработают над твоими образами. Потом я все это сведу и попробую выделить лейтмотив. Может получиться чумовая композиция.
– Как же ты найдешь эти участки? – спросил Творожников.
– Я и не буду, их найдет аппарат. Он настроен на повышенную активность. Допустим, ты думаешь про какого-то лесного кровососа. Оп! Заработало темечко. Потом переключился на древнего палача. Готово! Пашет висок. И так далее. Сборы от концерта пополам…
Сбитень не поверил в успех этой затеи, но захотел посмотреть, что там такое из него выделяется. Энергия литератора редко отливается в изделия, отличные от книг, не считая дебошей и прочего личного скотства. Сбитень сомневался в способности его любимых образов объединиться даже в гамму, не говоря о внятной симфонии, но любопытство и давняя дружба с Медиатором привели его в студию на табурет, где он и сидел сейчас, усиленно порождая картины дикие, пропитанные неприязнью ко всему, что по странному недоразумению дышало.
Медиатор надел наушники и уселся за самодельный пульт.
– Пожестче чего-нибудь, – попросил он. – Чтобы выделилось из основного фона.
И Творожников напрягся, распространяя кровавую баню на всю известную вселенную.
Запись длилась около получаса. Накал был слишком велик, чтобы выдумывать долго.
– Больше не могу, – пожаловался Сбитень. – Я пишу часа по четыре в день, но нельзя же выдавать сплошные откровения. Спасибо, если осенит, а так оно льется себе и льется…
– Ну и ладно, – легко согласился Медиатор, прыгая к нему мячиком. – Снимаем, раз так! По-моему, записалось вполне достаточно.
– Дай послушать, – попросил Творожников, выпрямляясь во весь свой гигантский рост. Он прогнулся в пояснице и с удовольствием крякнул.
Медиатор помотал головой.
– Нет. Ты же не показываешь черновики? Потерпи до премьеры.
– Уж сразу премьера, – недоверчиво отозвался тот.
– Ты давай сочиняй название, – отмахнулся музыкант. – Только держи себя в руках. Музыки хватит.
– «Наше возмездие», – мгновенно сказал Творожников. – Можно поставить двоеточие и добавить…
– Нормально, – быстро ответил Медиатор. – Оставь для мемуаров.
Он выпроводил Сбитня, ему не терпелось приступить к монтажу. Руки чесались по струнам. Когда за Творожниковым захлопнулась дверь, Медиатор поскакал к рабочему месту, прихватив по пути гитару, и вскоре студия наполнилась мяуканьем. Он подключил монотонный синтетический фон, пробуждая дыхание космоса. Затем, немного подумав, запустил драм-машину.
Обещанная премьера состоялась в любительском клубе через две недели. Пришло человек десять. Сбитень Творожников устроился в первом ряду, распугав соседей, а после и остальных, когда Медиатор его представил. Меломаны не ушли, но все пересели подальше.
Медиатор играл полчаса. Никто из слушателей не понял из его музыки абсолютно ничего. «Наше возмездие» оказалось довольно нудным сумбуром, хотя исполнение заслуживало всяческих похвал, которых он и удостоился. Публика потекла в кафе, которое работало этажом ниже, но Творожников туда не пошел. Он был единственным, на кого пьеса произвела неизгладимое впечатление. Вместо того, чтобы отметить успех, он отправился домой и повесился.
Это выяснилось к полуночи, когда Медиатор явился к нему с бутылкой. Дверь оказалась не заперта. Медиатор вошел и сразу увидел голого Творожникова, висевшего на турнике. В комнате было темно, но не полностью. На полу под мертвым писателем сверкало огромное яйцо неописуемой красоты. Рассеянно сняв тело и уложив его на пол, Медиатор сел рядом и уставился на этот предмет, не будучи в силах отвести взор. Яйцо было без малого страусиное, но более продолговатое. Ослепительная белизна казалась только ярче от филигранных узоров, которые оплетали его золоченой сетью с вкраплениями мельчайших сапфиров. Червонное золото и небесная лазурь в нестерпимом белом свечении. Яйцо представляло собой совершенство в своей безукоризненной округлости и неприступной внутренней тайне. Его заоблачная красота уничтожала действительность. Ломкая, тончайшая корочка, в которую превратилась прозрачная до незримости слизь, его покрывавшая, местами треснула и осыпалась, но этот мнимый изъян лишь подчеркивал безупречность яйца. Узоры полнились намеками, туманно повествуя о царствах и градах, исполненных недосягаемого величия. Медиатор оцепенело сидел перед ним, позабыв о покойнике и настежь распахнутой двери. Яйцо словно впитывало его через невидимый тяж, протянувшийся между ними. Он шествовал по бесконечному зеркальному коридору, одни за другим отворяя бесчисленные врата. Далекое пение было и не было. Медиатор не мигал, но глаза не высыхали. Он приоткрыл рот, и ему чудилось, будто туда струятся мириады светляков.
Он очнулся, когда уже рассвело. Не помня себя и не вполне отдавая отчет в своих действиях, Медиатор бережно поднял яйцо и принял под мышку. Он отчаянно старался не раздавить его, но опасался напрасно. При кажущейся хрупкости оно обладало алмазной прочностью. Не думая ни о чем, Медиатор вышел из квартиры и спустился по лестнице.
Он сколько-то шел по улице, но недолго. Его задержали уже через два квартала. Покойник покойником, и пока суд да дело, но ходить с отрезанной головой – чересчур, и далеко с ней не уйдешь.
© апрель-май 2014
Крестоносцы и басмачи
Капитан Толоконников наверняка удивился бы, доведись ему приметить в штабном помещении ликующую, бородатую рожу Абдула. Он ее и не приметил, так как Абдул бесшумно подобрался сзади, схватил капитана за голову и отрезал ее единым махом кинжала, тоже бесшумно.
При виде достигнутого Абдул не сдержался и каркнул от полноты чувств.
Майор Туголуков, сосредоточенно склонившийся над картой, обернулся на звук и сразу был поражен сильнейшим ударом в голову.
– Помоги! – выдохнул Абдул, ловя майора под мышки.
Кадыр уже выбрался из цокольного помещения, откуда раздались первые взрывы.
– Сам Аллах помогает нам, – процедил Кадыр – чересчур озабоченный и занятый, чтобы умаслить свои слова подобающим благоговением. Он подхватил майора за ноги и с наслаждением потянул воздух, обоняя сапожный дух.
Взрывы тем временем уже гремели повсюду. Из подпола лезли и бежали наружу все новые бородачи в зеленых платках. Началась ожесточенная пальба пополам с проклятиями неверных и верных; выломав раму, в окно провалился здоровенный детина с триколором на рукаве; из горла детины торчал кинжал, как две капли крови похожий на тот, которым только что свирепо размахивал Абдул.
Вдвоем с Кадыром они сволокли майора в подпол и потащили по длинному, узкому и низкому коридору. Группа Абдула копошилась в этом тоннеле два месяца, готовилась к нападению на командный пункт христианских собак, и теперь в полной мере пользовалась плодами своих трудов.
– Тащи сам, я сейчас, – Кадыр выпустил сапоги, сбросил заплечный мешок, сел на корточки.
Абдул понимающе кивнул и стал пятиться, поминутно оглядываясь. Майор, нахмурив брови, дремал, и его ноги бороздили землю, источавшую дурманящий грибной аромат. Кадыр установил бомбу, включил таймер и бросился догонять Абдула. Они свернули за угол; через минуту донесся грохот, знаменовавший обрушение земляного потолка. Почва качнулась, сверху посыпался прах. Тоннель завалило, и диверсанты могли не бояться погони. Смертники, продолжавшие побоище наверху, не принимались в расчет. Их скорой встрече с Аллахом и гуриями можно было позавидовать, но Абдул и Кадыр испытали не зависть, а, скорее, удовлетворенное облегчение.
Тоннель забирал вверх и открывался в густую зеленку. До гор было рукой подать; выбравшись на воздух, теперь уже Кадыр взвалил Туголукова на закорки и побежал, тяжело отдуваясь; его прикрывал Абдул, настороженно водивший перед собой стволом.
Издалека послышался рокот.
– Вертолеты, – выругался Кадыр, глядя в землю и мелко перебирая ногами.
– Не беспокойся, брат, мы успеем, – утешил его Абдул.
Они и вправду успели. Вбежали, пригнувшись, в ближайшую пещеру, прилегли и затихли, пока вертолет бестолково кружил над разоренной базой.
Полежав какое-то время, Абдул приподнялся на локте, выставил ладонь и радостно сверкнул зубами; Кадыр отозвался на приглашение и звонко ударил пятерней. Дело было сделано, они возвращались героями.
…Ближе к вечеру Абдул и Кадыр, окруженные кольцом галдящих однополчан, примеряли майора Туголукова к свежевырубленному деревянному кресту. Майор был связан по рукам и ногам, а изо рта у него торчала грязная тряпка.
– Шакал! – кричали ему грязные, заросшие воины, и кричали так упоенно, что слово это звучало чуть ли не похвалой.
Майор гневно зыркал глазами и вертел головой, попеременно взирая то на левую, то на правую перекладину.
– Хорош! – воскликнул Абдул. – Гвозди давай!
Перед ним поставили ящик, полный чудовищных гвоздей, больше похожих на железнодорожные костыли.
– Вах, – умилился Абдул, нагнулся и ткнулся в ящик лбом так, что один костыль, торчавший особенно откровенно и вызывающе, вошел в глазницу и застрял глубоко в полости черепа.
Румяный десантник, прыгнувший на Абдула с ближайшего дерева, задрал автомат и первой же очередью уложил добрую дюжину вооруженных чабанов. Вторую дюжину уложил его напарник, выросший из высокой травы. Голова Кадыра разлетелась вдребезги, и папаха, взмывшая ввысь, опустилась на осиротевшие плечи, тогда как тело стало медленно оседать. Вертолет, как выяснилось, никуда не улетал, он притаился за ближайшим горным массивом и уже приближался, грозно урча. Две ракеты, которыми он выстрелил, разорвались справа и слева от Туголукова, чудом не причинив ему никакого вреда. Десантник склонился над майором, рассек веревки.
Майор сразу встал на ноги.
– Ну что, ишаки? – закричал он радостно. – Долбитесь по нотам, козоблуды!
Его солдаты уже сновали везде, разбрасывая гранаты и поливая свинцом убогий подлесок.
Круша и ломая все на своем пути, подъехал вездеход. Люк распахнулся, в отверстии показалось встревоженное лицо Ногтева.
– Товарищ майор! – закричал он. – Вы не ранены?
– Целехонек, – отозвался Туголуков, потирая ушибленное темя. – Давай-ка, Ногтев, обратно к штабу, разворачивайся.
Он оглянулся на тела, плюнул.
– Жалко, свиней у нас нету… Самсонов! – позвал он своего спасителя. – Самсонов, вздерни тех, которые дышат, на ближайшей березе.
– Тут нет березы, товарищ майор, – озорно улыбнулся Самсонов, весь дымясь и лучась.
– Да, не дома. Ну, ты меня понял, – майор полез в дыру вездехода.
– Так точно, понял! – гаркнул Самсонов и поспешил выполнять приказ.
…Штаб, оставленный майором несколькими часами раньше, тоже дымился, но многое уцелело, и Туголуков даже покачал от удивления головой, так как ожидал худшего. Он бодро прошагал в здание штаба, где заканчивали тушить пожар. Карта, целая и невредимая, лежала на столе; поверх нее расположилась фуражка, которую Кадыр сбил с майора. Рядом валялся двуцветный карандаш, красный и синий с разных концов.
– Ну и вот, – продолжил Туголуков как ни в чем не бывало, когда к нему присоединился Ногтев. – Орудия целы?
– Целы, – солидно кивнул Ногтев.
– И хорошо. Вот эта, значит, высотка, – майор обвел красным кружком какой-то коричневый завиток. – Здесь у них основное логово, – он посмотрел на часы и с неудовольствием увидел, что циферблат их треснул от волнений и горестей уходящего дня. Зато секундная стрелка, как и прежде, упрямо склевывала бисерные деления. – Ударим на рассвете, когда у них намаз. Что там еще? – майор раздраженно уставился на ординарца, маячившего в дверях.
Тот виновато кашлянул:
– Головошлепы, товарищ майор.
– Тьфу, забери их холера. Чего им опять?
– Просят подоить. Встали и не уходят.
Проклиная все на свете, Туголуков одернул гимнастерку и вышел во двор. Головошлепов выстроилась целая делегация: штук двадцать душ, и во главе побулькивал староста, самый крупный, раздувшийся от кумыса. Их тела, размером с дыню, продолжались в голову без намека на шею; по бокам изгибались мускулистые лапки, похожие на лягушачьи; лапки заканчивались огромными ступнями. Унылые безносые рожицы таращились на майора; староста прыгнул вперед и громко заквакал.
– Сегодня суббота, – вспомнил майор и ударил себя по лбу. – У вас же дойка, ребята.
Он вспоминал о головошлепах преимущественно тогда, когда они подворачивались ему под ноги; на войне как на войне! майору случалось расшвыривать их пинками.
– С той стороны пришли, – осмелился встрять ординарец, по совместительству – толмач.
– Да ну? – Туголуков с сочувственным интересом посмотрел на старосту. Тот разразился руладами.
– Эти шакалы гнали из них опий-сырец, – мрачно заметил Ногтев, но все и так хорошо знали о печальной судьбе, ожидавшей головошлепов в стане противника.
Головошлепы вырабатывали кумыс, и этот напиток пользовался хорошим спросом. Чудиков приучили к систематической дойке сразу, едва обнаружили, а те превратили доение в еженедельный религиозный обряд.
Староста отрывисто квакнул.
– Говорит, что и наши тоже многих перевели, высосали досуха.
– Разберемся, – пообещал майор, присел на ступеньку и подмигнул старосте: – Понял? Слово офицера.
Староста дважды подпрыгнул.
– Как собака, – умилился майор, – все понимает, а сказать не может. Ну, отведи их, подои. Бидоны возьми в каптерке. И чтобы без излишеств!
…На рассвете, уже близ тяжелых орудий, Ногтев поднес майору стакан, наполненный золотисто-зеленым кумысом. Туголуков выдохнул, выпил залпом, крякнул, передернулся:
– Эх, хороша!
В животе разлилась истома. Майор запрокинул голову и стал рассматривать звездное небо. Кумыс подействовал отменно, майор испытал острейший приступ ностальгии. Он молча глядел на Рождественскую звезду, самую яркую, и тщетно силился отыскать Солнце. Временами ему чудилось, будто он видит не только Солнце, но и далекую Землю. На глаза навернулись слезы, майор вытер их рукавом, передал стакан Ногтеву. Поднял руку, дал отмашку:
– Ну, с Рождеством!…
Ударили пушки.
© ноябрь 2005
Радио «Небо»
От души покосив из «калача» тамбовскую братву, Москва удовлетворенно окинул прощальным взглядом дымящиеся, булькающие тела. Мысленно он сопоставился с яростным суперрейнджером западного образца и нашел в себе ряд преимуществ. Вскинув автомат проблевавшимся дулом к небу, Москва не без изящества откинулся в подобострастно курлычащий БМВ. Тачка взвилась на дыбы, и дверцу Москва притворял уже на полном ходу. Так начался и завершился его бесхитростный рабочий день, в знак чего Москва стянул с коротко стриженной башки наиболее вызывающий элемент спецодежды – дырявый черный чулок.
На Сенной Москва велел водиле тормозить лапти.
– Стой здесь, – распорядился он желудочно-кишечным голосом и неспешно выполз на тротуар. С солидной уверенностью тараня мельтешащих фофанов и сявок, он дошел до табачного ларька и взял блок сигарет. Потом задержался у книжного развала. С обложек скалились страшные, внутренне и внешне Москве близкие хари. Он решил почитать что-нибудь по специальности, пробежал глазами заглавия: «Отморозки», «Ублюдки», «Падаль», «Нечисть», «Скоты». Купив кое-что из этого списка, Москва сперва изучил обложку, а после – портрет автора, приходя постепенно к выводу о почти полной идентичности творца и творения.
Читать бесплатно другие книги:
