Путешествие по спирали времени Мильсон Нехама

Гор

Запах страха поверженной жертвы возбуждал до дрожи. Не было уже необходимости добивать этого полумертвого от ужаса великана. Но остановиться Гор уже не мог. Оскалив зубы, он с наслаждением вонзил кривой нож в грудь врага, развернул широким движением. Волна горячего возбуждения прошла по телу, слившись обжигающим озером внизу живота, заставив скрипнуть зубами, подавляя сладостный стон, при звуке ломающихся ребер. Он снял перчатку и запустил руку в теплую, пульсирующую еще рану, резким движением выдрал живое сердце и впился в него зубами, как в губы сопротивляющейся женщины, испытывая то же сумасшедшее, до дрожи доводящее, клокочущее в теле желание.

В кабак он вошел, не остыв еще до конца от возбуждения, с горящими глазами, с медленно застывающей на губах кровью. Притянул к себе резким движением властелина, пытающуюся протиснуться мимо служанку. Ощущение мягкого, податливого тела в руках вызвало воспоминание о вздрагивающем на ладони сердце. Зрачки девушки замерцали темнотой, губы набухли, невозможно было не почувствовать звериной силы этого огромного мужчины с диким, окровавленным оскалом.

– Принеси вина и мяса и будь рядом, я возьму тебя после ужина, – прорычал Гор и оттолкнул разомлевшую красотку.

Гости посматривали в его сторону с опаской и интересом. Все знали, как опасно попадаться под руку рассерженному Гору, но также знали они, что после битвы и чаши, на время, становился он мягким и покладистым, как ребенок. И в это время отступал на миг жестокий наемник и появлялся красавец-менестрель.

Как уживались две этих, таких разных, личины в одном человеке, никто и никогда не понимал. Да и некому было задуматься над таким вопросом. Народ в соседних деревнях жил все больше простой и неученый. Было им достаточно того, что знали: нужно опасаться Гора угрюмого, с погасшим взглядом и опущенными плечами, а к Гору с горящими после драки глазами, с чашей вина в руке можно обращаться с любой просьбой. Ни в деньгах, ни в защите, ни в песнях отказу не будет.

Хозяин кабака сам принес заказ гостю, поставил кувшин с вином, чашу, поднос с сочащимися кровью кусками плохо прожаренного мяса. А когда увидел, что утолил Гор голод, и первый кувшин опустел, поднес к столу гитару и тихо отошел в сторону.

Кажется, не видел Гор ни хозяина, ни инструмента, ни направленных на него в ожидании глаз завсегдатаев кабака старого Грега. Сидел, устремив взор в неизвестное никому далеко, прислушивался к чему-то, звучавшему внутри… Отголоски ли прошедшей битвы звучали в его душе, новые ли песни рождались, кто знает. Не поднимая невидящих глаз, протянул он руку к гитаре, взял первый аккорд и задумался надолго. А когда ожили черные глубокие глаза страшного Гора, зазвучала песня. Низким гортанным голосом, вызывающим томящую ломоту в животах женщин и необъяснимую тоску в сердцах мужчин, запел он о далеких горах и о прекрасных девах, о мудрых правителях и благородных воинах.

Воители и крестьяне, мелкопоместные дворянчики и богатые проезжие слушали, переставая дышать на особенно низких, раздирающих воздух нотах, когда кости отвечали вибрацией на голос менестреля, и древние, звериные инстинкты пробуждались в крови. И только в одних глазах не было восхищения. В дальнем углу сидел тщедушный молодой человек с бегающими беспокойными глазами. Его взгляд перебегал с хозяина на певца, потом на дверь, видно было, что он ждет кого-то и боится своего ожидания. Дверь распахнулась с грохотом и в бегающих глазах сверкнула радость победы.

В кабак вошли солдаты королевской стражи. Окинув глазами зал, они подошли к Гору.

– Приказ короля, – гаркнул офицер, отступая за спины солдат.

Шестеро навалились на Гора, скручивая тугой веревкой руки и ноги. И никого не оказалось рядом. Заспешила по своим делам напуганная красавица-служанка, отвернулся к стойке занятый хозяин, опустили глаза к тарелкам гости. Не сдался наемник без боя. Пришлось солдатам звать на подмогу тех, кто остался во дворе. Не осталось ни одного целого стола, ни одной неразбитой табуретки в кабаке старого Грега.

Заключение не было долгим. Гора кинули в холодный, сочащийся зловонной влагой подвал на две ночи, и не успел он еще привыкнуть к мраку, вытащили на яркий солнечный свет. На площади перед тюрьмой стояла дыба. Гор не слышал быстро на столичном наречии зачитываемого приговора, не различил бормотания тюремного капеллана, лишь резануло гадко по носу запахом ладана от его омерзительно мягкой ручонки, поднесенной с крестом под нос. Гор сплюнул на эту руку, не от неуважения к представителю церкви. Он не испытывал вовсе ничего к этому жалкому человечишке, а от физического отвращения к скользкой, белой, вонючей руке.

Веревка, стягивающая его руки, натянулась… Не боль… Не болью называется то, что испытал Гор. Боль – это когда ломается в драке рука, когда нож вонзается в живое тело, когда кулак, одетый в броню, впивается в лицо. Боль – ее можно описать, почувствовать, вспомнить, осознать. А хруст в плечах, видимый, скорее, чем слышимый или ощущаемый, разрывание мышц, выворачивание всего сущего наизнанку. Когда кости меняются местами с сердцем, а оно бьется шумно во рту, когда крик умирает еще до того, как зарождается само знание о возможности закричать, когда губы растягивает в нежной улыбке, от которой видавшие виды солдаты в ужасе прячут глаза. Когда смерть представляется недостижимо-великолепной нагой красавицей, призывно глядящей тебе в глаза влажными от желания глазами из далекого далека, куда нет тебе хода. И все естество твое, забыв о телесных муках, поднимается навстречу ей, желанной, любимой… Это словам не подчиняется, нет имени этому, нет привычной понятности.

И только одно мешало Гору в его устремлении в объятья прекрасной смерти. Глаза справа-сверху. Глаза без лица, бегающие от страха и радости. «Иди, иди туда, – кричали они злорадно, – ты все равно ничего не сможешь!». Не мог он умереть, не вспомнив эти глаза. Смерть манила его нетерпеливо, сверкая нежными глазами, втягивая взгляд напряженными сосками, но глаза удерживали и требовали признания.

И вспомнил умирающий наемник человечка, с которым свела его жизнь лишь однажды. На турнире в столице, когда победившие сошлись за чаркой с побежденными, и взялся за гитару пьяный Гор, увидел он эти глаза. Глаза местного менестреля, бывшего любимца публики. Не почувствовал опасности матерый воин в тщедушном человечке с бегающими глазами… Зря. Лишь однажды подвело его звериное чутье. И стоила ему та ошибка жизни.

Неудачник, вы говорите? Да что вы вообще знаете о неудачах? Что вы, живые и разные, успешные и не очень, уважаемые и подавляемые, счастливые и несчастные, можете знать о жизни в Мире Оживающих Стен?

О том, как каждый твой шаг, каждое движение сопровождается пробуждением ненавистной живой стены, в которую ты врезаешься всегда неожиданно, с размаху, и треск рвущихся в вывернутых плечах мышц разрезает слух.

Вот смотрите, смотрите! Вот горизонт чист, ничего не предвещает беды, и там, у кромки горизонта, она – мечта. Там звучит музыка. Стоит только сделать к ней шаг, потом еще и еще один, я услышу ее и смогу сыграть. Она манит, кокетничает со мною призывно. Я протягиваю к ней руки, и она подается ко мне, послушная, почти ручная. Делаю шаг, и мой безмолвный враг оживает. Перед лицом встает стена, как всегда, возникая неожиданно, в тот самый момент, когда я уже почти прошел, и врезаюсь я в нее всем телом, и кости ломаются, и мышцы рвутся, и перья облетают с переломанных крыльев.

Что вы понимаете о моей жизни, называя меня неудачником? Если ты презираемый всеми, больной, гноящийся бездомный нищий, ты все еще счастливее меня, потому что можешь встать и пойти, протянуть руку за подаянием, утопиться или решиться начать работать. А я не могу ничего совершенно. Даже попытка позвать на помощь требует шага к тому, кого просишь, а вот на шаг-то у меня права и нет.

Я живу так годы, вечности. В самой страшной из известных мне пыток. Видя цель, и не имея даже выбора – сделать первый шаг к ней или остаться на месте.

Какая же мука видеть его там… Многие годы и вечности любить его, мечтать о полете вдвоем над пушистыми облаками, ближе и ближе к солнцу. Не верьте в сказку об Икаре, наши крылья не боятся солнечного жара, там, близко к солнцу, полет становится другим, тягучим, медленным в густом, плавящемся воздухе. В этом полете нет легкости, но есть другое, особое удовольствие, которое словами описать нельзя. А когда, паря в потоках горячего воздуха, вырываешься из жаркого влияния солнца и возвращаешься в слой прохлады, скорость ощущается особенно остро, возбуждающе, горько, как тайный поцелуй. Но нет рядом со мной любимого в небесах. Раз за разом обламывает он крылья, ударяясь о Живые Стены своего проклятия, и не хочет, не догадывается поднять лицо вверх.

– Эй, Гор!!! Посмотри же, посмотри на меня, подними глаза! Стены не умеют летать, а тебе даны крылья, взмахни ими, взлети над стеной, я жду тебя, любовь моя!

Но не слышит упрямый менестрель моих страстных призывов. Вновь и вновь идет войной на проклятую стену. Вновь и вновь вижу я сверху, как выворачиваются, словно невидимыми веревками, натянутыми кверху, его плечевые суставы, как искажается мукой лицо, слышу хруст разрываемых сухожилий, и снова он падает с переломанными крыльями, измученный и истекающий кровью.

Но я не зря летаю к солнцу. Окрепли в тягучем полете мои крылья, закалились от перемены температур. Великая сила заключена во мне. Теперь хватит ее, чтобы поднять нас двоих, унести любимого от места его заточения. К чистому ветру, к солнечному теплу, к манящему горизонту, где ждет его вожделенная мелодия.

Опоздала… Вот лежит он снова переломанный, бледный, еле дышит. Но я заберу его отсюда, даже если заберу умирать. Я не оставлю его здесь.

– Живи, менестрель, молю тебя, живи. Смотри, мы летим уже долго, стены остались позади, они не настигнут тебя здесь. Живи, мой музыкант! Послушай, осталось совсем немного, мы уже почти достигли горизонта. Я уже слышу ее, твою музыку.

Но что это. На секунду ожили глаза, напряглось лицо, потянулись руки к звукам и заломились назад на невидимой дыбе, затрещали кости, исказилось смертной мукой лицо.

– Гор, Гор, слушай меня! Здесь только ты, я и ветер. Тебе ничего не грозит, очнись! Не дай страшной пучине прошлого поглотить тебя!

– Неееет! Я не хочу этого снова, – хрипит предсмертно мой менестрель, – это она… та самая песня… меня снова станут убивать… мне нельзя ее услышать… проснется во мне тот… пьющий кровь в наслаждении победы… и тогда придет музыка, и снова убьют меня…

Дрогнуло на минуту любящее женское сердце, и оставили силы. Мы упали вместе. Но я не боюсь падений, моя Сила хранит меня от боли. А мой Гор лежит распластанный на скале, истекая кровью.

Не знаю, какая сущность проснулась во мне в этот момент. Но древнее, неизвестно когда зарожденное женское знание подсказало что надо делать.

Косточку за косточкой собрала я его тело, его крылья, жидким золотом влила в его кости свою любовь и веру в него.

Влилась в него, подняла своими руками его крылья, взмахнула ими, и взлетел мой крылатый менестрель, глаза его широко раскрылись, хрустальные слезы блеснули в них, он взлетал все выше и выше, и когда горячее солнце коснулось его груди, согревая измученное сердце, он запел. Музыка горизонта влилась в его грудь и зазвучала из его горла. Низким, гортанным голосом пел он о далеких горах и о прекрасных девах, о мудрых правителях и благородных воинах. И сердце мое таяло, а великая сила моего крыла и каленая сталь моих костей переплавлялась в нежность и преданность вековую. Теперь они нужнее мне. Ведь мой великий воин вернулся.

Сказка о Драконе

Ох, уж эти сказочники! Напридумывают же,

что драконы жрут принцесс! Драконы принцесс ЛЮБЯТ!

Из ленты facebook одного Дракона

Жил-был Дракон. По драконьим меркам самый что ни на есть качественный экземпляр. Золотисто-изумрудный, большой, добрый. Он чудно танцевал драконий танец Солнца, сочинял красивые баллады на древнем драконьем языке, переливался всеми цветами радуги. И вот пришло его время, и полюбил он Принцессу. Тоже по человеческим меркам абсолютно замечательную. Красавицу и умницу, и вальс танцевать умеет, и на клавесинах играть, и поет ангельским голосом. Принцесса не зря несла в себе кровь древнего царского рода, была она мудра не по годам и смогла рассмотреть в Драконе доброе сердце и незаурядные таланты. И, конечно, полюбила его всей душой.

Что и говорить, родители ее – Королева-Мать и Его Величество Король, не рады были такому выбору, да что поделаешь, молодежь нынче разве родительского благословления ждет? Поворчали, поворчали, да и закатили молодым свадьбу – пир на весь сказочный мир.

Зажили Принцесса с Драконом душа в душу. Она играла на клавесине, он танцевал танец Солнца, она пела свои человеческие песни, а он сочинял свои драконьи баллады. Она улыбалась ему своей нежной улыбкой, а он сверкал золотисто-изумрудными переливами.

Дракон, как и все представители этого древнейшего племени, обладал волшебным свойством. Всякое слово, слетавшее с его уст, несло в себе Высшую Истину, и, как всякое истинное слово, сразу воплощалось в реальность.

– Как ты прекрасна! – говорил Дракон своей любимой, и она становилась по-настоящему красивой.

– Я люблю тебя, – произносил он, и Истинная Любовь поселилась в его сердце навеки вечные.

– Когда у нас родится сын, я научу его летать и танцевать танец Солнца, – мечтал Дракон, и его слова ожили, на свет появился чудный ребенок.

Принц взял все самое лучшее от обоих родителей. Он умел танцевать танец Солнца в небе и вальс в зале дворца. Он пел звенящим голосом мамины песни и читал наизусть длинные мудрые драконьи баллады. Он улыбался своими черными глазами Разноцветному миру вокруг, и создавал это многоцветье переливами своего золотисто-изумрудного большого тела.

Бабушка и дедушка души не чаяли в маленьком Принце. Но, конечно, они гордились исключительно его человеческими качествами. Ну а радужные переливы, драконий язык, танец Солнца… что ж, приходится принимать своих близких со всеми их недостатками. Вот только нужно оградить мальчика от пагубного драконьего влияния. Да и Принцесса уж выросла, стала Молодой Королевой, и пора бы ей подумать о престиже королевского трона да поискать на него более подходящего короля. Нет, нет, вы не подумайте, что венценосная чета не любила Дракона. Разве можно противостоять драконьему обаянию? Но так уж устроен человеческий мир. Родители любят своих детей и хотят им лучшего… в своем понимании.

Страшная вещь – слова. Конечно, людские речи не обладают волшебной силой драконьего слова, но злое изречение поселяет страшную заразу в душу, и она потихоньку разъедает ее изнутри, пока не добьется своего. Заметь вовремя Дракон эту диверсию против его счастья, достаточно ему было только сказать:

– Мы вместе навеки!

И его волшебная сила одолела бы зло. Или мог бы он пыхнуть пламенем. Осторожно, не сжигая, только припугнуть. Или бы посадил Молодую Королеву с сыном на свою огромную сильную спину и унес бы далеко-далеко, в драконью страну…. Но Дракон был молод и неискушен в дворцовых интригах. Он по-драконьи наивно верил во всепобеждающую силу любви и смотрел на свою Молодую Королеву через розовые очки обожания.

А зараза разъедала прекрасную душу Молодой Королевы, и однажды случилось страшное. Когда Дракон улетел к солнцу, исполнить свой весенний танец, Королева приказала Принца спрятать в покоях, дворцовые ворота запереть и Дракона во дворец не пускать…

Дракон рвался, кричал, звал жену, сына, но никто не ответил ему. Солнце садилось, и пришлось нашему герою подыскать себе уединенную пещеру.

Так кончилось время его драконьего процветания, и начались совсем другие времена, наполненные болью и страданием.

Дракон искал свою вину в случившемся, а ведь вы помните, драконье слово – закон для реальности.

– Я во всем виноват, – проговорил он, и вина огромным шаром закатилась в его сердце. Горячая драконья кровь разбила его на множество кусочков и погнала по сосудам. Так пробки вины появились в каждом уголке драконьего тела.

– Я больше никогда не увижу своего сына, – и его прекрасные драконьи глаза затуманились.

– Как же мне обидно! – И обида большой и мерзкой жабой поселилась в его груди. Она протягивала лапы к сердцу и сжимала его изо всех сил. Боль заливала его огромное тело и выливалась из горла.

– Я боюсь этой боли, этого одиночества! – И толстая защитно-оглушающая подушка мягкого, но непробиваемого жира окружила его некогда гибкий стан.

– Я не хочу жить, – в отчаянии закричал он, и жизнь попыталась послушно покинуть его тело. Но… вы же помните, драконьи слова обладают особой мудрой магией, Высшей Истиной.

Когда-то давным-давно, когда он еще был счастливым женихом красавицы-Принцессы, он написал прекрасную балладу, в которой были такие слова:

И любовь, затаившаяся в глубине его сердца, зажатая туда болью, не дала свершиться непоправимому. Он выжил и после смерти.

Он тянулся душой к своему сыну, хотел дарить ему любовь, но молодой Принц был горяч и не принимал отцовской ласки. Протягивал протуберанец своей нежности к постаревшей уже Молодой Королеве, но и она уже забыла, как ценна драконья любовь. Он простирал вопрошающе лапу к Принцу, молчаливо, лишь глазами, умоляя о тепле.

Несчастный Дракон тихо прятался в своей пещере, думая, что совсем никому не нужен, никем не любим. А вокруг пещеры строились деревни, росли города. Люди счастливы были устраивать свое жилье близ теплого драконьего тела, под защитой его грозного рыка, в прикрытии его огромного хвоста.

И Любящее Сердце было рядом. Дракон любил и ценил его, но… магия драконьих слов неумолима. Пробки вины не давали крови согреть большое драконье тело, и холод несуществующего одиночества сковывал его. Гадкая жаба все тянула холодные лапы к его сердцу, полному любви, и боль выливалась стоном из горла. Не мог он взлететь к солнцу в драконьем танце. Он был окружен любовью, почитанием и благодарностью, но умирал в одиночестве, холоде и мраке.

А Принц вырос прекрасным молодым человеком. Человеком…. Как и мечтала его бабушка Королева. Только вот мудрость не по летам, да стихи на странном гортанном, не понятном никому во дворце языке, да переливы радужные, сопровождающие его появление в зале, наводили на мысли о нечеловечьем его происхождении. Он знал, что отец его – дракон, как все драконы, существо – негодное для семейной близости, как все, кто летает, – ненадежное и неверное. Но иногда застывал он, устремив взгляд черных глаз с вертикальным зрачком вдаль и…. Впрочем, сказка-то ведь совсем не о нем.

Меж драконами существует невидимая, не зависящая от расстояний и лет связь. Мало драконов осталось на свете, но каждый чувствует каждого. И наш Дракон чувствовал своего сына. Знал, чем тот живет, о чем думает. Знал и не мог заговорить, потому что пробки вины закупорили в сердце ту часть, которая отвечает за слова отцовской любви.

Дракон болел, скучал и страдал. А еще докучали ему глупые рыцари. Приезжали они из дальних стран, влекомые старыми легендами о силе, которую дает драконье сердце. Конечно, они не могли убить Дракона, но они кричали ему обидные и глупые слова.

– Где твой сын, Дракон?

– Почему ты больше не танцуешь свой танец Солнца?

– Почему ты не стал королем?

Дракон вздрагивал от нечестных ударов, поворачивал к ним свою добрую, грустную морду, и открывал свое единственное слабое место там, у сердца, где прячется Вечная Любовь. Глупые рыцари били туда своими копьями и больно ранили.

– Я не хочу больше думать, – закричал он в отчаянии, но голос сорвался, и магия сработала странно. Стал он путаться в словах, реальность сошла с ума от его приказаний, и началась в его жизни путаница. То убегали мысли, то терялись цифры, то баллады вдруг звучали не по-драконьи. Слабели лапы, кружилась голова.

И тогда Дракон решил улететь на далекую планету. Где он будет один, где никто не сможет его обидеть, и где, может быть, перестанет он слышать мысли своего сына и сможет если не излечиться, то хотя бы забыться.

Он нашел прелестную маленькую, удаленную от других планетку с уютной пещерой. И как только начал обживать ее, вдруг обнаружил, что он не один… Да, да, вы правильно догадались. Любящее Сердце отправилось за ним в добровольную ссылку на дальнюю планету. Потому что не могло жить без него. А еще, потому что никак нельзя оставить Дракона в одиночестве. А еще потому, что Любовь вообще не знает объяснений, мотивов да резонов. Просто пока есть Любовь и Любящее Сердце, драконы никогда не остаются одинокими.

И жизнь, казалось бы, начала налаживаться. Мысли потихоньку начали возвращаться в свое неспешное, хоть и грустное, но привычное русло. Драконьи баллады зазвучали стройнее, тоскливые мысли несчастного Принца на расстоянии слышались тише, ранили меньше. И стал Дракон думать, что вот так и надо жить. Подальше от мира, подальше от настоящих чувств, подальше от ранящих жал. Но чувство вины продолжало разрушать его душу. А мерзкая жаба продолжала душить его сердце. И лапа, ослабнув, не протягивала больше свою любовь Миру.

И вот однажды в его мозгу зазвучали слова на родном его драконьем языке:

– Эй, ты слышишь меня? Услышь, пожалуйста, услышь! Ведь нас так мало осталось, драконов. Если ты меня не услышишь, я буду так ужасно одинока!

– Я слышу тебя, но кто ты? Почему твой голос доносится до меня так ясно, хоть и сбежал я подальше от Земли.

– Я не живу на Земле. Моя планета расположена очень близко. Я тоже сбежала от жестокого земного мира. И теперь здесь, на моей планете, мне так грустно!

– Почему тебе грустно? Разве у тебя нет Любящего Сердца?

– Есть…. Не знаю, просто грустный ветер подул, принес грустные слова откуда-то:

– Это моя обида долетела до тебя.

– Я знаю. Это всегда так бывает. Когда плохо одному дракону, обида всегда долетает до другого.

– Эх, ты… Дочка…

– Что? Как ты назвал меня? Дочкой?

– Да, ведь ты – молодая, а я – уже очень старый Дракон. Почему ты так встрепенулась? Разве никто никогда тебя дочкой не звал?

– Никто… никогда… – эхом отозвалась она, – а у тебя есть родная дочка?

– Нет, у меня сын есть… был… сын, – прошелестел Дракон, заикаясь на каждом слове.

– Послушай, Дракон! Поверь, я знаю, как вырывается из сердца кусок, обозначенный именем «папа». Я знаю. И знаю, что такое «мой ребенок был». Вот видишь, не так уж я молода. Я стану звать тебя отцом, и ты залечишь в моем сердце рану от вырванного куска. А о твоем сердце я побеспокоюсь, не волнуйся!

Прошло несколько дней. Приемная Дочь не появлялась. И мысли ее долетали до Дракона издалека смутно. Он уж решил, что она бросила его, как вдруг она оказалась на пороге его пещеры.

– Здравствуй, отец. Знаешь, по дороге к тебе я нашла угасающую комету с огненным хвостом. Она была так прекрасна, что я не смогла пролететь мимо и постаралась ей помочь. Она ожила и, узнав, что где-то на своей драконьей планете болеет золотисто-изумрудный дракон, посылает тебе вот это:

А еще я была на Земле. Там очень плохо без нас, отец! Ведь нас, драконов, осталось так мало. Земля слабеет без нашей магии. Солнце не хочет светить без наших танцев, люди мерзнут без тепла наших сердец. Помнишь города и деревни возле твоей пещеры? Люди уходят из них.

А еще, прости отец, я видела твоего сына. Он прекрасен, этот молодой дракон. Но он тоже болен. Обида разъедает его душу, злоба разрушает его жизнь. Рядом с ним его Любящее Сердце, а он несчастен и одинок.

Я знаю, лекарство тебе должен добыть твой сын. Таков закон. Дракона может вылечить лишь его родное дитя. Но он так слаб… Я рискнула попробовать. Прими лекарство из моих рук, отец. Ты у меня один, у меня нет другого…

И тут вмешалось Любящее Сердце:

– Стоп! Эй, ребята! Разве вы забыли, что реальность подчиняется драконьему слову! Дочь Дракона, ты же можешь приказать лекарству помочь!

– О! Да, спасибо, Любящее Сердце!!! Я знаю, что надо сделать.

И она закричала красивым своим грудным голосом, на чистейшем драконьем языке, языке вечности:

– Я – Дочь Дракона! Ты – мой отец! Лекарство, принятое из моих рук поможет тебе, потому что теперь я твое дитя.

И она протянула Дракону шкатулку.

Он открыл ее, и оттуда потянуло запахом весны и оттаивающей земли. Там оказалась драконья молодость и сила, танец Солнца и баллада о любви и радости, свет солнца и радужные переливы драконьей кожи.

Дракон зажмурился:

– Но в моей жизни давно нет ничего этого…

– Отец! – ответила ему Дочь Дракона, – ты снова забыл о магии слов. Когда ты пишешь балладу о тоске, тоска заполняет твою жизнь. Зовешь по имени обиду, она не замедлит прийти. Но ты же знаешь много слов, Дракон! Позови надежду, и она окажется рядом. Напиши песнь любви, и она посмотрит тебе в глаза. Найди в себе слова отцовской преданности, и она найдет свой адресат.

– Но мой сын не хочет….

– Тсссссс, – положила палец ему на губы Дочь Дракона, – отец, это же ТВОЯ магия. Ты просто начни говорить об отцовской любви. Она сама найдет его сердце! Он не хочет слушать? Ну и что?! Говори мне, говори Любящему Сердцу, магия слова сама найдет свой путь!

– А как же моя обида, моя вина, мой страх?

– Мы растворим их в любви, растопим преданностью, осветим дружбой, смоем потоками радостных слез. Сложи балладу о молодом драконе, который любил свою прекрасную принцессу, не имел опыта в дворцовых интригах, плохо знал законы людского мира и потерял свою семью. Спой о том, как он бился о закрытые стены замка, о разбитом в кровь сердце и о вечной любви! Протяни лапы миру. В правой твоей лапе зажата твоя любовь, тепло, которое ты можешь дать, а левая – пустая, в нее ты должен принять любовь, заботу, дружбу, помощь. То, что ты примешь, войдет в твое сердце, растворит комочки вины, прогонит гадкую жабу и выйдет тем, что ты отдашь. Взмахни крыльями, лети к солнцу, станцуй свой драконий танец, и упадут ненужные защитные оковы с твоего гибкого тела, и засверкает оно снова спектром радужным. Оглянись вокруг, впусти в свои чудные глаза с вертикальными зрачками преданность твоего Любящего Сердца, мою дочернюю любовь, благодарность тех, кто привык жить рядом с твоим теплом. Открой сердце и дай ему услышать голоса других драконов, твоих верных и старых друзей. Летим домой, отец! Наш светлый мир заждался наших танцев!

* Стихи Димы Керусова

** Стихи Тахлисси Тат

Мужчина и Женщина

И создал Творец человека. Мужчину и Женщину, создал Он их…

………………………………………………………………………

И пришло время обживать Нижний Мир. Женщина и Мужчина быстро разделили обязанности в соответствии с их способностями и физическими отличиями. Мужчина охотился, защищал женщину от хищников и добывал огонь трением. Женщина собирала вкусные корешки, готовила пищу и воспитывала детей. Начинало холодать, осень все-таки, и решили они построить себе дом. Вместе, быстро и дружно заложили прочный фундамент и начали строить первый этаж. То есть строил Мужчина, а женщина «вдохновляла» его планами о том, где будет стоять секретер, и как они будут приглашать гостей в новый дом. Строительство, надо сказать, шло вяло и медленно. Мужчина приходил с охоты усталый, зачастую разочарованный. Неуверенность в удачной охоте завтра и послезавтра напрягала его, вселяла в его молодую душу тревогу. Все реже вел он со своей женщиной задушевные разговоры на закате, все чаще уходил один на берег реки и забавлялся там тем, что кидал плоские камушки и наблюдал, как они отскакивают от воды на лету. В этом сложном деле он достиг истинного совершенства, но разве женщина в состоянии это оценить?

Женщина тоже нашла, чем занять свободное время. У нее появились друзья. Динозавриха Дина как раз недавно разошлась со своим Динозавром и любила порассуждать о том, как она прекрасно справляется в одиночку, и даже лучше, чем прежде. Кстати именно Дина объяснила Женщине, что строительство – это «неженское» дело, что негоже ей нежной красавице камни таскать да бревна обтачивать. Дина была несколько сентиментальна и любила рассказывать длинные байки о том, что изначально мир и отношения между его жителями был задуман совсем по-другому, что мужья должны быть абсолютно иными, а они с Женщиной просто не ценят себя, и нужно показать этим грубым самцам, как им, на самом деле, повезло. Иногда она впадала в меланхолию и, вспоминая своего Динозавра, обвиняла его в инфантилизме, обзывала «нагадившим котенком», жаловалась, что вовсе перевелись настоящие Динозавры в этом лучшем из миров.

А еще подружилась Женщина с Удавом Женей. Ах, какой же он был обходительный красавчик! Он вел с ней бесконечные, завораживающие разговоры о луне и звездах, о законах мироздания и правах женщин. Он делал ей изысканные комплименты, дарил ромашки и возносил до небес ее женственность. А еще он любил помечтать о том, как он бы строил их дом, если бы был бы ее Мужчиной, как бы он бы баловал бы ее, если бы… И он тоже, как и Дина, уверял Женщину в том, что строительство дело «мужское», что по вине Мужчины она скоро окажется под снегом без надежного укрытия. Впрочем… Он был умен и напрямую этого никогда не говорил. Он даже умудрялся как-то похвалить ее Мужчину.… Но почему-то именно эти мысли приходили женщине в голову после каждого разговора с Женей.

Мысли, мысли. Они будоражили ее сознание днем и ночью. Вдруг приходила на ум дерзкая фантазия об общем доме с Женей, но тут же погасала, обессиленная доводами о невозможности ведения общего хозяйства со змеем. А какие дети у них родятся? А что будет с ее детьми от Мужчины, не смогут они привыкнуть к ползучему отчиму. Воспоминание о детях порождало чувство вины. Ведь когда она вынашивала и рожала их, Мужчина всегда был рядом. И вовсе ей не казалось тогда, что он недостоин, неумен, недостаточно надежен. Был он для нее тогда единственным и неповторимым мужчиной…. А ведь так, в сущности, и было. Ее Мужчина – единственный мужчина в Мире. Созданный специально для нее. Ведь если бы Творцу было угодно, чтобы была она рядом с Женей, то создал бы Он ее красавицей-змеей с переливающейся кожей… А если она оказалась единственной Женщиной в мире, а ее спутник – единственным Мужчиной, то значит, есть в этом какой-то смысл…. Так она думала наедине с собой, но приходил час свидания, и ласковые речи Жени снова туманили ее воображение. И закрадывалось сомнение: «А может, здесь какая-то ошибка? Ведь мне так хорошо и счастливо с ним, как никогда не бывало с Мужчиной. Может, для того и созданы удавы, чтобы дополнять то, чего Женщине не хватает в ее рутинной жизни?»

Так шел день за днем. Мужчина, возвращаясь домой с охоты, видел свою Женщину отрешенной, задумчивой, чувствовал свою вину, да не знал, в чем она. Усталый и встревоженный, он не находил внутри себя какой-то важной пружинки, которая завела бы его на строительство дома, и уходил снова к реке. Женщина, измученная мыслями о несостоятельности их с Мужчиной отношений, о невозможности создать общий дом с тем, кто ее действительно понимает, видела, что Мужчина снова, не уделив ей внимания, не выполнив своей «мужской» работы, ушел развлекаться. С очередным разочарованием в душе, да что греха таить, и с радостным подтверждением своего права искать забвения в дружеском общении, она уходила на встречу с Диной или на свидание с Женей. Холодало не только на душе, и воздух становился все прохладнее, особенно по утрам. Стены дома все еще были построены только наполовину, о крыше еще и мечтать не приходилось. Женщина пыталась поговорить с Мужчиной, призвать его к более ответственному отношению к общему делу, но он либо соглашался, уходил к реке, либо выдвигал встречные обвинения, непонятные и нелогичные с женской точки зрения.

Нельзя сказать, что Мужчина не понимал, что к зиме дом надо достроить. Он не только прекрасно понимал это, он даже пытался. Но обычная, несложная, казалось бы, работа, превращалась в сизифов труд. Камни оказывались весом в гору, не прилаживались один к другому. Стоило Мужчине уложить ряд камней и приняться за следующий, как какой-нибудь мелкий камушек выпадал и рушил всю кладку. Мужчина был в отчаянии и не понимал, что делает не так.

Ему часто снился сон. Будто его Женщина, одетая в какой-то необычный белоснежный, льющийся балахон, с мечтательной улыбкой на губах рисует что-то в воздухе, и из-под ее летящих пальцев появляются полупрозрачные стены невиданно красивого дома. А он берет камень за камнем, укладывает вдоль воздушных стен, и камни эти сразу прирастают к месту, будто всегда были здесь. И так, ряд за рядом, укладывается прочная стена, растет надежный дом. Просыпался он с чувством, что вот-вот ухватит смысл загадочного сна… Но сон оставался непонятым и со временем забывался.

И Женщине снился сон. Будто стоит она на тонком мосту. На одном берегу – красивый и прочный дом, на крыльце стоит ее Мужчина с младшим ребенком на руках, улыбается ей и зовет к себе; на другом берегу – подруга Динозавриха показывает лапой на роскошный луг с васильками и одуванчиками, на котором ждет ее Удав Женя. Красивый, ухоженный, зазывный… И рвется сердце Женщины, и не понимает она, в каком направлении идти. И вдруг налетает сильный ветер, и, срывая головки одуванчиков, пригибает луговую траву к земле, превращает красивую картину в кошмарную катастрофу; поворачивается она в ужасе к дому и видит, как ураган сносит крышу, рвет малыша из отцовских рук… В ужасе просыпается она с криком на устах и весь день бродит задумчивая, не имея сил разгадать свой тревожный сон.

Вот уж и встречи с Женей стали ей не в радость. Не дает ей покоя чувство, что как-то не так идет ее жизнь, что есть где-то ее собственное счастье, да где искать его, она не знает. Однажды пошла Женщина в лес: подумать, помечтать, помолиться, попробовать понять в одиночестве, что происходит с ней. Зашла глубоко в чащу, села на траву, задумалась, да потекли по ее щекам слезы. Расплакалась Женщина, рвется сердце от невысказанной боли, и закричала она своему Творцу: «Зачем Ты вложил в мою грудь сердце, если оно доставляет столько боли? Зачем дал мне способность, думать, если понимание не дается мне? Что мне делать с собой? Как найти свое счастье? Как построить свой дом?». Долго она плакала так и жаловалась, устала, затихла и нечаянно уснула. Или, может быть, не уснула… Да только вдруг видит она, как приближается к ней человек – не человек… Фигура человеческая, да ведь она знает, что, кроме нее и ее Мужчины, нет взрослых людей на Земле. Лицо светится, глаза неземной доброты. Признала Женщина в госте Ангела.

– Ну что ж, Женщина! Ты задала много вопросов. Готова ли ты выслушать ответы?

– Конечно, готова! – воскликнула она.

– Нет, подумай, как следует. Ведь ответы, которые ты услышишь, – это Его ответы. Не будет потом у тебя возможности оспорить их или поступить по-своему. Пока у тебя есть оправдание, что ты не знала правды, может, лучше от нее отказаться?

В голове Женщины пронеслись картины далекого и близкого прошлого. Она с Мужчиной впервые оказалась в Нижнем Мире. Они жмутся друг к другу, озираются опасливо, понимая, что возврата в Райский сад уже нет… Ее первая беременность. Только Мужчина рядом. Он, так же как и она, не представляет себе, что происходит и чем это кончится, но все время рядом, держит ее за руку, утешает. Вот заболел их малыш… Как забавно Мужчина паниковал и суетился, когда ее мудрое материнское сердце уже подсказало ей, что ничего страшного не произойдет. Вот она сидит с Диной в ее холостяцкой пещере, в которой то полог оборвется, то камни осыплются. Вот их недостроенный дом и грустное виноватое лицо Мужчины. Вот Удав Женя протягивает ей букет полевых цветов. Его лицо так ласково, в глазах понимание, и сердце ее сжимается болью от предчувствия, что ответы, которые она получит, нанесут болезненный удар по этой милой сердцу картине. Любовь… вот где прячется ее счастье. Ее сердце хочет любви. Но что такое эта любовь? Пройденный вместе с Мужчиной рука об руку сложный путь? Неясное понимание того, что их создали такими похожими незря? Или вечный праздник встреч с Женей? Или теплый и уютный дом, где она отдыхает душой, глядя на резвящихся на полу детей, а рядом спокойно улыбается… кто? И снова вспыхнуло в мозгу воспоминание о страшном сне, об урагане сметающем все, что ей дорого….

– Я готова! – уверенно произнесла она. – Я хочу получить ответ. Каким бы он ни был!

– Ну что ж… Слушай.

– И создал Творец человека. Мужчину и Женщину, создал он их. И Человеком они могут быть только вместе, а по отдельности… просто мужчина и просто женщина. И захотел Творец, чтобы построили они Дом. Доверил Он каждой половине ее часть работы. Мужчине Он дал силу управлять камнями, а Женщине силу вдыхать в камни душу. Не ляжет в кладку ни один камень, если не построен прежде духовный дом, – проговорил Ангел и замолчал.

Перед глазами женщины появилась картина из не ее сна: Она в легком, струящемся белом платье рисует в воздухе воздушные стены…

– А как же строить этот духовный дом?

– Надо очень захотеть иметь Дом. Понять, что Дом вы можете строить только вдвоем. И работа эта не терпит отвлечения. Как только ты взглядом или мыслью отвлечешься от своей работы, из кладки выпадет еще один камень, и упадет целая стена. Только когда вы строите его дыхание в дыхание, устремляя взгляд в одну точку, которую ты наполняешь любовью, доверием, единством ваших душ, а он тут же заполняет камнем и песком, только тогда стены будут надежными. Но только когда для тебя твой Мужчина станет лучшим другом и надежным советчиком, и привлекательным возлюбленным, ты сможешь рисовать воздушные стены вашего духовного Дома.

– А если он….

– Помни, душа дома – это твоя работа. Построй ее и не сомневайся, твой Мужчина сделает свою часть. Ты жаждешь любви, но не знаешь главного. Любовь – это не красивая вещь и не приятное состояние. Любовь – это название действия. Делай свою любовь, и ты найдешь свое счастье.

– А как же Женя? – стыдливо спросила она.

– Кто??? – сделал изумленное лицо Ангел, и вдруг все стало совершенно ясно. Женщина вспомнила, что в самые важные для нее моменты жизни рядом оказывался Мужчина. Что единение, которое они испытывают, глядя на своих детей, несравнимо с восторгом коротких встреч с Удавом. Что если встречи с ним и были праздником, то только потому, что она не хотела сделать праздником свою жизнь с Мужчиной.

– А как мне… начала она и увидела, что сидит совершенно одна на траве среди темнеющего леса.

Женщина бросилась домой. Пробегая по знакомому лугу, краем глаза заметила, как обычно, сверкающего неотразимостью Женю, протягивающего ей корзинку луговой земляники, но не остановилась, а устремилась вперед, на мостик, к другому берегу. Там, у стен недостроенного дома, стоял встревоженный Мужчина. Он, вернувшись с охоты, не застал ее дома и, не зная, где ее искать, стоит, вглядываясь вдаль, готовый кинуться на спасение своей Женщины.

Она приблизилась к нему и неумело, неуклюже, взмахнув рукой, произнесла:

– Я люблю тебя.

И в воздухе повисло зыбкое изображение стены. Она обняла своего мужчину, ощутив, что их сердца бьются как одно, и прозрачная стена стала более явной.

«Он – единственный мужчина в мире! – подумала Женщина, – он создан для меня. Я научусь видеть красоту летящего над водой камня, я увижу свет в его глазах, я научу его дарить мне ромашки. Я буду делать нашу любовь каждый день, каждый миг. Я научусь его любить. Я хочу любить его. Я… Я люблю его!!!»

Она, в восторге от вновь приобретенного чувства, стала широкими мазками рисовать в воздухе стены, окна, колоны красивейшего замка. Ее Мужчина, удивленный непривычным состоянием, взял первый камень и положил его рядом с нарисованной в воздухе стеной, затем второй… и вдруг, вспомнив свой сон, он окончательно осознал его смысл. Сердце его затрепетало от радости, и работа стала праздником. Ночь наступила, а они все не могли остановиться. Она строила их духовный дом, наполняя пространство любовью, пониманием, приятием, теплом, а он придавал ему материальные очертания.

И только один раз произошел сбой в их счастливой и слаженной работе. На один миг Женщине послышался голос Удава. Ей показалось, что он грустным голосом зовет ее. Она повернулась на голос, и в эту минуту камень выпал из рук Мужчины, и стена пошатнулась. Женщина вскрикнула испуганно, прижалась к своему спутнику и прошептала ему на ухо:

– Давай строить наш дом дальше, любимый. Только Ты и Я. Душа в душу, камень к камню.

Эпилог:

К зиме дом был готов. Женщина, Мужчина и их дети обживали уютные комнаты, собираясь по вечерам у горящего очага. Глаза Женщины светились теплом и покоем, Мужчина, гордый своей чудесной работой, улыбался, дети резвились в тепле. Им было хорошо и радостно вместе.

Удав Женя довольно спокойно перенес исчезновение Женщины с его луга. Он с той же лаской и пониманием в глазах продолжал преподносить букеты ромашек Динозаврихе Дине, которая, глядя на счастье своей подруги, замерзая по ночам в своей одинокой пещере, уже подумывала о примирении с Динозавром.

А Ангел смотрел на них через «Окно в Мир», улыбался и кивал чему-то своей мудрой головой.

Дубовая сага

– ТРЭК! Ох, сколько света! Какой огромный, изумрудно-зеленый, подвижный и шумный мир! Какие огромные стебли вокруг! – восхищался тоненький росточек, только что пробившийся сквозь толстую кожуру желудя. Был он крошечный и милый, с двумя лопоухо торчавшими в стороны молоденькими листочками.

Он появился в ясный весенний день среди луга, и никому непонятно было, откуда на лугу появился желудь, ведь нигде в округе не было ни одного дуба. Может быть, птица несла лакомство в гнездо птенцам да уронила, а может, дети бегали по лугу, и упал трофей из кармана. Но, так или иначе, среди буйной травы появился росток.

Поначалу он мало отличался от окружающих стеблей, дружил с ними и радостно шептался на ветру о солнце и дожде, о красоте бабочек и жужжании пчел. Но вскоре наш росточек стал перерастать своих друзей, он вытягивался стройным прутиком и, оглядываясь, уже не находил себе собеседников по росту. Так он привык вслушиваться в песни птиц, всматриваться в игры радужных капель дождя, научился рассуждать о вещах, непонятных травяным стеблям. Он чувствовал музыку ветра, только им слышимую, он размышлял о смысле звездных танцев, только им видимых.

Шло время, прутик вырос в молодой дубок. Он одиноко стоял посреди луга, отбрасывая тоненькую тень. И как-то так случилось, что полюбил отдыхать в этой тени молодой поэт. Он уходил далеко за город на луг, чтобы в одиночестве и объятиях природы писать свои красивые и грустные стихи. И здесь, в тени молодого дуба, писалось ему особенно легко. Приходили самые певучие рифмы, самые звонкие фразы. Молодой человек назвал дубок «Поэтическим Дубом». Дуб рос, тень становилась все гуще, поэт стал знаменитым и перестал сбегать в луга от городского шума, но появился другой, потом третий. Слава «Поэтического Дуба» росла, вокруг него стали собираться стайки литературной молодежи. Им нравилась эта удивительная стихотворно-чувственная атмосфера, которая окружала «Поэтический Дуб».

Тем временем луг менялся. Дуб уже не был одиноким деревом. Каждый год из его желудей проклевывались с громким «ТРЭК» новые росточки, поднимались новые прутики, росли новые молодые дубы. Это уже был не луг, а, скорее, молодая рощица. Со временем поэты стали все реже приходить к нашему Дубу. Он с грустью наблюдал, как они облюбовали молодой дубок на окраине рощи. Оттуда доносились их юношеские звонкие голоса, их песни и рифмованные переклички.

Наш герой снова почувствовал себя одиноким. Совсем как тогда, тонким прутиком, поднявшимся над травой, и потерявшим привычное окружение. «Зачем нужен этот бесконечный рост, к чему эта тяга ввысь, если ничего, кроме одиночества, она не приносит, – стал задумываться дуб. – Я хотел бы прошелестеть новую дивную поэму, но не могу, мог бы, раскинув ветви, создать живой дворец своим друзьям– поэтам, но не хочу». Его ветки повисли, листья поблекли. Он так глубоко задумался о никчемности бытия, что даже не заметил, как у его корней все чаще и чаще стал задерживаться мужчина с серьезным лицом. Казалось, он приходил в рощу специально, чтобы, посидев возле большого Дуба, помолчать, подумать. Потом, выхватив из кармана блокнот, что-то начать лихорадочно записывать, а затем, загадочно улыбнувшись, уйти.

Однажды Дуб размышлял о поэзии. «Как это странно, что еще недавно поэтическая строфа казалась мне высшим проявлением любви к Миру. Сегодня я не вижу никакого смысла в бряцанье фразами. Только в тишине можно услышать истинное чувство». Вдруг на его корень что-то капнуло; человек, сидевший у его подножья, похлопал по-дружески по коре и, стряхнув навернувшуюся уже вторую слезу, проговорил: «Только в тишине можно услышать истинное чувство… Спасибо, друг, только ты меня понимаешь».

Так бывший «Поэтический Дуб» стал «Дубом-Философом». К тому времени люди обратили внимание на чудную дубовую рощу, на то, как легко пишутся в ней стихи, как глубоко проникают здесь философские мысли. Они назвали рощу парком, проложили в ней удобные тропинки, построили красивые беседки, поставили резные скамейки. И на скамейке рядом с нашим Дубом-Философом полюбили засиживаться допоздна люди, в головах которых бродили мысли о бренности материального мира, о высоких духовных сферах, о любви и Любви.

Год за годом, век за веком. Менялся стиль речи и мода, блокноты заменились на ноутбуки, а Дубу-Философу все нескучно было дарить свои мысли философам-людям. Пока, в один страшный день, не пришли в рощу, ставшую уже лесом, люди – не философы. В их руках оказались не блокноты, и не переносные компьютеры, а пилы и топоры. «Стоит ли привязываться к этой жизни, если и ей приходит…» – только и успел подумать Дуб, как его мысли были заглушены визгом пил. И наступила тишина…

– ТРЭК!!! Ох, сколько света! Какой огромный, изумрудно-зеленый, подвижный и шумный мир! Какие огромные стебли вокруг! – новый росточек, пробившись сквозь толстые стенки желудя, оглянулся вокруг, и ему смутно знакомыми показались и стебли травы вокруг, и огромные дубы, а особенно скамейка, выточенная мастером из гигантского дубового пня.

Росточек рос, наблюдая, как стайки поэтов собираются у молодых дубов, как философы приходят на «Философскую Скамейку» размышлять и писать, как влюбленные прячутся в ветвях. Рос и думал о том, что жизнь удивительна и многогранна. Что он – малыш, шепчется с травинками, станет прутиком – и научится читать азбуку морзе, выбиваемую дождем, вырастет в молодой дуб – и станет поэтом, заматереет широким стволом – и заделается философом, состарится – и превратится в скамейку. И придет новая весна, и снова раздастся «ТРЭК», и он опять удивится новому и знакомому уже изумрудно-зеленому Миру.

А в центре города, на пятом этаже художник заканчивал свой шедевр. Огромная картина-панно была создана из обработанных специальным образом дубовых планочек. Она изображала времена года. На одной ее части царила весна, и тонкий дубовый росток пробивал себе дорогу к солнцу, на другой – лето, прутик, стремящийся стать дубом, прислушивался к пению ветра, на третьей – осень, и молодой дуб сочинял поэму о любви, на четвертом – зима, там царила атмосфера зрелых размышлений. Старый дуб внушал ощущение покоя, уверенности и бесконечности.

Художник уложил последнюю планку, когда в дверь позвонили. Он открыл толпе журналистов, впустил их в свою студию.

– Еще недавно я был философом. Я любил посидеть и пофилософствовать в тени старого мудрого дуба, – отвечал он на вопрос интервью. – И вот однажды я пришел на свое обычное место и увидел, как рабочие пилят широкий ствол моего друга. «Стоит ли привязываться к этой жизни, если и ей приходит конец, – подумалось мне. – Не может же быть, что такая прекрасная, интересная, многозвучная жизнь так глупо кончается с первым ударом топора!!! И тогда я увидел свою картину. Я бросился собирать щепки, которые остались от старого дерева. Я принес их домой, пропитал своей преданной дружбой, обточил своей благодарностью, отшлифовал своим пониманием. Мой добрый друг, мой Дуб-Философ живет теперь и во мне, и в каждом дереве дубового леса, и в философской скамейке, в которую превратился его ствол, и в моей картине. А теперь и в вас. И в каждом, кто, взглянув на нее, поймет, жизнь бесконечна, в каждом ее витке – свой смысл, на каждом этапе – свое предназначение».

Приключения друзей Буратино, или жизнь после happy end

– Артемон! Прекрати прыгать и иди в свою конуру! Ты устанешь и снова будешь мучиться ревматическими болями, – волновалась Мальвина, девочка с голубыми волосами.

– Гав! – задорно возразил Артемон, отбегая, на всякий случай, подальше от строгой Мальвины.

– Ну вот! Он совсем меня не слушается! Это нечестно, со стороны Пьеро, оставлять меня на весь день одну с глупым псом!

Мальвина подошла к зеркалу, поправила голубые локоны, сменила встревоженное выражение голубых глаз на безмятежное. Она ведь Девочка-Радость, светлый, позитивный человечек.

Так она была задумана и изготовлена из самого лучшего фарфора и нежнейшего шелка мудрым Кукольником. И так и было, пока…

Несколько театральных сезонов назад она решила, что работа в кукольном театре злого Карабаса-Барабаса слишком утомляет ее, и сбежала в лес. Там она поселилась в чудном голубом домике на красивой Зеленой Опушке. Теперь, когда злобный директор не омрачает ее жизни, можно было расслабиться и стать снова той, светлой и радостной, Мальвиной, но… Она так скучала по своим друзьям.

Милый, влюбленный Пьеро. Он так трогательно смотрел на нее своими большими, грустными глазами, пел такие прекрасные грустные песни о любви…

Задорный Артемон. Глупая, но смешная собака. Мальвине нравилось заботиться о нем, ее согревала мысль о том, что глупыш нуждается в ней. Кто следит теперь, чтобы он не грыз грязные косточки с помойки?

Шалун Арлекин. Как он неистощим в своих хулиганских затеях. Всем он вредит, всех злит, но сам так забавно радуется своим выходкам, что долго злиться на него просто невозможно.

Мальвина жила в своем прекрасном голубом домике и грустила.

Но тут появился смельчак Буратино. Он победил Карабаса-Барабаса, забрал у него кукольный театр, привел Пьеро с Артемоном и Арлекина в лес. И с тех пор Мальвина больше не была одинокой.

Все устроилось как нельзя лучше. Мальвина с Пьеро устроили свое гнездышко в милом голубом домике. Артемону досталась прекрасная, благоустроенная конура. Арлекин поселился в маленьком домике неподалеку и был частым гостем у своих друзей то к обеду, то к ужину. И уж, конечно, не забывал досаждать им своими злыми розыгрышами.

Мальчики каждое утро уезжали на велосипедах в город, на работу в кукольный театр. Директором театра теперь был Буратино. Он поменял детский репертуар на героический, в котором было мало ролей для девочки с голубыми волосами, поэтому Мальвина чаще оставалась дома.

Она и рада была возможности побыть дома, заняться хозяйством, уделить побольше неторопливого внимания глупышу Артемону и горевала, что ее красота, талант и веселый нрав остались невостребованными в любимой профессии.

Пьеро приходил из театра уставшим и встревоженным. Там, в большом мире, жили заботы и страхи. Пьеро, соприкасаясь с ними, приносил их в голубой домик в виде пятен на одежде и запаха, пропитывающего его волосы.

Мальвина пыталась создать на своей Зеленой Опушке атмосферу покоя и радости, но пятна забот и запах страхов неистребимо лезли в голубой домик, конуру Артемона и расползались по лужайке Зеленой Опушки.

В тот день Пьеро снова вернулся домой грустным и молчаливым.

– Ах, Пьеро, – посетовала расстроенная Мальвина, – ты снова принес в дом на своей одежде заботы, а в волосах страх. Я так стараюсь очистить наш милый дом от всего темного и негативного, а ты… и Мальвина горько заплакала.

Измученный тревогами и чувством вины перед возлюбленной, Пьеро вышел на крыльцо.

– Фьюююююють, – просвистело мимо его лица что-то серое и зловонное.