Путешествие по спирали времени Мильсон Нехама
– Плюмк! – что-то, забрызгав белую скатерть, упало в кастрюлю супа, приготовленную Мальвиной для позднего обеда.
– Ха-ха-ха-ха, – раздался знакомый хохот, и на опушку колесом выкатился давящийся от смеха Арлекин.
– О! Арлекин, негодник! Ты испортил мой суп! Ты нарочно всегда вредишь мне! Ты хочешь показать Пьеро, что я никудышная хозяйка, – и Мальвина снова залилась слезами.
Бедный Пьеро заметался между Арлекином и Мальвиной. Арлекин был самым давним его другом. Пьеро так хотелось, чтобы они с Мальвиной ладили. Но, как назло, Арлекин вечно расстраивал девочку с голубыми волосами, а она постоянно придиралась к задорному клоуну и обвиняла его во всех своих несчастьях.
Беда, как известно, не ходит одна.
Мало того, что Мальвина снова поссорилась с Арлекином, еще и Артемон набедокурил. Обрадовавшись шумному переполоху на Опушке, он стал прыгать так яростно, что опрокинул столик с кастрюлей. Суп разлился на землю, а дохлая крыса, послужившая причиной неразберихи, вылетела из кастрюли и плюхнулась прямо на новые туфельки Мальвины. Девочка вскрикнула отчаянно, Пьеро бросился утешать ее и вытирать туфельки, Артемон, схватив крысу, с довольным рыком убежал в свою конуру, а Арлекин закрутил на лужайке сальто.
– Ого! Да у вас тут весело, как я погляжу, – раздался вдруг голос Буратино. – Так-так-так, устроили вечеринку, а меня не позвали!
Через час лужайка была прибрана, крыса закопана в лесу, туфельки отмыты и смазаны цветочным маслом, а сами герои расслабленно расположились под предзакатным солнцем с чашками ароматного чая и блюдцами малинового варенья.
Мальвина, Пьеро и Арлекин по очереди рассказывали Буратино, что творится на Зеленой Опушке, Артемон то сочувственно постанывал, то возмущенно гавкал, активно участвуя в общем разговоре. Буратино внимательно слушал, с пониманием кивал головой, от чего кисточка на его колпачке раскачивалась из стороны в сторону.
– Я целыми днями одна дома, – жаловалась Мальвина, – вынуждена присматривать за дурачком Артемоном. А ведь это даже не моя собака! Почему Пьеро переложил на меня ответственность за своего пса? Я даже не могу уйти за цветами на соседнюю лужайку! А Пьеро? Он всегда грустный и подавленный, постоянно встревожен и напуган. Его настроение влияет на меня, а ведь я Девочка-Радость. Что осталось от счастливого света моих голубых глаз?
А Арлекин все время досаждает мне, дразнит и подначивает! Он настраивает Пьеро против меня. Это он виноват в том, что Пьеро такой тревожный. Когда они были детьми, он всегда втягивал Пьеро в разные гадкие истории, и от этого он стал таким пугливым!
Пьеро смотрел на Мальвину в полном недоумении. Когда пришла его очередь, он заговорил:
– Друзья мои, всем вам известно, что девочка с голубыми волосами была и остается моей единственной любовью. Мне жизнь недорога, когда на ее голубые глаза падает тень грусти. В последнее время Мальвина больше не интересуется моими ролями, она отказывается от поездок на ярмарочные карусели, у нее все время плохое настроение. Она утверждает, что не может оставить Артемона. Но ведь Артемоша – умный пес, – и Пьеро машинально почесал собаку за ухом, – он вполне может побыть один несколько часов. Возвращаясь домой из театра, я думаю о том, что не смог сделать свою любимую счастливой. Эта мысль делает и меня глубоко несчастным, все заботы и страхи всего большого мира наваливаются на мои плечи. Я чувствую себя зажатым в угол. И Арлекин, мой старый и преданный друг, больше не поддерживает меня. Когда-то в детстве он был страшным шалуном, а я – послушным мальчиком. Он подзадоривал меня на совместные выходки, которые всегда кончались наказанием. Но когда мы выросли, мы словно поменялись местами. Я стал иметь больше влияния на Арлекина, он притих и успокоился, стал серьезнее относиться к ролям. Но с тех пор, как мы перебрались в лес, он как с цепи сорвался. Знает ведь, как дорога мне Мальвина, и все равно старается досадить ей… мы почти никогда не бываем с ней вдвоем, всегда где-то рядом хулиган-Арлекин.
Арлекин выслушал обоих с превеликим удивлением на смешливом лице. Он даже перестал вертеться волчком и сел на ажурную табуретку.
– Вот тебе, бабушка, и юрьев день… Нет, ну я знал, конечно, что, помогая друзьям, нельзя ждать благодарности, но такая черная… – он закатил глаза горестно и прикрыл их заломленной трагически рукой.
– Арлекин, прекрати паясничать! – засмеялся Буратино.
Арлекин, фыркнув, продолжил:
– Мальвина когда-то была Девочкой-Радостью, а Пьеро – смешным влюбленным поэтом. Что случилось с ними? Мальвина больше не смеется своим звонким серебристым голоском, не поет веселых песенок, не печет своих вкусных печенек. Пьеро, когда ты в последний раз сочинял стихи? Они все время плачут и жалуются. Мне кажется, если их на минуту оставить одних, они затопят лес своими слезами. Я, забросив все свои неотложные дела, целыми днями кручусь, как заведенный, чтобы отвлечь их от грустных мыслей, а они! А у меня, между прочим, тяжба за участок земли за корнем старого клена с занудой кротом и роман с молодой оленихой! И вместо того, чтобы заниматься своими делами, я трачу свою жизнь на двух этих неблагодарных плакс!!!
Зардевшаяся Мальвина уже готова была ответить, но в это время случилось невероятное событие. Артемон рванул в свою конуру и принес оттуда письмо в сером официальном конверте.
«Уважаемый Артемон! – прочитала Мальвина вслух. – Мы с прискорбием сообщаем, что получили Ваш ответ на нашу просьбу стать премьер-министром Догляндии. Мы понимаем и сочувствуем Вашей преданной привязанности к людям, с которыми Вы проживаете. Мы абсолютно согласны с Вами, уважаемый Артемон, людей ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра. Они совершенно не способны сохранять спокойствие и хорошее настроение, если за ними не присматривает какое-нибудь мудрое животное.
Мы рады, что эти представители дружественной нам расы находятся под Вашей неусыпной заботой. Но также мы бесконечно опечалены тем, что Вы, мудрейший из живущих нынче на земле псов, отказали нам в счастьи иметь в нашей просвещенной стране такого прекрасного премьер-министра, умного, доброго и веселого.
Сенат Догляндии. С уважением и почтением».
На лужайке воцарилось молчание.
«Что же такое получается?» – думала Мальвина. – «Значит, это моя грусть налипала пятнами на одежду Пьеро, и мои страхи оставляли запах в его волосах? Значит, я вовсе не Девочка-Радость… А бедный Арлекин, верный друг, вовсе не мучил меня, а пытался помочь? Ой… а как перед Артемоном неудобно. Ведь я, не понимая собачьего языка, принимала его за дурачка. Что же мне делать теперь?»
В голове Пьеро тоже бродили грустные мысли:
«Я все время думал, что несчастен из-за плохого настроения Мальвины, а оказывается, это моя грусть расстраивала ее… А мой преданный Арлекин… Он уже давно не нуждается в моем благоприятном влиянии, у него своя жизнь, и я мешаю ему… Ах, Артемон, Артемон… мудрый мой пес, если бы ты мог дать мне совет «…
Притих и Арлекин:
«Я отказывался от своих дел и радостей, чтобы заставить их быть счастливыми… Оказывается, никого нельзя сделать счастливым насильно. Если бы я не вмешивался в их жизнь, они верно уже давно нашли бы выход. Получается, я и своей жизнью не жил и им жить мешал… Ах, как стыдно… Как же исправить теперь ошибки?»
И только Артемон оставался совершенно спокойным. Он все также игриво помахивал своим стриженым хвостом и смотрел на своих друзей добрыми, мудрыми глазами:
«Эх, милые, добрые люди, – думал он. – Каждый из вас пытается прожить жизнь за другого, делая это не от жадности или властолюбия, а исключительно от любви и преданности. Сегодня добрый вечер, все вы немного повзрослели и поняли что-то новое. Теперь все изменится… Но уж я-то вас не оставлю… За вами глаз да глаз!»
Вечер подошел к концу, теплая летняя ночь укрыла темным пуховым одеялом Зеленую Опушку, прогнав ее обитателей спать. Они разошлись притихшие, задумчивые и на удивление спокойные.
Прошли недели. Начался новый театральный сезон. Много изменений он принес в кукольный театр и на Зеленую Опушку. В театре полностью поменялся репертуар. Спектакли о героических боях и победах сменились добрыми и мудрыми пьесами о дружбе и любви.
Вы, конечно, думаете, что Мальвина вернулась на сцену? Буратино звал ее, но она предложила на свое место красотку Коломбину, а сама занялась декорациями. У нее оказались тонкий вкус и золотые руки. Она украшала сцену цветочными гирляндами, вышивала золотом костюмы для актеров, отделывала перламутром бутафорскую мебель. Работа так увлекала ее, дарила ей столько радости, что ее глаза все время сверкали смешливыми васильками. Особенно часто ее улыбку вызывал Пьеро. Ведь теперь они работали вместе. Правда, в театре им редко удавалось встретиться, тем радостнее загорались голубые глаза Мальвины, когда любимый пробегал мимо, взмахнув длинным рукавом своего одеяния и посылая на бегу воздушный поцелуй.
Пьеро тоже изменился. Нет больше грустного юноши с потухшим взглядом. Все реже он играет на сцене, все чаще выходит после спектакля, настойчиво вызываемый овацией публики, как автор. Он снова стал писать стихи, и теперь это не просто любовные серенады, а целые музыкальные пьесы, наполненные лирическим светом, любовью и радостью.
Арлекин все тот же. Хулиган и задира, всеми любимый и всех раздражающий. Он проиграл тяжбу кроту, а его волоокая олениха вышла замуж и выкармливает двух очаровательных оленят. Арлекин стал их любимым крестным отцом. Но в последнее время он редко навещает своих лесных друзей. Его внимание занято хохотушкой Колумбиной. И, скажу я вам, они обещают стать беспокойной парочкой!
Воскресными вечерами все они собираются на веранде голубого домика. Пьют душистый цветочный чай с малиновым вареньем и печенками, которые так мастерски печет Мальвина, и ведут свои бесконечные дружеские беседы. Периодически лужайка взрывается хохотом и неразберихой, вносимой теперь Арлекином и его возлюбленной Колумбиной напару. Но даже их, не всегда разумные, выходки не нарушают атмосферы покоя и радости, царящей на лужайке.
Артемон, как всегда, скачет между друзьями, помахивает хвостом с кокетливой кисточкой, щурит от удовольствия свои мудрые глаза и думает:
«А ведь вы, наверно, думаете, что произошло с вами что-то сверхестественное, что-то, что вдруг изменило вас и вашу жизнь. А ведь все так просто… Вы повзрослели и поняли важную истину:
Когда ты пытаешься сделать счастливым своего близкого, ты упускаешь свое счастье и спугиваешь его удачу. Счастье нельзя навязать, им можно поделиться. Но для этого нужно сначала стать счастливым самому!»
Кошачья магия
– Я люблю ее, – он отводил глаза и заикался.
Эллис почувствовала, как нужна ему сейчас ее поддержка, понимание. У них были удивительные отношения. Все его друзья завидовали. Такого взаимопонимания в семье не было ни у кого. Матери искали им невест, запрещали жениться на избранницах, вмешивались во взаимоотношения в семье, доводя до бесконечных скандалов с женами. Алека же всегда ждал спокойный разговор и полное приятие.
– Любишь, я понимаю, – прозвучало в ответ.
– Я хочу жить с ней.
– Ты все обдумал, решил? На что вы будете жить? Где? У нее дети, сможешь ли ты ужиться с ними? Не забудь свою теплую куртку и тот пояс, что я купила тебе в Таиланде.
Они еще долго, за полночь, обсуждали, как все устроится в жизни у Алека с Гелл. Наутро Эллис собрала ему вещи, напомнила о поясе, написала для Гелл памятку, как готовить его любимый суп, на каком матрасе он любит спать и во сколько ему подавать ужин, и, благословив материнским благословением, сказала на прощание:
– Не забывай, здесь твой дом. Здесь всегда тебе рады.
Алек обнял ее с сыновней нежностью, пустил скупую мужскую слезу и вышел в никуда – навстречу новой жизни, новой любви.
А Эллис осталась в одиночестве. Только что она отпустила к разлучнице любимого мужа, с которым прожиты годы, нажиты дети. От которого никогда не ждала удара, которому всегда доверяла абсолютно… И которому все эти годы была, скорее, заботливой матерью, чем женой и возлюбленной.
Алек, оказавшись на улице, поежился от пронизывающего ветра и легкого покалывания в груди. Чувство вины не было ни острым, ни гложущим. Скорее, слегка подсасывающим в области желудка. «В конце концов, за столько лет наши отношения стали абсолютно… дружескими, что ли… Женщина, с которой ты живешь 25 лет, не может оставаться возлюбленной, она становится, скорее, матерью. Это же просто невозможно спать со своей матерью… Но мы навсегда останемся близкими людьми», – успокоил он себя окончательно и улыбнулся. Все-таки Эллис – потрясающая женщина! Ни скандалов, ни слез. Ничего не забыла, обо всем позаботилась. Забота… В этом ей не откажешь, более заботливой женщины себе и представить невозможно. Гелла – совсем другая… Но ведь в заботе Эллис ему никогда не откажет. Он по-прежнему сможет приходить к ней со своими проблемами и мыслями и, уж в этом-то он был абсолютно уверен, всегда получит порцию понимания, тепла и поддержки.
Эллис так и осталась сидеть на кухне с пустой чайной чашкой в руках. Сама мысль о том, чтобы помыть ее, казалась ей кощунственной. Она еще не вполне осознала происходящего, не улеглось в груди страшное слово «навсегда», и именно чашка казалась той тонкой связующей нитью между «вчера мы были вместе» и «завтра его не будет рядом». Ей казалось, что, как только она помоет его чашку, эта тонкая связь порвется, и завтра нагрянет с беспощадностью цунами.
Так и сидела она, опустив руки, беспомощно, удерживая судорожно свою последнюю надежду на то, что одинокое завтра не случится, не обвалится гранитной плитой на ее жизнь.
«С этим что-то нужно делать».
«Но что мы можем? В таком состоянии она даже услышать нас не сможет!»
«Но нельзя же оставлять ее так! Она застрянет между прошлым и будущим, ты же знаешь, люди не могут оставаться там долго, их души не приспособлены для этого. Это наше пространство».
«Хорошо… Давай попробуем. Иди к двери, если что-то пойдет не так, поднимай шум, зови соседей. А я попробую поговорить с ней».
Рыжий, пушистый, как комок солнечного света, молодой кот отправился к входной двери, не выпуская из цепкого взгляда обреченной фигуры хозяйки, а его белоснежный собеседник, деловито вздохнув, подошел к ее ногам.
«Эллис! Ты Слышишь меня? Посмотри на меня, Эллис! Очнись!» – он смотрел ей прямо в глаза. Чуткая хозяйка, всегда воспринимала его телепатические послания с точностью до малейшего оттенка эмоции. Но сейчас она словно оглохла и ослепла. Снежок стал тереться спиной о ее ноги, запрыгнул на колени, но никакой реакции не последовало. Тогда, отчаявшись докричаться до души Эллис, он слегка вонзил когти в ее ноги.
– О, Снежок, малыш, ты голоден, – тихим, полумертвым голосом сказала она и сняла кота с колен, пытаясь встать.
«Эллис, послушай меня, я не голоден! Ты должна услышать меня!»
– Сейчас, сейчас, мальчик, мамочка даст тебе кушать.
«Да прекрати же быть мамочкой всему миру! Эллис!!! Я – не сын тебе! Я – твой друг, я – кот! И Алек – не сын тебе, а муж! И у соседского мальчишки, которого ты все время защищаешь, есть его собственная мать!!!»
– Мой маленький, ты нервничаешь, что случилось, детка?
«Все понятно… Клиент невменяем…» Снежок подошел вплотную к ее ногам и поднял морду. Мяукнув повелительно, привлек внимание ее глаз к своему взгляду, и, раньше чем Эллис успела разразиться очередной заботливой тирадой, произошло непонятное и необъяснимое. Кошачьи глаза сверкнули ярко-зеленой молнией, Эллис покачнулась, и ее лицо изменилось. Она вдруг словно проснулась. Дальше разговор шел не то на человеческом языке, не то на кошачьем, но женщина, со странно поблескивающими зеленоватыми искрами глазами, и белоснежный кот, с напряженным взглядом, понимали друг друга дословно.
– Эллис, сейчас или никогда, ты должна развязать этот клубок!
– О чем ты, дружок? Какой клубок?
– Смотри, – жестким голосом сказал кот, указывая хвостом в окно.
Эллис отодвинула шторы и выглянула на улицу. Маленькая девочка, со знакомыми чертами и поблескивающими зелеными искорками глазками, в песочнице протягивала свою любимую куклу подружке. Каким-то неведомым зрением Эллис видела истинные чувства малышки. Ей было жалко красавицу Хеллен, кукла была совсем новая, девочка еще не наигралась, но подружка попросила, и маленькая Эллис не сомневалась, что ОБЯЗАНА отдать игрушку. Первым порывом было броситься на улицу, защитить малышку, но кот позвал ее ко второму окну. Там плакала трехлетняя девочка. Рядом разъяренные родители ругали ее за испорченное одеяло. Она хотела объяснить им, что одеяло слишком большое, его вполне хватит на двоих, а одеял в доме недостаточно на всех приехавших гостей. Но родители не желают ее слышать, и девочка замолкает. Но в душе ребенка остается уверенность, что она была права, ведь она же ДОЛЖНА позаботиться о гостях.
И в следующем окне тоже разыгрывалась трагедия. Две девочки-подростка у подъезда знакомого дома. Эллис помнила эту подружку. Она была из небогатой семьи. Эллис всегда заботилась о ней, шила красивые, модные платья на двоих, выкраивая их из купленного ей отреза, вязала разноцветные шарфы. Ей НРАВИЛОСЬ дарить их подруге, нравилось щеголять с ней вместе на танцах необычными обновами.
– Ты выглядишь, как общипанная курица! – смеется подруга над юной Эллис, и та сжимается от унижения и предательства…
Дальше картины поплыли одна за другой, как в забытых из давнего детства всплывших диафильмах.
Бабушка ругает маму, в очередной раз отбирая свой же подарок. Маленькая Эллис бросается на защиту безвинно обиженной матери. Некому больше защитить ее. Это ОТВЕТСТВЕННОСТЬ Эллис.
Вот маленькая девочка, сгорбившись от несправедливости и отчаяния, сидит на сером покрывале приютской кровати. У нее есть мама, но мама отказалась от нее. Из-за нелепой случайности, недоразумения, могущего произойти со всяким, даже взрослым, она оказалась выкинутой из жизни самого близкого человека. И снова в сердце Эллис движение – спасти, защитить, прижать к материнской груди! Но кого? Ведь в ее, в Эллис жизни, никогда не было ни приюта, ни предавшей матери. Чье же это воспоминание? К кому спешит она сейчас с материнской заботой. В растерянное сознание приходит ответ. Это память ее матери. Это с ней обошлись несправедливо.
Ее мать умерла совсем недавно… Счастливая, окруженная заботой и любовью. Следующая картина заставила дрогнуть сердце. Мама… живая. Эллис пришла навещать ее на ее маленькой квартирке. В сумке – лотки с едой, покупки, маленькие подарки. МАТЕРИНСКАЯ забота. О ком? О той, что должна была бы заботиться о ней…
Не успело сердце восстановить ритм биения после встречи с матерью, как, стукнув оглушительно, остановилось вовсе. Алек… любимый… Вся их совместная жизнь пролетела в 24 кадра перед глазами. Он болеет, она ухаживает за ним. У него сложный период, он потерял работу, надо о нем позаботиться. Новое место жительства, он устраивается на работу, явно не соответствующую привычному социальному статусу, ему нужна поддержка и понимание. Забота, поддержка, приятие, понимание… И смысл видимого, как гипнотический сигнал 25 кадра: «Эллис, он – не сын тебе, а муж!» Чей это голос… она слышала его недавно… «Дорогая, ни одна мать не ухаживала за сыном так, как ты выхаживаешь меня», – сказал ей Алек тогда… «Близких людей не выбирают» – это его слова… но обостренной способностью слышать и видеть истинную сущность вещей, она слышит теперь в этой фразе «матерей не выбирают»…
– Снежок, останови это! Я не хочу… не хочу. Что я сделала со своей жизнь… почему, за что?
– Смотри! – жестко произнес кот, и Эллис не посмела ослушаться.
В окне спальни разыгрывались события, не объяснимые ни памятью, ни фантазией.
Война. Не нынешняя с современным оружием и одетыми в хаки солдатами, а древняя. Из легенд и фантастических фильмов. Месиво мечей, дубин и полуголых тел. Мужчины-воины кричат, ругаются, стонут и умирают, истекая кровью. А в середине этой кучи боли и жестокости красавица-воительница с мечом наголо. Она – сама смерть. На ее прекрасном, жилистом теле ни царапинки. Будто кровь и пот схватки не касается ее, но у стройных ног ковер из мертвых тел. В глазах нет ни азарта битвы, ни удовлетворения победой, ни страха. Только сосредоточенность на работе рук, на движении меча. Так надо. Такая работа. Убивать.
И тут же милосердный режиссер сменяет сцену. Абсолютный контраст. Умиротворение и покой, воительница уже не сжимает жесткие скулы, глаза ее распахнуты доверчиво, видно, что плакала она совсем еще недавно. Она смотрит сверху вниз на мелькающие на земле тени, губы движутся безмолвно. Голос, успокаивающий, завораживающий, голос, забыть который невозможно уже никогда:
– Что ты хочешь помнить, когда придешь туда? Только три вещи. Выбирай и иди. Иди туда и заслужи покой!
– Три вещи… Стать матерью… Помогать всем страждущим… Найти того, в ком будет мое счастье…
В руке ее появился откуда-то свиток. Она развернула его и увидела, как красивой вязью легли на его поверхность ее заветные желания:
- Стать матерью…
- Помогать всем страждущим…
- Найти того, в ком будет мое счастье…
- Шаг в пропасть – и забытье…
Мамины глаза… так близко. Стоит только взглянуть в них – и увидишь истину и смысл жизни. Стоит только взглянуть в них… Но глаза болят от яркой вспышки. Что-то пошло не так при спуске души через сферы, где прошлое смешалось с будущим. Вдруг становится легко и спокойно. Существо в мягкого палевого цвета струящейся одежде протягивает палец к губам малышки. И за секунду до судьбоносного прикосновения к губам, которое заставит ее забыть правду прошлой жизни, она успевает увидеть обожженный клочок пергамента:
Стать матерью… всем страждущим … мое счастье…
Эллис пришла в себя. Зеленые искорки в глазах погасли. Она горько плакала, сидя на диване. Снежок ласково терся о ее ноги, пытаясь успокоить. Вся жизнь представилась ей теперь в другом свете. Нелепая ошибка, сгоревшие несколько слов в предуготовленной ею самой себе судьбе изменили все… Да, она стала матерью… Но не только любимым детям своим, но и всем окружающим. Лишив себя счастья принимать заботу и материнскую, отцовскую, мужнину любовь, подменив все своей любовью материнской. Помощь страждущим, которая тогда там, наверху, представлялась ей высокой миссией, несущей смысл в жизни тех, кому она поможет, сменилась обычным няньканьем, превращающем их в беспомощных сосунков. А того, в ком ее счастье… нашла ли она его? Может быть Алек и был им? Или мог бы стать, если бы не стал ей преданным и любящим сыном?
Так, в слезах, не раздеваясь, она и уснула. Забылась беспокойно, ненадежно, словно на боевом дежурстве. Солнечный луч, нагло воспользовавшийся открытой шторой, разбудил ее на рассвете.
Эллис встала с дивана, не понимая, почему спит не в кровати, а так вот странно… Первым воспоминанием резанул разговор с Алеком. «Я люблю ее. Мы останемся близкими людьми»… Но вместо ожидаемого отчаяния, в сердце шевельнулось радостное ожидание. Эллис бросилась к зеркалу. Оттуда на нее смотрела молодая еще совсем женщина с задорными, поблескивающими из глубины зеленоватыми искорками глазами.
– Але, – ответила она со сдерживаемым смешком на телефонный звонок.
– Эллис, доброе утро, – в трубке подрагивал голос Алека. – Ты знаешь, мне нужно сегодня пойти к врачу, где моя медицинская карточка? И еще…
– Доброе утро, дружок. Твоя медицинская карточка, все твои документы, оставшиеся вещи и список всей необходимой информации лежит на кухонном столе, заберешь, ключ оставишь в почтовом ящике. Телефон детей ты знаешь, захочешь увидеть их, они будут рады. А мне некогда, я уже бегу.
– Куда?.. – оборвался знакомый голос.
Но Эллис уже не слышала его. Она бежала. К новой жизни, к новым знакомствам, к новым, незнакомым ранее, отношениям, к новой любви.
– Позвольте мне помочь Вам, – голос прозвучал рядом так неожиданно, что Эллис вздрогнула.
Она, задумавшись о странном вчерашнем видении, стояла у полки с кошачьей едой. Для своих маленьких друзей питание она покупала огромными, тяжелыми пакетами, и теперь стояла рядом с таким пакетом, готовая взвалить его на каталку.
– Этот мешок очень тяжелый, я помогу Вам, – повторил мужчина. Она бросила взгляд на незваного помощника. Очень высокий, грузный, с мягкими, добрыми глазами-маслинами за толстыми стеклами очков.
Эллис готова была уже отказаться от помощи. Она привыкла все делать сама, вмешательство постороннего человека было неприятно. Но вдруг в глазах мелькнула зеленая молния, напомнив картины прошлого в ночных окнах.
– Да, конечно, пакет действительно тяжелый, спасибо.
Разговор завязался сам по себе. Стен тоже был заядлым кошатником, мог говорить о кошках без конца, знал много интересного. А еще он увлекался садоводством, был слегка помешан на своем доме, в который вкладывал всю душу и любовь к уюту. А еще он оказался невероятно удобным слушателем. Как-то незаметно, слово за слово, Эллис выложила незнакомому человеку все. Про годы, прожитые в полном доверии с мужем, про его предательство, про чайную чашку и кошачью магию.
Стен слушал внимательно, заинтересованно, с достаточным и нечрезмерным сочувствием. В общем, слушал так, как нужно было Эллис.
Возле знакомого двухэтажного дома с ухоженным фасадом Стен остановился.
– Хотите чая со смородиновым вареньем? Давайте зайдем, я живу здесь.
Вот так все и началось. Эллис с удивлением заметила, что стремительно быстро привыкает к обволакивающей заботе, вниманию, некоторому даже контролю со стороны Стена. Он звонил утром, спрашивал, как прошла ночь, позавтракала ли она и какие планы имеет на день. Среди дня звонил справиться о настроении и новостях, а вечером встречал с работы и приглашал то в ресторан, то к себе домой на самостоятельно приготовленный вкуснейший ужин, то на выставку экзотических кошек, то в картинную галерею.
Любую попытку Эллис проявить заботу, побеспокоиться о нем, взять на себя какую-то проблему Стен отметал с мягкой улыбкой: «Ты – девочка, Эллис, девочкам не стоит этим заниматься». Первой реакцией был протест, а второй… ее сердце таяло, а к горлу подкатывали щекочущие слезы.
Когда в одно наипрекраснейшее утро Эллис впервые проснулась в спальне Стена, она услышала слова, которых подсознательно ждала всю свою жизнь:
– Ты такая открытая, беззащитная, позволь мне стать твоей опорой, твоим хранителем? Я люблю тебя и хочу быть рядом всю жизнь.
Эллис зарылась лицом в его большое, надежное плечо и прошептала:
– Стань…
– Только у меня условие… – и словно испугавшись, добавил, – только одно, честное слово!
– Условие? Какое?
– Ты оставишь работу. Занимайся кошками, рисуй, вяжи, делай то, к чему лежит сердце. У меня достаточно денег, чтобы позволить себе удовольствие видеть свою жену радостной и возбужденной любимым делом, а не уставшей от нудного рабочего дня.
– Но дети… – заикнулась Эллис.
– Ты знаешь… мои дети – уже взрослые, я обеспечил их на много лет вперед, помог поднять собственные бизнесы. Самое время обзаводиться новыми… Давай сегодня вечером поведем все семейство в ресторан? Будем знакомиться!
Эллис задумалась на минуту, представила себе реакцию детей на ее счастье, тепло улыбнулась своей уверенности в их понимании и радостно зажмурилась от ощущения, что ей ничего не нужно решать, ее Мужчина обо всем позаботится.
Прошло три года.
Ну, конечно же, Эллис не усидела дома. Ее студия «Арт-Релакс» возымела громкий успех. Она наслаждалась работой, творчеством, спокойной радостью семейного счастья.
Стен продолжал окружать ее трогательной заботой. Иногда ей хотелось открыть ему глаза на тот факт, что она уже давно не беззащитный ребенок, а взрослая женщина, мать уже почти взрослых детей… Но он светился таким счастьем, выполняя ее прихоти, а она так отдыхала душой, купаясь в его любви, что этот разговор все откладывался и откладывался, пока не перестал казаться актуальным.
Алек жил с Гелл. Он был по-своему счастлив. Гелл была женщиной подчиняемой, легко поддающейся, с ней он мог себя чувствовать ведущим, главным в семье, несмотря на то, что она больше зарабатывала и тащила на себе быт. Но он оставался преданным и любящим отцом их с Эллис детям, часто виделся с ними.
А дети радовались маминому счастью, радовались приходам отца, радовались появлению в доме хорошего и надежного друга – Стена.
Лера
Лера, как обычно, бежала домой после работы. Никогда не было у нее времени задержаться хоть на минуту. Рабочий день заканчивался в шесть часов, а в одну минуту седьмого Лера уже цокала каблучками в направлении автобусной остановки. Сегодня было особенно горько. Девочки из отдела собрались посидеть в кафе, отметить благополучное окончание проекта. И только Лера, как всегда, оставалась в стороне. У нее не было права на личное время. Рабочий день медсестры, дежурящей у Вадимки, заканчивался в половине седьмого, и она никогда, и ни при каких условиях, не соглашалась задержаться позже. Ее можно понять. Сидеть с Вадимкой – не сахар.
Когда 11 лет назад Лере предложили отказаться от ребенка, не глядя на него, она не поняла, о чем с ней говорит врач. Сергей Викторович прятал расстроенные глаза, бормотал, торопясь выговорить, вытолкнуть из себя то, что невозможно было проговорить спокойно:
– Ребенок – тяжелый инвалид, неизлечим. Видеть его Вам не следует, только лишняя боль. Вы не сможете ухаживать за ним дома. Подпишите бумаги и уходите. За полгода восстановитесь, съездите на курорт и забеременеете снова.
Лера смотрела на него и улыбалась, она все еще не принимала сути сказанного. Она слышала только, что с ней говорят о ее ребенке. О ее малыше, которого она так ждала, с которым разговаривала девять месяцев. Строила планы, как станет водить его в бассейн с самого рождения, готовила для него голубую детскую со сказочными птицами на стенах.
Ребенок у них с Сергеем был первый, желанный, тщательно запланированный. Они выждали, когда Лера закончит институт и устроится на хорошую работу. Съездили на море, чтобы напитаться витаминами и солнцем для здоровой беременности.
– Сергей Викторович, я не понимаю, о чем Вы… Принесите мне моего ребенка. Пожалуйста, принесите мне его… – жалобным голосом просила Лера.
– Ну что ж… Если Вы этого хотите… Сестра, шприц с реланиумом в восьмую палату, и скажите там, в детской комнате, чтобы подготовили ребенка Свирской.
Когда Вадимку положили рядом с Лерой на кровать, она все еще продолжала не понимать, почему этот странный кусочек из ночных кошмаров называется «ребенком Свирской». Была в этом какая-то неправильность. Свирская – это же она… да, Валерия Свирская. И у нее родился ребенок. Но причем тут это существо, что кряхтит и постанывает рядом с ней? Ребенок выглядел ужасно. Деформированное лицо, зияющая дыра на месте верхней губы.
Осознание накрыло Леру ледяной волной… Это он? Ее долгожданный ребенок? Кусочек ее плоти? Плод преданной их с Сережей любви? Она горько заплакала. И с потоком горя пришло решение: малыша не бросит, будет воспитывать и лечить. Решительно отвела рукой приготовленный шприц с успокоительным:
– Не надо, Сергей Викторович. Я справлюсь. Мужу ничего не сообщайте. Я сама, – сказала она изменившимся голосом. Резким, решительным голосом женщины без чувств. Голосом, ставшим ее с того самого момента, когда она поняла, что счастливой матерью ей не стать.
Врач уговаривал ее отдохнуть, оставить разговор с мужем на потом. Но и тут она приняла решение самостоятельно.
До родов Лера была нежной, нерешительной женщиной. Во всем соглашалась сначала с родителями, потом с мужем. Не повышала голоса, не умела настоять на своем. Теперь что-то надломилось в ней, и из надлома вышла совершенно новая личность. Сильная, волевая, жесткая.
– Сергей, послушай меня. Да, да, со мной все в порядке, я чувствую себя хорошо. Ребенка видела. Я как раз об этом хочу поговорить с тобой. Сережа… Наш ребенок инвалид, урод. Он не сможет развиваться и, скорее всего, рано умрет от инфекции. Я хочу, чтобы до нашей выписки ты решил, готов ли прожить свою жизнь рядом с таким ребенком. Об отказе от него не может быть речи, – проговорила она бесстрастным голосом и отключилась. Ей было страшно, что Сергей услышит сдерживаемые рыдания.
И вот одиннадцать лет она растит Вадима одна. Сергей долго пил, уходил к маме, возвращался, умолял отдать сына в дом инвалидов, родить еще одного ребенка и, в конце концов, уехал в Новосибирск. Пять лет назад она получила от него последнее письмо, бывший муж сообщал, что в новой семье родился сын. Здоровый мальчик.
Автобус подполз к ее остановке. Лера, задумавшись, чуть не опоздала выскочить на мокрую мостовую. Не думать! Эти два слова стали ее девизом в эти годы! Не думать о том, как все сложилось бы, если… Не думать о том, как Сергей играет со своим сыном в футбол… Не думать о том, как ей тяжело и одиноко в ее горе.
Медсестра торопилась. На ходу сообщая ежедневные новости, сколько памперсов сменила Вадиму, чем кормила его, сколько судорожных приступов было, она обувала в прихожей кокетливые сапожки.
Лера вошла в комнату к сыну. Ей героическими усилиями удается содержать мальчика дома. Его спальня похожа на больничную палату, как две капли воды. Вакуумный отсос, установка для зондового питания, столик с инструментами для катетризирования мочевого пузыря.
Мать измученно присела у кровати и стала поглаживать руку мальчика. У нее давно вошло в привычку разговаривать с ним, рассказывать ему, как прошел день. Конечно же, она прекрасно знала, что Вадим не понимает ее, но она была так одинока, ни одной живой души не было в ее маленькой квартире, кроме больного мальчика, а выговориться так хотелось.
И сегодня тоже она начала рассказывать ему, как прошел день на работе, как все девчонки собирались в кафе, как ей тоже хотелось, но она не пошла. Рассказывая, она так вдруг отчетливо осознала, как ей обидно, как хотелось сегодня быть вместе со всеми, как соскучилась она по полумраку кафе, спокойной музыке, коктейлю в бокале и легкому, ни к чему не обязывающему, флирту. Слезы сначала робко выглянули из глаз, проложили пробную дорожку на щеках, потом – смелее, весенним половодьем разлились по лицу, и, в конце концов, грянула горькая гроза. Лера рыдала, вскрикивая жалобы и бессвязные обвинения неизвестно кому, она дрожала всем телом, захлебывалась слезами, дыхание сбивалось. Впервые за 11 лет она выплакивала, выкрикивала, выбаливала наружу все свое горе, свой страх, безнадежность и незащищенность. А наплакавшись, всхлипнула жалобно, как ребенок, и, как ребенок, уснула, свернувшись жалобным калачиком в кресле.
– Посмотри на нее, – говорил умудренный старец, в белых, летящих одеждах, молодой женщине с лучащимся взглядом. – Она страдает. Она одинока. Она никогда не увидит плодов своей заботы о ребенке. Уверена ли ты?
– Ты же знаешь, беззаветная преданность – это мой урок. Я должна пройти через это… А ты… ты готов к этому растительному существованию? Без движения, без чувств и даже без мысли?
– Я прошел все уроки, очистил все уровни. Остался один: последний приход в Мир. Я должен дать этой женщине возможность проявить свою преданность. Только 12 лет. Потом я освобожу ее. Но ты ведь не забудешь нашего договора? Мы поможем друг другу пройти наши уроки. Я не хочу, чтобы тебе было больно…
Когда Лера проснулась, был уже вечер. На душе было ясно и спокойно. Она подошла к Вадиму, погладила деформированное личико, и на долю секунды ей показалось, что его бессмысленные глаза смотрят на нее с мудростью убеленного сединами старца.
– Спасибо тебе, спасибо за доверие! За то, что именно меня выбрал партнером в получении последнего твоего урока. Спасибо за помощь, – сказала она и поцеловала Вадима в щеку. Из его глаз вытекла одинокая слеза…
Прекрасная лебедь, или новое прочтение старой сказки
Когда ее первый птенец вылупился, Леди Утка несколько смутилась. Нет, конечно, она предполагала и в некоторой степени даже была готова… Ох, нет! Она совсем не была к этому готова. Когда красавец-лебедь стал залетать на их двор и выказывать знаки внимания молодой уточке, ее предупреждали, что подобный мезальянс к добру не приведет, что «дерево надо рубить в своем лесу». Но любовь есть любовь. Всепобеждающая и безраздумная, она снесла все социальные преграды. Отшептала тихая, смущенная свадьба, и молодые зажили семьей. Семьей… Леди Утка не совсем была уверена в том, что такую жизнь можно назвать семейной. Ее мама воспитывала совсем для другой жизни. Семья – это незыблемая ячейка, в которой все должны быть вместе, муж – добытчик, хозяин, жена – царица в доме, вопросы воспитания детей обсуждаются совместно и утверждаются матерью. А как же иначе, ведь это она высиживала их, не досыпая, а порой и не доедая, она нянчит их денно и нощно, учит плавать, ловить червячков. В их семье все было по-другому. Красавец-лебедь прилетал всегда нежданно, устраивал в доме веселый кавардак, выхватывал Леди Утку из правильного, тщательнейшим образом выстроенного порядка, уносил в подоблачные дали. Еще не успевало улечься неспокойное головокружение от его прилета, а он уж улетал неведомо куда, оставив после себя растерянность и беспорядок.
И вот вылупился их первый птенец. Махонькая серенькая птичка на дрожащих ножках. Трогательно некрасивая, до боли родная, как две капли, похожая на отца. Лебеденок…
Смущение молодой матери легко понять. Она, осуждаемая родными и близкими за неравный брак, за легкомыслие и явную «неправильность» мужа, рассчитывала на то, что после появления у нее маленьких утят, семья снова примет ее в объятия. И вот лебеденок. И благо бы еще мальчик. Как его безалаберному папаше повезло жениться на порядочной утке, так и с сыном: как-нибудь бы устроилось… Но девочка! Как воспитать ее приличной птицей? Как внушить правила поведения истинной дочери Леди Утки, как в будущем выдать замуж?
Лебеденок поднялся на слабые ножки и издал хриплый писк. Зов материнского инстинкта нарушил ход тревожных размышлений Леди Утки, и она занялась малышкой. А когда птенец тихо и сладко уснул, пришло решение: «Я стану воспитывать ее уткой и никому не позволю ее обижать. Я заставлю весь мир поверить в то, что моя дочь – утка!»
Несмотря на тревоги и непохожесть, на косые взгляды товарок и ворчание семьи, Леди Утка очень привязалась к дочери. Она без конца возилась с ней, ласкала и радовалась каждому маленькому достижению ребенка. Называть ее официальным именем «Леди Утка Младшая» как-то язык не поворачивался, и нежная мать дала ей любовное прозвище Роднуля. Это имя не только подчеркивало ее отношение к малышке, но и останавливало сплетников, начинающих уже пошептывать, а не чужое ли было яйцо…
– Приличные утки не бегут к воде, взмахивая крыльями, Роднуля! Вот так, вперевалочку, медленно и с достоинством, как мама, – учила Леди Утка дочь.
И Роднуля изо всех сил старалась ходить вперевалочку, расставляя стройные лебединые ножки пошире и втягивая в плечи длинную шейку.
– Нет, нет, Роднуля, эти звуки ужасны, ты не можешь позволять себе такой безвкусицы! Воспитанная уточка разговаривает не торопясь, четко произнося каждый звук, вот так: «кря-кря».
И Роднуля растягивает нарождающийся в горле короткий лебединый вскрик в наполненное достоинством утиное «кря».
Каждый день начинался с риторики. Роднуля должна была выучивать наизусть и излагать красивым утиным языком, без малейшего лебединого акцента, длиннющие трактаты о правильном поведении. Затем, после завтрака, – урок плавания. Перед обедом – танцкласс. Его-то Роднуля ненавидела больше всего. Эти занятия только назывались танцами, на самом деле их учили правильно и красиво ходить. Роднуле никак не удавалось выработать настоящую утиную походку. Подруги смеялись над ней, показывали перышками на ее «уродливые» ровные ноги, длинная шея мешала при ходьбе, после урока мучительно болела спина.
Послеобеденное время девочка любила – мама обычно уходила с ней на луг за фермой, и там, они совсем одни, усаживались на теплой траве, и мама заводила неспешный рассказ. Были это легенды и сказания о славных утиных подвигах. Роднуля гордилась героическими предками, радовалась, что родилась уткой, и в очередной раз принимала решение во что бы то ни стало стать самой лучшей уткой в мире, чтобы мамочка гордилась ею и была счастлива.
Так день за днем, Роднуля росла обычной жизнью обычной утки, со своими радостями и неудачами. Окружающие постепенно перестали замечать ее непохожесть на них. Ведь эта рослая, длинношеяя, несуразная уточка была самой воспитанной на птичьем дворе, самой услужливой, чудесно пела, красиво и верно растягивая «кря», вела себя с достоинством истинной Леди Утки Младшей.
Каждая возможность порадовать маму доставляла ей огромное удовольствие, и Роднуля собирала эти возможности, как коллекционер, посвящая этому все силы души.
И только иногда молодая утка вдруг останавливалась в задумчивости, странно изгибала вправо длинную шею, будто вглядываясь в только ей одной заметную даль. И даже если бы кто-то спросил ее в тот момент, о чем она задумалась, не смогла бы Роднуля ответить, если б и хотела. Никогда не приходило ей в голову, что всматривалась она в том направлении, откуда обычно прилетал папа.
О, папа… Тайная радость… Птица-счастье, птица-праздник. Он прилетал без предупреждения, сметал весь распорядок дня, забирал Роднулю в лес, учил ее летать высоко-высоко, кричать странным коротким вскриком радостные слова. Они увлекались, забывали об уроках и опаздывали к ужину. Мама сердилась, ругала папу, была не довольна Роднулей:
– Ты не имеешь права позволять себе такие выходки! Это не принято, не прилично! Так не делают!
Роднуля смущалась, просила прощения и обещала больше никогда-никогда… Но мысли ее в тот момент бывали далеко от скучного птичьего двора. В ушах свистел хулиганистый ветер, в глаза светило веселое солнце, горло щекотал задорный лебединый крик. Потом папа снова улетал, а к Роднуле приходило раскаяние. Она обдумывала праздничный день, проведенный с отцом, и понимала, что вела себя недопустимо, недостойно, что расстроила маму, что папа, на самом деле, не так уж и хорош. Ведь он не живет дома, как все папы, не расхаживает по птичьему двору вместе с другими селезнями, не приносит маме в клюве жирных червяков. Он живет вольной птицей в какой-то далекой стране, называет ту страну домом… Но разве не должен быть его домом птичник, в котором живет его семья. Нет, все-таки папа не прав. Так себя не ведут! Это не прилично, не достойно.
Но любопытство все же мучило уточку, и однажды она пристала к маме:
– Мамочка, давай полетим в папину страну? Ведь он зовет ее домом, он рассказывает о ней чудесные истории. Там живут мои бабушка и дедушка. Давай полетим туда на каникулы? Пожалуйста, мамочка!
В глазах Леди Утки мелькнул страх на один только незаметный момент, и она проговорила, немного чересчур растягивая звуки:
– Нет, девочка, мы не можем себе этого позволить.
Роднуля задумывалась все чаще и чаще, приходя в себя, ощущала ноющую боль в шее, шея постепенно приобрела немного искривленную форму. Сразу и не заметишь, а присмотревшись, увидишь, как она слегка отклоняется вправо. Ее разговоры все больше крутились вокруг ежедневных утиных забот, она все чаще поговаривала о том, как «прилично» и «правильно» делать, что может и чего не может себе позволить воспитанная утка. Мама становилась ей все ближе, папа прилетал все реже. Постепенно она совсем забыла лебединый язык, разучилась летать под небесами, перестала вспоминать шум ветра в ушах.
Пришло то волнующее время, когда подружки шепчутся по вечерам, лукаво поглядывая на молодых селезней, а те, гордо выпятив разноцветную грудь, прохаживаются перед ними в традиционном танце. И Роднуля поглядывала и шепталась, но никто из селезней не обращал внимания на белоснежную «дылду». Мама утешала ее словами: «на каждую кастрюлю находится крышка», но было видно, что и она беспокоится.
И вот однажды на их двор прилетел белый лебедь. Он попал сюда абсолютно случайно. Возвращался из путешествия в родную страну, устал и приземлился отдохнуть, попить, перекусить. Леди Утка встревоженно закрякала, отзывая дочь с улицы, но было уже поздно. Чужак заговорил с Роднулей, а она, восхищенная его белоснежным оперением, его широкими крыльями, грациозной шеей и резким, отрывистым говором, не могла оторвать глаз… Любовь неумолима. Она приходит не по расписанию и не подчиняется приказам разума. Она спускается с неба, как облако, накрывает двоих с головой и оставляет их наедине посреди шумного суетящегося мира. Мама плакала, ругалась, призывала, но все было напрасно. Как много лет назад, никакие уговоры не подействовали, и на птичьем дворе снова смущенно зашептала никем не желаемая свадьба.
Молодые зажили своей семьей. Белый Лебедь обожал свою молодую супругу и искренне старался ей угодить. Учился крякать по-утиному, ходить вразвалочку, вести себя как соседи-селезни. Роднуля поучала его:
– Так себя не ведут! Это не прилично! Мы не можем себе этого позволять!
Молодых часто навещала лебединая родня. Роднулю невероятно смущали странные устои в этой семье. Все они были веселые, всегда немного радостно-возбужденные. Перекрикивались своими резкими голосами, летали над облаками наперегонки, громко хохотали. А еще… они были непривычно нежны и ласковы друг с другом. Обнимались, сплетая длинные шеи, касались друг друга клювами, оглаживали крыльями. Не привыкшая к столь явному проявлению чувств, Роднуля смущалась и недоумевала.
Супруг пытался уговорить ее полететь с ответным визитом, но в ответ получал непонятную ему фразу на утином языке, которую и перевести-то на лебединый невозможно:
– Мы не можем себе этого позволить.
Так жили они, вполне неплохо, как все на птичнике. Обживали гнездо, высиживали яйца, растили детей. И жили бы так долго, если не счастливо, то, во всяком случае, стабильно, если бы не странные исчезновения Роднули. Это началось, когда Белый Лебедь уже совсем обжился в птичьем дворе и смирился с ролью селезня при жене, когда у них уже бегало по двору четверо очаровательных длинношеих птенцов. Вдруг Роднуля стала исчезать из дома на несколько часов. Возвращалась измученная, слабая, падала от усталости и засыпала мертвым сном. А Белому Лебедю казалось, что она выглядит как птица, перенесшая миг истинного счастья. Проснувшись, она никогда не помнила о произошедшем, на вопросы отвечала полным недоумением.
Белого Лебедя беспокоило, что же все-таки происходит с его любимой. Она слабела на глазах, ее прекрасное оперение потускнело, шея искривилась еще больше. Задумался Белый Лебедь: «Ну не совсем же я селезнем стал! Я же все-таки вольный лебедь! Я должен ей помочь!» И однажды, когда Роднуля стала проявлять признаки беспокойства, которые всегда предвещали скорое исчезновение, он набрался решимости выследить ее.
В какой-то момент жена стала вести себя странно. Она не обычной своей утиной походкой, а ровным, стремительным лебединым шагом устремилась за пределы двора, пошла к ручью и там застыла в неудобной позе. Шея ее болезненно изогнулась вправо, крылья сошлись за спиной, словно связанные, она испустила лебединый вскрик, вздрогнула всем телом, и вдруг… взлетела в небо. Белый Лебедь поспешил за ней. Роднуля не видела мужа. Она летела в направлении лебединой страны с прикрытыми глазами и радостным криком. Пролетая над горами и долинами родины отца и мужа, она пела песнь на прекрасном лебедином языке, взмывала ввысь, к веселому солнцу, падала стрелой к резвящемуся водопаду, дышала глубоко и взволнованно. Белый Лебедь со слезами счастья на глазах звал любимую, желая присоединиться к ее полету, но она не видела его и не слышала. Потом, утомленная, она повернула в сторону утиной страны, приземлилась у ручья, постояла еще несколько минут в своей выгнутой позе и, придя в себя, поковыляла утиной развалкой к птичьему двору. А дома все повторилось снова. Муж расспрашивал ее об очередном исчезновении, а она, не помня о своем сумасшедшем полете, удивлялась и отнекивалась.
Бедный любящий супруг потерял сон и аппетит. Как же вернуть любимой память? Как сделать ее полеты осознанными? Чтобы радость, которую она испытывает в небе, стала реальной, чтобы они могли насладиться свободой полета вместе, чтобы вернуть ту, давно укрытую в семейном сундуке, звенящую любовь… И решение созрело.
– Дорогая, – сказал он Роднуле в одно прекрасное утро, – собирай детей, мы летим в лебединую страну к моим родителям. Завтра они собираются отпраздновать золотую свадьбу, и мы просто обязаны присутствовать.
– Но мы не можем себе этого позволить, – привычно возразила жена.
– Да, да, я знаю, конечно, не можем, собирай детей, милая.
Обескураженная непривычным поведением мужа, Роднуля подчинилась. За оградой двора Белый Лебедь скомандовал:
– Ну, летим!
– Но это…
– Да, я знаю, не прилично, не достойно и так не делают, знаю, дорогая, но не ковылять же вразвалку всю дорогу! Летим!
Лебединая семья взмыла в небо. Вскоре граница между утиной и лебединой странами была позади. Белый Лебедь внимательно следил за женой. А на ее лице выражение озабоченности постепенно менялось на удивление, она начала узнавать ландшафты, так часто снившиеся ей в последнее время, ее крылья задвигались свободнее, размашистей, грудь вздымалась, глаза блестели, она перестала нервно оглядываться на детей, одергивая их, когда они уж чересчур по-лебединому увлекались полетом. Вдруг Роднуля вскрикнула и, сложив крылья, ринулась к земле. Испуганные Белый Лебедь и дети рванулись за ней. Они нашли ее у белой скалы. Отец, увидев, что с ней не произошло ничего страшного, жестом попросил детей остаться в отдалении и подошел к жене один.
Прекрасная белоснежная Лебедь с изящной длинной, абсолютно ровной шеей рыдала у подножья скалы.
– Милая, о чем же ты плачешь, ведь теперь все хорошо, мы дома!
– Я оплакиваю свою жизнь! Я прожила столько лет на чужбине. В чужом теле, в чужом доме, в чужих мыслях. Как мне вернуть себе себя?
– Любовь моя, разве не было в той жизни ничего, заслуживающего того, чтобы сделать воспоминания о тех годах счастливыми?
Прекрасная Лебедь задумалась… Ей вспоминались часы, проведенные с мамой на лугу, ее рассказы и легенды, редкие и яркие прилеты папы, первая встреча с мужем, первый несмелый шаг старшего сына, концерт утиного пения, который устроили ее лебедята растроганной бабушке-утке. Ее жизнь на птичьем дворе перестала казаться ей такой уж никчемной. В ней было много светлого и радостного. И от этого осознания еще радостнее стало возвращаться домой. В свою страну, в свой мир, в свое тело. Прекрасная Лебедь засмеялась и неумело обвила шеей длинную шею мужа.
– Ну, дорогой, учи меня быть лебедем!
– А мы можем себе это позволить? – лукаво спросил Белый Лебедь, они весело расхохотались и услышали, как в их смех вливаются голоса их детей, клекот ручья, шум ветра, шелест листьев.
Весна в этом году выдалась бурная; почки на деревьях лопались с еле слышным щелчком и выпускали на белый свет помятые, несмелые, как новорожденный птенец, листья. Дети из соседней деревни бегали по лугу, жадничая, хватали первые теплые солнечные лучи, не в силах заставить себя вернуться в дома. А над деревней летал лебединый клин. Два больших белых лебедя редкой красоты и четыре молодых лебеденка, еще не до конца сменившие сероватое оперение птенцов. Они носились над деревней, выкрикивая своими резкими голосами песню лебединой любви, лебединого счастья. И только одна девочка, та самая, которая всегда держится чуть поодаль ото всех детей; та самая, которую дети никогда не зовут играть и замолкают, когда она подходит близко. Та, о которой никто не может сказать ни слова плохого, только «странная она»… только она одна услышала слова этой песни:
– Не бойся быть не такой, как все! Взлетай, ищи свой собственный мир! Взгляни вокруг глазами своей души и увидишь Путь Домой!
Сказка – Ложь
– И когда вражеский витязь занес надо мной свой меч, и уже не было никакой надежды, я засмеялся ему в лицо. Только на одну секунду смутился враг, на долю мига отвел взгляд от моих дерзких глаз, а мне хватило той секунды, чтобы вывернуться из-под грозной стали и нанести последний удар, рассекший его тело пополам!
И поэты слагали песни о моих подвигах, девушки ссорились за право омыть мои стопы, старики снимали шлемы и поклонялись мне.
Черные глаза Светозара сверкали отблеском былых битв. Молодой герой был так красив в момент воспоминаний. Царевна Лилия смотрела на него как завороженная. А девичье сердце пело: «Ах, это он! Несомненно, он! Разве может быть иначе? Красив, смел, красноречив, молод!» Тем временем Светозар взял гитару и запел хрипловатым своим, необычным, голосом песню о привередливых конях…
Царь-батюшка, проходя мимо них, усмехнулся в усы. Никого не замечает вокруг эта парочка. Ну что ж. Если Лилии глянулся этот молодой витязь, так тому и быть. Он, видно, – парень не промах, из хорошей семьи, в чинах еще, по молодости не сильно продвинулся, значит, больше ценить будет; какой брильянт в подарок от самодержца получает. Да и помощник на престол уж давно нужен. Устал царь-батюшка, состарился.
Читать бесплатно другие книги:
