Единственный выживший Кунц Дин

– Да, моего сына Денни. Ему уже двадцать три, и он, конечно, уже давно не ребенок, но если я когда-нибудь его потеряю…

Барбара не договорила, но Джо и так знал, что она могла сказать.

– Вашему сыну угрожали?

Барбара смотрела на гигантскую воронку перед собой, но видела скорее всего не последствия давней трагедии, а признаки надвигающейся беды, которая могла случиться с ней, – бесспорные приметы своей личной катастрофы, которая затрагивала не триста тридцать, а всего одну жизнь, но не казалась от этого менее важной.

– Это случилось через две недели после гибели "Боинга", – глухо сказала она. – Я как раз была в Сан-Франциско, где когда-то жил Делрой Блейн, командир рейса 353. Мы занимались очень подробным и глубоким исследованием его биографии и окружения, надеясь найти хоть что-то, что могло указывать на возможность, подчеркиваю – всего лишь возможность – каких-то достаточно серьезных психических проблем и отклонений.

– Вы что-нибудь нашли?

– Ровным счетом ничего. Это был не человек – кремень. Но то, что случилось со мной во Фриско, не имело к этому расследованию никакого отношения. Дело было в том, что как раз в это время я почти решилась сделать достоянием гласности историю с пропажей нашей главной улики. Во Фриско я жила в отеле, и вот в два тридцать утра кто-то включил лампу на моем ночном столике и направил мне в лицо пистолет…

* * *

За годы, проведенные в постоянном ожидании срочного вызова по сети оповещения НУБП, Барбара Кристмэн привыкла просыпаться мгновенно. Щелчок выключателя и упавший на лицо свет заставили ее пробудиться так же быстро, как и по звонку телефона. Через считанные секунды она уже была способна соображать четко и ясно.

При виде постороннего человека у своей кровати она могла бы закричать, но шок от его неожиданного появления был таким сильным, что Барбара не только не могла говорить, но даже дышала с трудом.

Человеку с пистолетом было на вид около сорока лет. Первое, что заметила Барбара, оказалось, однако, не оружие в его руке, а большие и печальные, как у старой гончей, глаза с оттянутыми вниз уголками; крупный нос, красный цвет которого свидетельствовал о пристрастии к крепким напиткам, и полный чувственный рот. Толстые губы мужчины смыкались неплотно, словно он постоянно держал их наготове для очередного удовольствия: для сигареты, стаканчика виски, пирожного или женской груди. Голос у него был негромким и сочувственным, как у сотрудника похоронного бюро, но без всяких признаков характерной для этих последних елейной сладкоречивости, да и говорил он сугубо по делу, не отвлекаясь на несущественные детали.

В первую очередь он сообщил Барбаре, что пистолет заряжен и снабжен высокоэффективным глушителем, и уверил ее, что, если она попытается сопротивляться или звать на помощь, он одним выстрелом вышибет ей мозги, ничуть не беспокоясь о том, что кто-то может услышать выстрел.

Барбара хотела спросить, кто он такой и что ему нужно, но незваный гость только приложил палец к своим чувственным губам и с осторожностью опустился на краешек ее кровати.

Во-первых, сказал киллер, он ничего не имеет против мисс Кристмэн лично, и ему было бы очень неприятно, если бы она своими действиями вынудила его прибегнуть к оружию. Кроме того, добавил он, в случае, если старшее должностное лицо, ответственное за расследование обстоятельств гибели рейса 353, будет найдено убитым, это вызовет ненужные вопросы и может послужить поводом для нездоровой шумихи.

А по словам этого жуткого человека, его хозяева-наниматели очень хотели бы обойтись без осложнений – особенно в связи с этим делом.

Тут Барбара осознала, что все это время в комнате находился и второй человек. Он стоял по другую сторону ее кровати – в самом темном углу возле двери в ванную комнату – и почти не шевелился.

Этот мужчина был лет на десять моложе, чем похожий на старую собаку наемный убийца. Гладкая розовая кожа и голубые, как у мальчика из церковного хора, глаза придавали его лицу ангельски невинное выражение, которое портила лишь беспокойная, напряженная улыбка, которая появлялась и исчезала с такой же быстротой, с какой змея выбрасывает из пасти свое раздвоенное жало.

Человек с пистолетом стащил с Барбары одеяло и довольно вежливо попросил ее встать, мотивировав это тем, что ему и его спутнику необходимо кое-что объяснить ей и они хотели бы знать наверняка, что во время беседы она будет предельно внимательна и не пропустит ни одного слова, так как от этого зависит жизнь множества людей.

Барбаре не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Как была, в пижаме, она встала возле кровати, а молодой мужчина выдвинул из-за стола стул с высокой спинкой и поставил его в ногах кровати. Повинуясь следующей команде толстогубого, Барбара покорно села на стул.

Некоторое время она раздумывала о том, как эти двое проникли к ней в гостиничный номер, так как перед тем, как лечь спать, она не только тщательно заперла входную дверь, но и накинула на нее цепочку. Потом Барбара увидела, что дверь между ее номером и соседним – открывавшаяся в тех случаях, когда приезжий постоялец желал снять многоместный номер, – распахнута настежь, однако это ни на дюйм не продвинуло ее к разгадке тайны. Она была совершенно уверена, что и эта дверь была надежно заперта на собачку с ее стороны.

Молодой тем временем достал моток липкой ленты и ножницы и ловко прикрутил запястья Барбары к подлокотникам стула, намотав ленту в несколько слоев. Барбара очень боялась оказаться связанной и беспомощной, однако сопротивляться не посмела, будучи совершенно уверена, что человек с печальными глазами охотничьей собаки незамедлительно приведет в исполнение свою угрозу и расстреляет ее в упор. При этом она машинально отметила, что даже обещание "вышибить ей мозги" он произнес с удовольствием, словно одну за другой отправлял себе в рот сладкие карамели.

Когда молодой мужчина отрезал от мотка шестидюймовый кусок пластыря и, плотно заклеив ей рот, закрепил кляп на месте, дважды обернув липкую ленту вокруг ее головы, Барбара запаниковала, но усилием воли справилась с собой. В конце концов, нос ей оставили свободным, и она могла дышать, а если бы эти двое прокрались в ее комнату, чтобы убить ее, то она скорее всего уже давно была бы мертва.

Закончив свое дело, человек со змеиной улыбкой отступил обратно в свой темный угол, а красноносый убийца с чувственным ртом уселся на кровати прямо напротив Барбары, так что между их коленями оставалось всего несколько дюймов. Положив пистолет на вмятую простыню, он достал из кармана куртки какой-то предмет, и Барбара узнала выкидной нож. В следующее мгновение из рукоятки выскочило острое блестящее лезвие, и Барбара едва не потеряла над собой контроль. Дыхание ее стало неглубоким, судорожным и частым, а поскольку дышать она могла только носом, каждый ее вздох сопровождался негромким свистом, который, казалось, забавлял сидевшего напротив нее человека.

Улыбнувшись ей своими полными губами, он плотоядно облизнулся и, опустив руку в другой карман куртки, достал оттуда небольшую головку сыра "Гауда". Содрав при помощи ножа целлофановую упаковку, он зацепил блестящим лезвием красную восковую оболочку, не позволявшую сыру засохнуть или расплавиться, и ловко снял ее.

Потом он стал нарезать сыр тоненькими кусочками и есть их прямо с ножа. Беспрестанно двигая своими враз повлажневшими губами, он одновременно ел и говорил, и Барбара узнала, что ему известно, где живет и где работает ее сын Денни. В подтверждение своих слов он назвал оба адреса.

Он знал также, что Денни женился тринадцать месяцев, девять дней и – тут убийца поглядел на часы – пятнадцать часов назад. Ему было достоверно известно, что жена Денни Ребекка находится на шестом месяце беременности и что первого ребенка – девочку – счастливая молодая пара собирается назвать Фелицией.

Чтобы предотвратить крупные неприятности, которые могли нежданно-негаданно постигнуть Денни и его жену, Барбара должна была признать общепринятую версию того, что случилось с "черным ящиком", записывавшим все разговоры в кабине погибшего лайнера, – версию, которую она неоднократно отвергала в разговоре с коллегами и которую всерьез намеревалась оспорить в официальном порядке. При этом как бы само собой подразумевалось, что Барбара должна забыть о том, что она слышала на извлеченной из "черного ящика" магнитной пленке.

В случае, если она продолжит свои попытки докопаться до правды или попытается сообщить о своих сомнениях газетам, телевидению или широкой общественности, Денни и Ребекка исчезнут – это губастый обещал ей твердо. В подвале одной частной усадьбы, надежно звукоизолированном и специально оборудованном для проведения допросов третьей степени, Денни прикуют наручниками к стене, подтянут ему веки скотчем так, чтобы он не мог закрыть глаза, и заставят смотреть, как человек с чувственными губами и его коллеги медленно, не спеша убивают Ребекку и ее нерожденное дитя.

Потом они начнут отрезать пальцы на руках самому Денни. По одному в день, с использованием самых современных хирургических методов, чтобы предотвратить заражение и смерть от болевого шока или кровотечения. Денни, таким образом, будет оставаться в сознании и не умрет, хотя с каждым днем от него будет оставаться все меньше и меньше. На одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый дни они отрежут ему уши и язык.

По словам толстогубого, программа подобного "деликатного" хирургического вмешательства была рассчитана на целый месяц.

И каждый день, ампутируя у Денни ту или иную часть, тот или иной орган, они будут говорить ему, что отпустят его к матери, не причинив никакого дальнейшего вреда, если только она согласится участвовать в заговоре молчания, который, в конце концов, послужит высшим национальным интересам, так как имеет непосредственное отношение к важнейшим оборонным программам.

Отправив в рот очередной ломтик сыра, губастый тут же оговорился, что нарисованная им картина может не соответствовать действительности в некоторых деталях, однако в том, что все происходящее замыкается на интересы безопасности государства, он уверен на сто процентов, хотя и не представляет, каким образом сведения, которыми владеет Барбара, способны подорвать обороноспособность Соединенных Штатов. С другой стороны, заметил он, в той части своего повествования, в которой упоминалось о том, что, согласившись на сотрудничество, мисс Кристмэн сумеет избавить сына от окончательной разборки на части, он, возможно, слегка погрешил против истины, так как, разгласив однажды известные ей факты – а именно это и должно было привести Денни в означенный подвал, – Барбара вряд ли сумеет спасти ситуацию, заявив, например, что все сказанное ею ранее – выдумка. Таким образом, сын все равно будет для нее потерян, но даже в этом случае они намерены до конца поддерживать его жизнь, единственно для того, чтобы Денни не переставал гадать, за что упрямая и жестокая мать обрекла его на нечеловеческие муки. Под конец, наполовину или полностью сойдя с ума от боли, Денни проклянет ее самым страшным проклятием и будет умолять Бога, чтобы его мать гнила в самом глубоком аду до самого Страшного суда.

Продолжая отрезать ломтики "Гауды" и подавать их самому себе на кончике опасного, острого ножа, толстогубый гурман заверил Барбару, что ни полиция, ни головастые – или считающиеся таковыми – ребята из ФБР, ни могущественная армия Соединенных Штатов не смогут надежно обеспечивать безопасность Денни и Ребекки до скончания веков. По его словам, он работал на организацию такую могущественную и обладающую такими безграничными возможностями, что ей по силам было сговориться, обойти, а то и нажать на любое учреждение или агентство федерального или местного подчинения.

Потом губастый попросил Барбару кивнуть, если она верит сказанному.

Барбара поверила ему сразу и без малейших колебаний. Безоговорочно. Этот сладострастный голос, который буквально смаковал каждую произнесенную угрозу так, словно слова могли иметь вкус и остроту, был голосом человека безгранично самоуверенного и крайне гордящегося своей принадлежностью к могущественной тайной организации, которая, кроме всего прочего, платила ему очень большую зарплату, дополняемую разными льготами, так что в старости этот губастый любитель сыра мог рассчитывать на самые щедрые пенсионные выплаты, установленные для гражданских служащих. Впрочем, Барбара искренне надеялась, что до старости он не доживет и его розоволицый напарник – тоже.

Закончив, губастый спросил, согласна ли Барбара сотрудничать.

Она снова кивнула без малейшего колебания и совершенно искренне, хотя чувство вины и унижение были почти непереносимыми. Да, она согласна молчать. Конечно. Безусловно.

Разглядывая бледный ломтик сыра, обмякший на кончике ножа, как наколотая на острогу рыба, губастый заявил, что обязан сделать все возможное, чтобы гарантировать ее честное и добровольное сотрудничество. Ему хотелось бы, чтобы Барбара никогда не испытывала желания нарушить данное слово. Поэтому, сказал он, прежде чем уйти из отеля, он и его партнер выберут наугад одного из служащих или постояльцев – первого, кто попадется им по пути, – и застрелят его тремя выстрелами в упор. Две пули в грудь, одна – в лоб.

Потрясенная Барбара попыталась показать, что в этом нет никакой необходимости, что она согласна, согласна на все, однако губы ее были надежно заклеены липкой лентой, а руки – прикручены к стулу, поэтому единственное, на что она оказалась способна, это на приглушенное, жалобное мычание без слов. Она не хотела, чтобы на ее совести была смерть постороннего человека. Страшным ночным гостям не было никакой необходимости проводить эту жуткую демонстрацию серьезности своих намерений, ведь она же поверила им, поверила без колебаний!

Но все было тщетно. Не отрывая от ее лица своих скорбных глаз, губастый медленно доел сыр. Его пристальный взгляд, казалось, лишал ее сил и энергии, но отвернуться Барбара не могла.

Прожевав последний ломтик "Гауды", убийца вытер нож о простыню, потом сложил его и убрал в карман. Облизывая губы и цыкая, чтобы извлечь застрявшие в щелях между зубами последние крошки лакомства, он собрал с кровати разрезанный целлофан и кусочки красного воска и, поднявшись с кровати, выбросил мусор в корзину возле стола.

Его молодой напарник, который за все время не проронил ни слова, выступил из темного угла. Тонкая, нетерпеливая улыбка голодной змеи больше не трепетала тенью на его лице, а застыла в уголках рта, как гипсовая маска.

Барбара все еще пыталась протестовать против убийства ни в чем не повинного человека, когда мужчина с печальными глазами подошел к ней сзади и с силой ударил по шее ребром ладони.

Перед глазами Барбары вспыхнули яркие фиолетовые искры. Обмякнув, она почувствовала, что падает куда-то вместе со стулом, но сознание покинуло ее еще до того, как Барбара ударилась головой о покрытый тонким ковром пол.

На протяжении, наверное, минут двадцати ей мерещились отрезанные пальцы, каждый из которых был тщательно упакован, словно сыр, в красную оболочку. На креветочно-розовых лицах появлялись хрупкие зубастые улыбки, которые тотчас же рассыпались, точно порванные жемчужные ожерелья, и мелкие белые зубы, подскакивая, катились по полу, но в темноте между влажными губами уже вырастали новые, а по-детски невинные глаза подмигивали и брызгали искрами голубого света. Были в ее видениях и печальные собачьи глаза – черные, блестящие и цепкие, как пиявки, в которых Барбара видела не свое собственное отражение, а искаженное беззвучным криком лицо Денни с вырванными кровоточащими ноздрями.

Когда Барбара пришла в себя, она снова сидела, свесившись вперед, на стуле, который кто-то поставил вертикально. Очевидно, один из двоих убийц в последний момент сжалился над ней.

Запястья ее были прикручены к подлокотникам таким образом, что, приложив определенные усилия, она могла бы освободить руки. Меньше чем через десять минут борьбы Барбаре удалось выдернуть правую руку и размотать клейкую ленту с левой. С помощью своих собственных маникюрных ножниц она перерезала ленту, обмотанную вокруг головы. С осторожностью отделив пластырь, залепивший рот, она с удивлением обнаружила, что он почти не повредил кожу.

Едва освободившись и вернув себе способность говорить, Барбара бросилась к телефону, но замерла на месте с трубкой в руке, так и не набрав номер. Она просто не знала, кому ей можно позвонить, поэтому, слегка поколебавшись, опустила трубку на рычаги.

Не было никакого смысла уведомлять ночного дежурного, что кому-то из гостей или служащих отеля угрожает опасность. Если губастый действительно собирался привести в исполнение свою угрозу и убить первого встречного, то он, без сомнения, успел сделать все, что хотел. Судя по всему, он и его напарник покинули гостиницу по меньшей мере тридцать минут назад.

Морщась от тупой, пульсирующей боли в шее, Барбара подошла к двери, соединявшей ее номер с соседним, и открыла ее, чтобы исследовать замок. Оказалось, что с наружной стороны он был закрыт декоративной латунной панелью, которую удерживали несколько шурупов. Сняв ее, злоумышленники получали доступ непосредственно к механизму замка, так что открыть его не составляло труда.

Сияющая латунь выглядела достаточно новой, и Барбара подумала, что панель скорее всего была установлена незадолго до того, как она зарегистрировалась в гостинице. Губастый и его напарник сделали это либо самостоятельно, либо при посредничестве сотрудника инженерной службы гостиницы. Клерка-регистратора же они либо подкупили, либо запугали, и он поселил ее в номер, на который ему было указано.

Барбара никогда особенно не любила спиртное, но сейчас она ринулась к мини-бару и достала оттуда две порционных бутылочки водки и бутылку охлажденного апельсинового сока. Руки ее дрожали так сильно, что, наливая в стакан сок она чуть не опрокинула всю смесь себе на колени. Наконец все было готово, и Барбара, залпом проглотив первый коктейль, тут же откупорила вторую бутылочку водки, снова смешала с соком, но сделала только один глоток. Выпитое подкатило к горлу, и Барбара едва успела добежать до туалета, прежде чем ее вывернуло наизнанку.

После визита страшных ночных гостей она чувствовала себя так, словно с ног до головы вывалялась в грязи. До рассвета оставался еще час, и Барбара отправилась в душ. Раздевшись, она пустила горячую воду и так долго скребла и терла себя мочалкой, что покрасневшую кожу начало немилосердно щипать.

Менять гостиницу было, разумеется, бессмысленно. Барбара знала, что враги найдут ее где угодно, но оставаться в этом номере было свыше ее сил. Поэтому она быстро собрала вещи и, как только рассвело, спустилась вниз, чтобы оплатить счет.

Просторный, богато украшенный вестибюль был битком набит полицейскими в форме и детективами в штатском. От потрясенного кассира Барбара узнала, что примерно в три часа ночи молодой коридорный был застрелен неизвестным преступником в служебном переходе недалеко от ресторанной кухни. Две пули попали несчастному в грудь, одна размозжила голову, но тело обнаружили не сразу, поскольку, как выяснилось, выстрелов не слышала ни одна живая душа.

В страшной спешке, словно чья-то грубая рука подталкивала ее в спину, Барбара выписалась из отеля и на такси отправилась в другой.

День вставал безоблачный и ясный. Знаменитый сан-францискский туман отступал через акваторию залива и скрывался между базальтовыми столбами за Золотыми Воротами, которых, впрочем, из окон ее нового номера почти не было видно.

По образованию Барбара была инженером гражданской авиации; кроме того, она закончила курсы пилотов-профессионалов и получила ученую степень мастера делового администрирования в Колумбийском университете. Всю жизнь она работала не покладая рук и не щадя себя, чтобы стать одним из старших сотрудников Национального управления безопасности перевозок. Когда семнадцать лет назад от Барбары ушел муж, она воспитала Денни одна, и воспитала хорошо. Теперь же все, что она имела и чего достигла в жизни, оказалось в руках гурмана с чувственными губами, который смял все это и отправил в мусорную корзину вместе с ненужными обертками от сыра.

Отменив все назначенные ранее встречи, Барбара повесила на дверь гостиничного номера табличку "Не беспокоить", задернула шторы и свернулась калачиком в постели. Страх, от которого ее всю трясло, превратился в такое же глубокое горе, и несколько часов она проплакала, жалея убитого коридорного, которого даже не знала по имени, жалея себя, ибо теперь у нее не осталось никаких иллюзий и ни капли самоуважения, и жалея Денни с Ребеккой и их еще не родившуюся дочь Фелицию, жизни которых, казалось, теперь будут вечно подвешены на тоненькой-тоненькой нити. Немало слез пролила Барбара и по погибшим пассажирам рейса 353, но пуще всего она оплакивала попранную справедливость и убитую надежду.

* * *

Неожиданный порыв ветра со стоном пронесся над лугом, небрежно играя пожухлыми осиновыми листьями, – совсем как дьявол в преисподней, который перебирает и отбрасывает попавшие в его тенета души.

– Я не дам вам этого сделать! – решительно сказал Джо. – Я не позволю вам рассказывать мне, что было записано на пленке, извлеченной из "черного ящика", если из-за этого ваши близкие могут попасть в руки таких людей.

– Это не тебе решать, Джо.

– Кому же еще, черт побери?

– Когда ты позвонил мне из Лос-Анджелеса, я разыграла комедию, потому что мне приходится быть осторожной. Не исключено, что мой телефон постоянно прослушивается и каждое слово записывается на пленку. Но, откровенно говоря, я в этом сомневаюсь. Мне кажется, что им нет никакой нужды прослушивать мои разговоры, потому что они уверены, что я и так буду молчать.

– Но если есть хоть малейшая возможность…

– И еще: я абсолютно уверена, что за мной не следят – филеров я бы уже давно заметила. После того как я досрочно вышла в отставку, продала дом в Вифезде«Вифезда или Бетесда – фешенебельный район в при городе Вашингтона» и вернулась обратно в Колорадо-Спрингс, они наверняка сбросили меня со счетов. Они сломали меня в первый же час, и им это известно лучше, чем кому бы то ни было.

– Мне вы не кажетесь сломленной, – заметил Джо.

Барбара благодарно положила руку ему на плечо.

– Я оправилась… до некоторой степени. Так что, если они не следили за тобой…

– Не следили. Я оторвался от них вчера. Никто не видел, что я поехал в аэропорт, и не знает, куда я отправился.

– Тогда существует очень большая вероятность того, что никто не знает, что я здесь, с тобой, и никто не подслушает того, что я сейчас расскажу… Единственное, о чем я тебя попрошу, это никогда и никому не говорить, что ты узнал все это от меня.

– Я никогда бы не поступил так по отношению к вам, Барбара, и все же мне кажется, что вы сильно рискуете, – не мог успокоиться Джо.

– У меня были месяцы, чтобы обдумать все как следует. За это время я успела до какой-то степени сжиться с моим нынешним положением и с моими собственными кошмарами, рождающимися из него. А положение, честно сказать, незавидное… Мне даже кажется, что эти люди подозревают, будто я могла кое-что открыть Денни, чтобы он знал, какой опасности повергается, и был настороже.

– А вы…

– Я ни словечка ему не сказала. Да и что бы за жизнь была у него и Ребекки, если бы Денни обо всем знал?

– Во всяком случае, нормальной такую жизнь не назовешь.

– Дело в том, Джо, – медленно сказала Барбара, – что теперь наши жизни, жизни Денни, Ребекки, Фелиции и моя, будут висеть на волоске до тех пор, пока эта история остается в секрете. Нам… мне остается только надеяться, что кто-нибудь посторонний взорвет этот зловещий заговор молчания, сделает тайну достоянием гласности, и тогда тот злосчастный кусочек информации, который стал мне известен, потеряет всякое значение.

Грозовые облака были теперь не только на востоке. Подобно армаде зловещих космических кораблей в фантастическом боевике о каких-нибудь звездных войнах, они возникали прямо над их головами, бесшумно приближаясь к лугу под прикрытием завесы плотного тумана.

– Если же этого так и не случится, – продолжала Барбара, – то, даже если я буду крепко держать рот на замке, через год или два эти люди решат, что настала пора понадежнее спрятать все концы. К этому времени гибель рейса 353 будет прочно забыта, и никто не свяжет с ней мою внезапную смерть, смерть Денни, Ребекки… Во всяком случае, серьезные подозрения вряд ли возникнут. Эти люди, кем бы они ни были… они всегда сумеют подстраховаться, устроив нам автомобильную аварию или пожар с человеческими жертвами. Им ничего не стоит инсценировать грабеж с убийством или самоубийство…

Джо вздрогнул, живо представив себе, как огненным факелом сгорала странно спокойная Лиза, как скорчилась на полу мертвая Джорджина, как вытянулся на кровати Чарльз Дельман. Спорить с Барбарой он не мог. Похоже, ее страшная догадка была верна.

* * *

В небе, готовом рычать и огрызаться электрическим огнем, клубились черные облака, напоминавшие жуткие безглазые лица фантастических существ с широко разинутыми пастями, в которых закипала с трудом сдерживаемая ярость.

Делая свой первый шаг к гибельному или спасительному откровению, Барбара сказала Джо:

– "Черные ящики" – один с регистрирующей аппаратурой, другой с магнитофоном, записывавшим разговоры экипажа, – прибыли в Вашингтон нашим самолетом и попали в лабораторию примерно в три часа дня по восточному времени…

– Пока вы здесь занимались расследованием на месте? – уточнил Джо.

– Да, – кивнула Барбара. – Мин Тран, наш инженер-электронщик, и несколько его коллег вскрыли записывающий голоса прибор "Фэйрчайлд". Грубо говоря, это магнитофон размером с коробку для ботинок, заключенный в стальной кожух толщиной три восьмых дюйма. Разумеется, они действовали предельно осторожно, используя специальную пилу, так как этот "черный ящик" сильно пострадал. Сила удара была такова, что кожух стал на четыре дюйма короче – сверхпрочная сталь смялась, как картон, а один угол даже слегка разошелся.

– И после этого он все еще работал?

– Конечно, нет. Магнитофон оказался разбит вдребезги, однако конструкция "фэйрчайлда" такова, что внутри большого кожуха помещается так называемый запоминающий модуль, который фактически представляет собой кассету с магнитным носителем информации. Он тоже оказался изуродован: в стальной оболочке кассеты образовались трещины и внутрь проникло какое-то количество влаги, но, к счастью, пленка пострадала не сильно. Ее предстояло высушить и обработать, однако на это не потребовалось много времени, так что вскоре Мин и несколько его товарищей собрались в изолированной сурдокамере, чтобы прослушать пленку с самого начала, так как катастрофе предшествовало почти три часа обычных разговоров между пилотами.

– Почему они не начали с последних минут перед падением? – спросят Джо.

– При расследовании обстоятельств гибели самолета важно знать все, так как любое случайное замечание, касающееся каких-то мелких проблем, имевших место гораздо раньше, но не показавшихся пилотам важными, может помочь нам лучше разобраться в том, что мы слышим непосредственно перед тем, как машина начинает падать.

Поднявшийся над лугом теплый ветер стал наконец достаточно сильным, чтобы пробудить от летаргической спячки сонных пчел и шмелей, которые прекратили неспешные полеты от цветка к цветку и, негодующе жужжа, отступили под его напором, вернувшись в лес, в свои безопасные дупла и подземные галереи.

– Иногда, – продолжала Барбара, – пленка с записью переговоров по бортовой связи оказывается никуда не годной, и использовать ее из-за низкого качества записи практически невозможно. Бывает, попадается старая пленка, которая начала "сыпаться"; бывает так, что виноват неисправный или устаревший микрофон, который пилот вынужден держать в руках; порой вмешивается чрезмерно сильная вибрация, а иногда записывающая головка магнитофона оказывается изношенной, дающей слишком сильные искажения.

– А я-то думал, что эти приборы проверяют перед каждым вылетом и каждую неделю заменяют части, подверженные наиболее быстрому износу! – удивился Джа. – Ведь если это так важно, то…

– Посуди сам: из огромного количества самолетов падает и разбивается ничтожный процент, причем в большинстве случаев мы способны разобраться в причинах катастрофы даже без помощи "черного ящика". Существует также проблема увеличения расходов на обслуживание машин, да и каждая задержка с вылетом обходится авиакомпаниям в круглую сумму. Ну и, конечно, коммерческая авиация – как и всякое человеческое изобретение – подвержена всем человеческим порокам, таким, как нерадивость, ограниченность, халатность и так далее. Вот поэтому она так далека от нарисованного тобой идеала.

– Очко в вашу пользу, – вставил Джо.

– В нашем случае были и хорошие, и плохие моменты. И Блейн, и Санторелли имели головные переговорные устройства с вынесенными на штативах микрофонами, что само по себе уже неплохо. Кроме того, на потолке кабины был смонтирован микрофон общего назначения, благодаря которому мы получили для исследования третий канал записи. С другой стороны, пленка "Фэйрчайлда" была далеко не новой. Она перезаписывалась уже несколько раз, и ее состояние оставляло желать лучшего, однако самым скверным было то, что попавшая на пленку влага, каким бы ни были ее состав и происхождение, вызвала очаговую коррозию магнитного записывающего слоя…

Говоря это, Барбара достала из заднего кармана джинсов сложенный листок бумаги, но отдавать его Джо не спешила.

– Прослушав пленку, – заговорила она после недолгой паузы, – Мин Тран и его товарищи убедились, что, хотя большая часть записи слышна довольно отчетливо, в некоторых местах скрип и статика позволяют разобрать не больше одного слова из пяти.

– А как насчет последних минут? – вырвалось у Джо.

– Этот участок пленки пострадал сильнее всего, поэтому решено было подвергнуть ее дополнительной обработке, после которой – с помощью системы частотных фильтров и компьютерного моделирования – можно было попытаться хотя бы частично восстановить запись. Брюс Лейскрот, начальник нашего Общего отдела, который тоже слышал эту пленку, позвонил мне в Пуэбло в семь пятнадцать по восточному времени, чтобы сообщить, в каком состоянии она находится. Они собирались возобновить работу только утром, и это было не самое приятное известие.

Высоко в небе снова появился орел, летящий с востока. На фоне разросшихся, набухших дождем подбрюший черных грозовых туч он снова показался Джо светлым почти до прозрачности. Могучая птица летела величественно и прямо, словно неимоверная ярость надвигающейся бури нисколько ее не страшила.

– Собственно говоря, весь тот день дался мне очень нелегко, – вздохнула Барбара. – Сначала мы вызвали из Денвера несколько трейлеров-рефрижераторов, чтобы собрать в них все человеческие останки. По правилам это полагается делать в первую очередь, и только потом можно приступать к обломкам машины. Кроме того, прошло обязательное координационное собрание, которое тоже никогда не бывает спокойным, поскольку все заинтересованные стороны – авиакомпания, представитель авиационного завода, производители турбин, Ассоциация гражданских пилотов и многие, многие другие – все стараются использовать расследование в своих интересах. Такова человеческая природа, вернее – часть ее, но далеко не самая привлекательная часть! Старшему следователю приходится вести себя достаточно дипломатично и в то же время не отступать от правды ни на йоту, потому что только от него зависит, будет ли расследование по-настоящему беспристрастным.

– Кроме того, там были и журналисты, – подсказал Джо, поскольку Барбара не захотела или не решилась открыто обвинить его бывших коллег.

– О, журналисты были повсюду, – подтвердила Барбара. – К тому же накануне ночью я проспала не больше трех часов, прежде чем меня вызвали из дома срочным звонком, и мне не удалось даже подремать, пока мы летели в Пуэбло. Словом, когда незадолго до полуночи я наконец добралась до постели, мне уже ни до чего не было дела. Ходячий труп, да и только! Я заснула как убитая, не зная, что Мин Тран в Вашингтоне продолжает работу над пленкой…

– Это тот самый инженер, который вскрывал "черный ящик"?

Глядя на сложенный бумажный листок, который она продолжала вертеть в руках, Барбара медленно кивнула.

– Я немного расскажу тебе о нем, и тогда тебе станет понятно, что он был за человек и почему он поступил так, а не иначе. Во всяком случае, у тебя будет меньше вопросов. Мин Тран происходил из семьи вьетнамцев, которые пережили падение Сайгона и ужасы коммунистического режима. Из страны они бежали на жалкой лодчонке, но в Южно-Китайском море на них напали тайские пираты, от которых они отбились с огромным трудом, а потом тайфун едва не потопил их сампан«Сампан (китайск. – саньпань) – небольшое деревянное плоскодонное судно. Используется для передвижения по рекам и в прибрежных водах». Мину Трану тогда было всего десять лет; он рано узнал, что жизнь – это борьба, и был готов приложить все силы, чтобы не просто выжить, а добиться благополучия и процветания.

– У меня есть… были знакомые вьетнамские иммигранты, – вставил Джо. – Я знаю, это своя, особая культура… Во всяком случае, их трудовая этика способна загнать в гроб ломовую лошадь.

– Совершенно верно. Так вот… Служащие управления в абсолютном большинстве – это преданные своей работе люди. В тот вечер они разошлись по домам только в семь – в начале восьмого, а Мин вообще никуда не ушел. Наскоро поужинав тем, что ему удалось извлечь из торговых автоматов, он остался, чтобы очистить пленку и поработать над записью последних минут. Ему нужно было отцифровать звук, загрузить в компьютер и попытаться удалить помехи и прочие посторонние шумы, оставив только голоса пилотов и те звуки, которые в действительности раздавались в кабине. Статическое шипение обладает простой и легко различимой структурой, так что компьютер удалил его быстро. Выносные микрофоны переговорных устройств подавали на ленту достаточно сильный сигнал, поэтому Мину Трану удалось отфильтровать голоса пилотов от постороннего шума, но то, что он услышал, было довольно необычным. И очень, очень странным…

С этими словами Барбара вручила Джо сложенную бумагу. Он взял ее, но разворачивать не стал, все еще боясь того, что он может там прочесть.

– Короче, без десяти четыре утра по вашингтонскому времени и без десяти два по времени Пуэбло Мин позвонил мне в гостиницу. Прежде чем ложиться, я предупредила операторов гостиничного коммутатора, чтобы они не пропускали ко мне никаких звонков – мне очень нужно было выспаться, но Мин сумел как-то уломать дежурного оператора. Он прокрутил мне запись… часть записи, и мы обсудили ее. Я всегда держу при себе кассетный диктофон, поскольку привыкла сама записывать все совещания и встречи и готовить расшифровки, поэтому я поднесла его к трубке и получила свою собственную и довольно качественную копию того, что сумел услышать Мин. Да и ждать, пока он отправит со специальным курьером полностью очищенную пленку, мне не хотелось. Как только Мин повесил трубку, я села за стол, чтобы прослушать последние десять-двенадцать минут записи. Потом я достала свой блокнот и сделала собственноручную расшифровку того, что говорили пилоты, потому что иногда, когда читаешь написанное, одни и те же слова могут представать в другом свете. Глаз может заметить очень тонкие нюансы, на которые не реагирует слух.

Теперь Джо знал, что именно он держал в руках. Судя по толщине, здесь был не один лист бумаги, а как минимум три.

– Мин позвонил мне первой. Он собирался позвонить также Брюсу Лейскроту, председателю и вице-председателю НУБП и, кажется, всем остальным членам руководства управления, чтобы каждый из них мог лично ознакомиться с содержанием пленки. Конечно, обычно так не делается, но ситуация действительно была беспрецедентной. Лично я уверена, что Мин дозвонился по крайней мере до одного из этих людей, хотя все они отрицают, что разговаривали с вим. Наверняка мы уже никогда этого не узнаем, потому что в лаборатории неожиданно начался пожар, и Мин Тран погиб. Это случилось через два с небольшим часа после того, как он позвонил мне в Пуэбло.

– Господи Иисусе!..

– Пожар был очень сильным, Джо. Неправдоподобно сильным.

* * *

Непонятное беспокойство внезапно овладело Джо Оглядывая лес, подступавший к лугу со всех сторон, он высматривал в глубокой тени под деревьями бледные лица спрятавшихся наблюдателей, но так никого и не увидел. Когда они с Барбарой только приехали сюда, ему показалось, что это довольно безлюдный и пустынный район, однако сейчас он чувствовал себя так, словно стоял на оживленном перекрестке в Лос-Анджелесе.

– И оригинал пленки из "черного ящика", конечно же, сгорел во время пожара в лаборатории, – догадался Джо.

– Дотла, – подтвердила Барбара. – Превратился в золу, исчез без следа, испарился.

– А что случилось с компьютером, который обрабатывал отцифрованный звук?

– Оплавленная куча деталей. Спасти информацию оказалось абсолютно невозможно.

– Но ваша копия все еще при вас?

Барбара покачала головой.

– Я оставила кассету в номере гостиницы, когда пошла завтракать. Содержание пленки было слишком взрывоопасным, и я не собиралась немедленно обсуждать его с участниками группы. Решать, как и когда обнародовать то, что было записано на пленке, приходилось с большой осторожностью, да и то сначала необходимо было тщательно и всесторонне проанализировать ее.

– Почему с осторожностью?

– Пилот погиб, но на карту были поставлены его доброе имя и профессиональные качества. Если бы его обвинили в трагедии, семье Блейна не поздоровилось бы, и поэтому, прежде чем высказывать свое мнение, мы должны были быть абсолютно уверены. Стоило нам объявить, что капитан Блейн совершил фатальную ошибку, приведшую к катастрофе, и против него были бы возбуждены дела по обвинению в преступной небрежности, повлекшей гибель людей. Сумма ущерба в таких случаях исчисляется десятками… да что там десятками – сотнями миллионов долларов! Вот почему я решила ни в коем случае не спешить с выводами, а для начала пригласить к себе в комнату Марио, чтобы прослушать пленку вдвоем.

– Марио Оливерри? – уточнил Джо, имея в виду сотрудника Денверского отдела НУБП, с которым он разговаривал вчера вечером и который сообщил ему, что Барбара Кристмэн вернулась в Колорадо-Спрингс.

– Да. Он возглавлял подразделение, занимавшееся человеческим фактором, поэтому в тот момент его мнение было для меня особенно важным. Но во время завтрака нам сообщили о пожаре в лаборатории и о гибели бедняги Мина Трана, так что, когда мы с Марио в конце концов попали в мой номер, я обнаружила, что кассета, на которую я производила запись, абсолютно чистая.

– Похищена и заменена, – предположил Джо.

– Скорее всего – просто стерта на моем же собственном диктофоне. Должно быть, Мин кому-то сказал, что я делала запись с телефона.

– Уже тогда вы должны были догадаться, – заметил Джо, и Барбара кивнула.

– Да. Я поняла, что что-то не так. Стало ясно, что от этой истории дурно пахнет и кто-то пытается замести следы.

Джо поглядел на нее. Волосы Барбары были такими же белыми, как и голова пролетевшего в небе орла, но до этого момента она казалась ему значительно моложе своих пятидесяти лет. Теперь же она вдруг стала выглядеть намного старше.

– Вы понимали, что что-то не так, но до конца не верили, – сказал он. – Почему?

– Не знаю. Всю свою жизнь я отдала управлению. Я гордилась, что работаю в этой организации, и до сих пop горжусь. Наши сотрудники, Джо, чертовски хорошие и честные люди!

– Вы рассказали Марио, что было на пленке?

– Да.

– И как он отреагировал?

– Марио был потрясен. Наверное, он все-таки не поверил.

– Вы показывали ему сделанную вами расшифровку?

Барбара немного помолчала, потом Джо услышал ее негромкое, но твердое "нет".

– Почему?

– Мне было не до этого.

– Вы никому не доверяли?

– Пожалуй. Пожар в лаборатории был слишком сильным… Я уверена, что не обошлось без какой-нибудь горючей жидкости.

– Значит – поджог? – уточнил Джо.

– Никто так ничего и не заподозрил. – Барбара сокрушенно вздохнула. – Кроме меня. Лично я вообще не поверила официальному расследованию причин этото пожара.

– А посмертное вскрытие Мина Трана что-нибудь дало? Если он был убит, а пожар устроили для того, чтобы скрыть следы, то…

– Если Мин был убит, то по тому, что осталось от его тела, это просто невозможно было определить. Фактически труп оказался кремирован… Мин был очень славным парнем, Джо. Славным и честным. Он любил свою работу, потому что верил, что она способна предотвратить новые катастрофы и спасти многие жизни, и я ненавижу этих людей – кем бы они ни были, как бы высоко ни стояли!

Ниже по склону – неподалеку от того места, где Джо и Барбара вышли из леса, – среди светлых стволов лиственниц промелькнула какая-то плотная, серо-коричневая тень, едва заметная в лиловом лесном полумраке.

Джо задержал дыхание и прищурился, но так и не смог определить, что же он все-таки увидел.

– Я думаю, это был олень, – сказала Барбара почти равнодушно, хотя в первое мгновение она тоже вздрогнула.

– А если нет?

– Тогда мы оба можем считать себя покойниками вне зависимости от того, успеем мы довести наш разговор до конца или разбежимся сейчас, – ответила она ровным голосом, который лишний раз свидетельствовал о том, что мир, в котором Барбара жила со времени гибели рейса 353, был мрачным, безрадостным, наполненным навязчивым, постоянно возвращающимся страхом за собственную жизнь и за судьбу близких.

– Неужели тот факт, что ваша пленка тоже оказалась стертой, не возбудил ничьих подозрений? – спросил Джо.

– Нет. Все считали, что я просто устала. Три часа сна в ночь катастрофы и еще три следующей ночью, когда Мин разбудил меня своим звонком, – неудивительно, что у бедной Барбары глазки были красными и слезились! Меня убеждали, что, когда я сидела, раз за разом прослушивая пленку, я в конце концов довела себя до того, что нажала не на ту кнопку и сама стерла кассету… – Ее лицо исказила саркастическая гримаса. – Как видишь, все очень просто!

– А не могло ли это случиться на самом деле? – осторожно осведомился Джо.

– Не могло, – отрезала Барбара. – Ни при каких обстоятельствах.

Джо развернул листы бумаги, которых действительно оказалось три, но пока не прочитал из них ни слова.

– Почему вам не поверили, когда вы рассказали, что было на пленке? Ведь это были ваши коллеги, друзья… Они знали, что вы – человек серьезный, ответственный и не стали бы выдумывать.

– Может быть, некоторые и поверили бы, но желание не верить оказалось сильнее. Одни приписывали происшедшее моей усталости, другие – те, кому было известно, что непосредственно перед катастрофой я несколько недель промучилась воспалением среднего уха, совершенно меня измучившим, – сваливали все на болезнь и истощение. Ну и, конечно, были один или два человека, которые просто меня недолюбливали, но кто из нас может похвастаться, что является всеобщим любимцем? Не знаю… Во всяком случае – не я. Для этого я была слишком энергична, слишком уверена в себе, слишком жестко умела отстаивать свое мнение. Но никакого значения это уже не имело. Только пленка могла послужить бесспорным доказательством моей правоты, а пленки не было.

– Так вы не рассказали своим коллегам, что сделали подробную, слово в слово, расшифровку самых важных фрагментов записи?

– Нет. Я приберегала это напоследок. Мне казалось, что о существовании расшифровки можно будет упомянуть только тогда, когда для этого наступит благоприятный момент. Например, если бы расследование обнаружило какие-то новые улики или доказательства, которые как-то совпали бы с тем, что было на сгоревшей пленке, вот тогда я могла бы предъявить свои записи – но не раньше.

– То есть ваша расшифровка сама по себе не являлась настоящим, полноценным доказательством?

– Не являлась тогда, не является и сейчас, – хмуро подтвердила Барбара. – Конечно, это лучше, чем ничего; лучше, чем воспоминания старой, невыспавшейся бабы, но я чувствовала, что мне просто необходимо что-то еще. А потом эти два подонка прощались ко мне в номер отеля во Фриско, и все закончилось… После их визита я была уже не боец.

Из леса на востоке – в той стороне, где луг понижался, – один за другим выскочили два оленя: самец и важенка. Быстро перебежав открытое пространство, они скрылись в зарослях к северу, и Джо почувствовал, как по спине его ползет холодок недоброго предчувствия.

Странная тень, неуловимое движение, которое он заметил несколькими минутами раньше, мгновенно вспомнились ему. Конечно, это могли быть те же самые олени, но из того, с какой поспешностью эта парочка выскочила из-под защиты деревьев на открытое место, Джо заключил, что что-то или кто-то спугнул их.

Интересно, подумал он, остаются ли в мире хоть один уголок, в котором он все еще мог чувствовать себя в безопасности? Ответ на этот вопрос пришел еще быстрее, чем он успел мысленно облечь его в слова.

Нет такого уголка. Нигде.

И никогда не будет.

* * *

– Кого из членов руководства Национального управления вы подозреваете? – спросил Джо. – Кому позвонил Мин после вас? Ведь именно этот человек скорее всего приказал ему никому больше не сообщать о содержании пленки, а сам организовал убийство, пожар и изъятие всех вещественных доказательств.

– Он мог позвонить любому. Все они были его прямые начальники, и Мин обязан был подчиняться их приказам. Мне очень хочется думать, что это был не Лейскрот, потому что Брюс – настоящий трудяга. Он начинал с самого низа, как и все мы, и сумел пробиться наверх исключительно благодаря своим способностям и трудолюбию. С другой стороны, пятеро членов руководящей комиссии управления назначаются президентом на пятилетний срок, и их кандидатуры утверждаются сенатом.

– "Парашютисты" с политического олимпа?

– Не совсем так. Подавляющее большинство членов руководства управления всегда были ответственными и честными людьми, которые старались изо всех сил. Некоторые из них оказались настоящей находкой для конторы, иных мы просто терпели, но лишь изредка среди них попадаются действительно никуда не годные люди или попросту продажные шкуры.

– А что вы можете сказать о действующих председателе и вице-председателе? По вашим словам, Мин Тран собирался позвонить именно им, если, конечно, раньше он не созвонился с Лейскротом.

– Пожалуй, эти двое действительно не совсем те, кого вы, журналисты, называете "образцовыми слугами общества". В настоящее время главой управления является Максина Вульс. Она адвокат, молодой и чертовски честолюбивый, с непомерными политическими амбициями к тому же. Единственное, в чем она доилась замечательных успехов, это в умении избегать конфликтов с сильными мира сего. Если хочешь знать мое мнение, то вероятность того, что Максина замещана в этом, невелика. Процента два, не больше.

– А вице-председатель?

– Хантер Паркмен обеспечивает, так сказать, политическое покровительство. Он из очень богатой семьи, такой богатой, что, строго говоря, эта должность нужна ему как собаке пятая нога, но ему нравится быть назначенцем президента и щеголять на светских вечеринках своей осведомленностью о подробностях очередной нашумевшей катастрофы. Он мог бы участвовать в том, что произошло, с вероятностью пятнадцать процентов.

Все это время Джо продолжал рассматривать заросли, из которых выскочили олени, но так и не заметил среди деревьев никакого движения. Далеко на востоке первая молния золотой веной обвила свинцовый мускул грозы и погасла. Джо мысленно отсчитал секунды и, услышав глухое ворчание грома, быстро перевел время в расстояние. По его подсчетам получалось, что ливень находится на расстоянии пяти или шести миль от луга.

– Я дала тебе ксерокопию расшифровки, которую я сделала той ночью. Оригинал я спрятала, хотя одному Богу известно – зачем. Все равно я никогда не смогу им воспользоваться.

Джо разрывался между гневом и страхом, которые вызывало в нем то, что ему предстояло прочесть. Он чувствовал, что диалог между командиром экипажа Блейном и вторым пилотом Санторелли поможет ему открыть для себя новые измерения ужаса, который испытали перед смертью его жена и девочки. Наконец ему удалось сосредоточить свое внимание на первой странице пугающего его документа. Барбара заглядывала через его плечо, и он стал водить пальцем по строчкам, чтобы она видела, где он читает.

(Шорох: второй пилот Санторелли возвращается на свое место из уборной. Его первая реплика зафиксирована верхним микрофоном кабины, после чего С. надел переговорное устройство.)

САНТОРЕЛЛИ: Вот только долетим до Лос-Анджелеса, и я съем столько… (неразборчиво), потом еще пюре из нуга, табболи, лебне с тертым сыром и тарелочку кибби. Буду есть, пока не лопну. Ты знаешь этот армянский ресторанчик? Пожалуй, это самое лучшее место, где можно попробовать кавказскую кухню. Ты любишь кавказскую кухню?

(Пауза 3 секунды.)

САНТОРЕЛЛИ: Рой? Что происходит?

(Пауза 2 секунды.)

САНТОРЕЛЛИ: Что за… В чем дело, Рой?! Ты отключат автопилот?

БЛЕЙН: Одного из них зовут доктор Луис Блом.

САНТОРЕЛЛИ: Что? О чем ты говоришь?

БЛЕИН: Второго зовут доктор Кейт Рамлок.

САНТОРЕЛЛИ: (С явной озабоченностью в голосе.) Что это показывает старик Мак-Дуб? Ты работал с ГБК, Рой?…

Здесь Джо остановился, чтобы выяснить, что означают непонятные ему термины, и Барбара объяснила:

– Семьсот сорок седьмые "Боинги" четырехсотой модификации используют цифровую электронику, поэтому главное место на панели управления перед каждым пилотом занимают шесть самых больших катодных экранов, на которых высвечивается полетная информация. "Старик Мак-Дуб" на жаргоне летчиков – это не что иное, как МКДБ – многофункциональный контрольно-дисплейный блок. Экранные блоки связаны между собой, так что если один из пилотов вводит какие-то изменения в программу полета, то на экране напарника они тоже отображаются. Основным узлом управления самолетом является ГБК – главный бортовой компьютер "Хонейвелл-Сперри", в который пилоты при помощи клавиатуры МКДБ загружают полетный план и посадочную схему. Все отклонения от курса и корректировки полетного плана, сделанные экипажем уже после того, как самолет оторвался от земли, также вводятся в ГБК через контрольно-дисплейный блок.

– Значит, Санторелли вернулся из туалета и увидел, что в его отсутствие Блейн изменил полетный план, верно? В этом есть что-то необычное?

– Все зависит от погодных условий, вихревых токов воздуха, появления в зоне следования непредвиденных помех, предупреждений наземных станций и аэропортов.

– Но они находились на половине пути от одного побережья до другого, и погода была хорошей. При этом, как я понял, летчиками не было отмечено никаких помех, никаких опасных погодных условий, никаких летательных аппаратов в их воздушном коридоре. Было ли изменение полетного плана необычным в таких условиях?

Барбара кивнула.

– Да, Санторелли, несомненно, удивился, почему командир изменил полетный план, ведь все выглядело хорошо. Но лично мне кажется, что озабоченность, которая звучит в его голосе, объясняется скорее тем, что Блейн не отвечает на его вопросы, и тем, что он увидел на экране МКДБ. Очевидно, это было такое изменение полетного плана, которое показалось Санторелли бессмысленным.

– Какое, например?

– Как я уже говорила, они отклонились от курса на семь градусов.

– А Санторелли не мог почувствовать этот поворот, находясь в уборной?

– Самолет начал отклоняться от курса вскоре после того, как Санторелли покинул кабину, но это отклонение было постепенным и сопровождалось только очень легким креном. Санторелли мог что-то почувствовать, но, не видя приборов, он вряд ли предполагал, что отклонение столь велико.

– А кто эти два доктора – Блом и Рамлок?