Имитаторы. Иллюзия «Великой России» Казинцев Александр

Андропов в изображении С. Кургиняна и С. Семанова предстает тайным разработчиком концепции перестройки. Именно он собрал в ЦК и поддержал ее лидеров, включая Горбачева (Семанов Сергей. Председатель КГБ Юрий Андропов. М., 2008).

Действия Крючкова во время августовского «путча» заставляют подозревать его в двойной игре. По утверждению газеты «Завтра», он «незадолго до ГКЧП, в апреле 1991 года, встречался на яхте Роберта Максвелла с руководителем «Моссада»… КГБ принимал самое непосредственное участие в «бархатных революциях» в странах Восточной Европы» («Завтра», № 32, 2010). В момент самого «путча» «Ельцин… постоянно был на связи с Крючковым» (там же). Выразительная деталь: после краха ГКЧП Крючков — в отличие от других руководителей — не был арестован, а содержался «под спецохраной на одной из правительственных дач» (там же).

Журналист Александр Шаравин, автор книги «17 тайн Лубянки», выступает и с более обобщенными обвинениями: «…Обвиняю Комитет госбезопасности СССР и его офицерский состав, прежде всего работников 1 и 5-го управлений, в умышленном расчленении Советской России, которая существовала и боролась в течение 70 лет за наши национальные интересы. Я обвиняю офицерский состав КГБ в том, что… они в августе 1991 года либо руководили действиями демократов-сепаратистов Ельцина и тайно вели их к «победе», либо потворствовали и молчали, когда разрушалась территориальная целостность страны и заменялось ее социально-экономическое устройство» («Завтра», № 33, 2010).

Разумеется, обвинения можно адресовать далеко не всем сотрудникам. И, однако, я бы не стал надеяться на людей Лубянки как на спасителей Отечества. И другим не советовал бы.

В закулисную жизнь «конторы» я, слава богу, не посвящен. Но поделюсь впечатлением, полученным еще в школьные годы.

Я учился в элитарной школе при Академии педагогических наук. Среди учеников были дети известных киношников, писателей, дипломатов. Все они без особой симпатии относились к коммунистическому строю. Но дети сотрудников КГБ любому могли дать фору. Причем такой настрой был характерен только для отпрысков старших офицеров. У нас учился сын майора госбезопасности — тот не то что не сомневался в непреходящей правоте режима, но даже органа для сомнений не имел! А вот дети полковников не верили ни во что. Разве только в деньги: понятно — доллары. Ценили еще заморскую выпивку и девок, «упакованных» в импортное шмотье.

Обратите внимание, я говорю не о 1990-м и даже не о 1980-м, а о 1970-м годе, когда окончил школу.

Конечно, «яблочко» не обязательно падает у самой «яблони». Но в данном случае они лежали слишком кучно! Что недвусмысленно указывало на некий ведомственный «архетип».

Предательство? Полагаю, это недостаточно точное слово. Да, были случаи прямого предательства. Но широкое распространение получило другое, хотя и близкое явление. Перерождение. Утрата ценностей и идеалов. Не только советских — каких бы то ни было. Полная бездуховность. Скорее всего, то был результат постоянного пребывания на грани двух миров. В роли стражей, но и невольных свидетелей западных достижений.

Надо признать, они могли впечатлить кого угодно. Помню, тогдашний главный редактор «Нашего современника» Сергей Васильевич Викулов побывал в Париже. Офицер-фронтовик, стойкий патриот, он рассказывал мне: «Александр Иванович! Как они живут! Когда вышел на Елисейские поля, я чуть не заплакал…».

Видимо, сказывалась и лучшая информированность о реальном положении дел в СССР.

Разницу в настрое простецов и инсайдеров великолепно описал Михаил Булгаков в «Белой гвардии». Обитатели дома Турбиных, особенно юнкер Николка, еще живут надеждой, а вернувшиеся из дворца гетмана Тальберг и Шервинский знают: город обречен. Хотя реагируют (это чрезвычайно важно!) по-разному: Тальберг бежит, бросив семью, за границу, а Шервинский остается с Турбиными.

Бывшие сотрудники Госплана, отвечавшие за составление стратегических прогнозов, рассказывали мне, что уже в 70-е годы сигнализировали руководству: СССР начинает отставать в соревновании с Западом. В перспективе это грозило крахом. События начала 90-х не были для моих собеседников сюрпризом.

Госплановцы, с которыми я беседовал, остались верны строю и своей стране. Но многие «носители знания», в том числе офицеры спецслужб, стали подстраиваться под ситуацию. Когда в перестройку как грибы после дождя начали возникать коммерческие структуры, они забронировали себе лучшие места. И после гибели Союза вошли в правления банков, фондов, фирм.

В конечном счете это привело к острейшим экономическим конфликтам между бывшими сослуживцами. О чем с печалью поведал генерал Виктор Черкесов в уже поминавшейся статье «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев».

В сущности, это должно было бы стать концом чекистского мифа. И если сегодня люди все еще тянутся к нему, то это свидетельствует не столько об их доверчивости, сколько о нестерпимости нынешней ситуации, что побуждает верить во что угодно и кому угодно — только бы «переменить судьбу».

О «ком угодно» и поговорим. Невеселые, надо признать, рассуждения.

Кажется, россияне готовы кинуться на шею любому, в ком они хоть на минуту углядят спасителя. Ищут, конечно же, на стороне. «Ванька из соседнего дома» на престижную роль заведомо не проходит. По принципу: «Да я с ним рядом живу. Какой же он после этого герой?».

Первыми на вакантное место предложили… кого бы вы думали? Евреев. Как и в 1917-м! Леонид Радзиховский в памятной статье «Еврейское счастье» задался вопросом: «…Почему революции в России поднимают евреев?». И разъяснил: «…Они оказались более активными, чем традиционные «обломовы»» («Новое русское слово», 17.01.1996).

К чести Радзиховского, он не ограничился констатацией «естественных преимуществ» своих соплеменников, но указал и на другое немаловажное условие их успехов: они «отчасти опирались на новые («свои») политические элиты. Например, президент Альфа-банка Авен был министром внешней торговли у Гайдара, известны своими связями с высшими чиновниками и руководители «Менатепа» и Мост-банка и т. д.» (там же).

О том, как связи конвертировались в деньги, нынче кое-что известно. Во многом благодаря скандальному процессу над бывшими основателями «Менатепа» и материалам об аферах руководителя Мост-банка В. Гусинского.

Интерес г-на Радзиховского понятен. К слову, он не слишком-то радовался стремительному продвижению евреев во власть, напоминая, что за 1917-м последовал 1937-й…

Но почему русские идеологи — из самых известных — хватаются за ту же концепцию? О плодотворной роли еврейских «штольцев», железом и кровью побуждавших миллионы «обломовых» создавать индустрию и проводить коллективизацию, неоднократно писал сподвижник Александра Проханова В. Бондаренко. Почитать его, так без участия евреев становление советской державы было бы невозможным.

Бондаренко идет еще дальше: оказывается, не еврейские комиссары были частью «красного проекта», а сам этот проект, материалом для которого служила Россия, являлся порождением еврейского мессианства. «Когда Сталин пресек Коминтерн, — вздыхает патриотический идеолог, — он, по сути, уничтожил красное еврейское мессианство с Россией во главе… С отказом от еврейской красной сверхгосударственности, может быть, начался откат России на региональные позиции» («Завтра», № 24, 1997).

Дорогие читатели, вы слышали о сверхгосударстве евреев? Согласитесь, Израиль, при всей его значимости (особенно в политическом закулисье), до сверхдержавы все-таки не дотягивает. Если же Бондаренко, как явствует из его дальнейших рассуждений, имеет в виду Советскую Россию, то хотел бы указать уважаемому автору на досадную ошибку. Красная Россия была государством русского народа и других, примкнувших к нему коренных народов, несмотря на то, что в ЦК, ЧК, правительстве сидело немало евреев. Скажу больше: и сегодня Россия по-прежнему русское государство, несмотря на новое пришествие евреев во власть.

Впрочем, «володеть и править» зовут не только «сынов Иаковлевых». «Требуются Рюрики» — кричит заголовок в «НГ». Автор статьи, некий Руслан Аврамченко, представленный как политолог и кандидат физико-математических наук, поясняет: «Россия всегда вразумлялась Европой, и сегодня нам необходимо новое призвание варягов» (здесь и далее — «Независимая газета», 13.09.2010).

Идея, отработанная еще в позапрошлом веке. Опровергнутая как теоретиками (Н. Данилевский. «Россия и Европа»), так и самой историей: наивысшего расцвета Россия достигла в середине ХХ столетия — безо всяких варягов. Да и «вразумлять» нас они норовили все больше оружием — во времена «псов-рыцарей», воинов Стефана Батория, Карла XII, Наполеона, кайзера Вильгельма и Гитлера. Хотя бы в юбилейный год Победы совестно забывать о кровавой, не единожды нам преподанной науке. Суть которой можно сформулировать в двух словах: остерегайтесь Запада!

Понятно, русский публицист автору «НГ» не указ, поэтому сошлюсь на признанного западного авторитета Арнольда Тойнби: «Запад… это архиагрессор современной эпохи… Русские напомнят, как их земли были оккупированы западными армиями в 1941, 1915, 1812, 1709 и 1610 годах» (Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. Пер. с англ.: М. — СПб., 1995).

Но вернемся к Аврамченко. Он патетически провозглашает: «Пора, пора уже честно посмотреть нам, россиянам, друг другу в глаза и признаться в бессилии своим умом помочь спасению России (разрядка моя. — А. К.). Снова, как и тысячу лет назад, нужно звать варягов, точнее, их современных потомков».

Как это должно реализоваться на практике? «На Западе, — поясняет кандидат физматнаук, — есть десятки талантливых экс-президентов, экс-премьеров, министров и множество политиков»: их-то и следует назначить на министерские посты в российском правительстве.

В начале 90-х, в период общего обнищания, нас приучили пользоваться секонд-хэндом. Страна примеривала на себя штопаные джинсы и куртки с чужого плеча. Затем начала втискиваться в автомобильный хлам. Однако о политическом секонд-хэнде мы до сих пор не слыхивали!

И кого же сватает нам Аврамченко? Экс-премьера Англии Тони Блэра, которого его же сограждане в глаза именуют лжецом и закидывают яйцами, из-за чего он вынужден был отменить презентацию своих мемуаров? Экс-премьера Франции Доминика де Вильпена, привлеченного своими однопартийцами к суду за клевету? Или экс-президента Франции Жака Ширака, которому в конце года предстоит предстать перед судом в связи с финансовым скандалом? Или экс-президента Израиля Моше Кацава, обвиняемого в 11 изнасилованиях?

Представим, как эта шарага (или другие — рангом поменьше) рванет в Россию «на поиск счастья и чинов». Омерзительное зрелище!

Вы скажете: маразм! Соглашусь. Но ведь и Станислав Белковский, в отличие от г-на Аврамченко, человек серьезный и влиятельный, предлагает восстановить монархию и пригласить на трон самодержца всероссийского третьеразрядного английского принца Майкла Кентского («Завтра», № 32, 2009).

Что это — поветрие болезни? Или свидетельство трагического надлома, страшного упадка русской воли, русской мысли, русского духа?

Не поверите — наши соотечественники готовы призвать «на царство» не только «варягов», а тех же чеченцев, от которых столько терпят мирные москвичи.

Разумеется, первым вспоминают в этой связи главного чеченца. Вот «крик души» в интернете: «Камрады, объясните, почему вы не хотите, чтобы Кадыров был президентом или премьером? Неужели нынешняя (эпитет опускаю. — А. К.) власть лучше, чем деятельный человек?»

Судя по всему, вопрос неофита. Увидел по телеку Кадырова с автоматом — и проперло: вот бы такого в Кремль!

В отличие от безвестного пользователя, г-н Коровин, человек, бесспорно, информированный. Заместитель руководителя Центра консервативных исследований при социологическом факультете МГУ. Он, как никто, «в теме»: в начале года Коровин представил научной общественности коллективное исследование «Северный Кавказ: русский фактор». Там собрана масса сведений о том, как русских изгоняют с Кавказа. В Чечне за два десятилетия их численность сократилась с 23 до 1 % («Время новостей», 22.04.2010)! И несмотря на это, г-н Коровин предлагает, чтобы пост министра МВД занял не кто-нибудь, а Рамзан Кадыров (там же).

А герой голубого экрана С. Кургинян ненароком упомянул о возможности превращения дуумвирата в классический триумвират — за счет все того же Кадырова, «проконсула Северного Кавказа» («Завтра», № 29, 2009).

Хорошо, Кадыров, по крайней мере, на слуху, но некто Павел Пряников (скорее всего, это псевдоним) готов звать во власть любых чеченцев и — шире — кавказцев. Кто угодно — приходи и владей!

Трусоватого российского обывателя Пряников пугает хаосом — как в Киргизии. Он констатирует: «Нынешняя власть одинока, последнее, что позволяет ей удерживать видимость федеральных скреп, — телевидение и бюджетные дотации».

Естественный вопрос — может быть, такая власть, утратившая доверие народа, и не заслуживает доминирования? — почему-то не приходит в голову автору. Он начинает лихорадочный поиск союзников. Выясняется: «Настоящих, «кровных» союзников у федерального центра, кроме кавказцев, сейчас нет».

Что называется — не более и не менее.

Мысль не то чтобы спорная — убийственная. Прежде всего для власти! Если она и впрямь не имеет опоры в широких слоях населения, то это явное свидетельство ее несостоятельности. Однако при всей экстравагантности, утверждение Пряникова оснований не лишено. Может быть, своеобразное союзничество, им обнаруженное, и объясняет тот факт, что власть почти демонстративно смотрит сквозь пальцы на все выкрутасы горячих сынов Кавказа.

Беспокойная мысль устремляется дальше: «…Для Путина сейчас крайне необходимо возрождение чего-то подобного опричнине. И в этом разрезе становится понятным, почему он ухватился за Кавказ. Фактически на выплату дани (разрядка моя. — А. К.) этому региону и на «закрытие глаз» на всю ту дикость, что там творится. Архаика Кавказа, практическая первобытность региона позволяет Путину при соблюдении ряда средневековых церемониалов рассчитывать на его верность».

Далее следуют пафосные рассуждения о том, что Кавказ всегда ориентировался на «белого царя». Однако историческая риторика — не более чем блестящая завеса, призванная благопристойно прикрыть вызывающий вывод: «На месте Путина я бы сейчас в каждом регионе устанавливал бы параллельные силовые ячейки из кавказцев. Возможно, в качестве официальных представительств «кавказских республик». 150–200 человек «опричников» на каждый регион… Возможно, этот процесс и идет в современной России, только он пока не оформлен законодательно — всем же известно, как и по чьему попустительству существуют в той же Москве этнические мафии».

Автора подводит незнание истории — как и всех почти, кто берется порассуждать о «судьбе России». Ему всуе напоминать, что горцы присягнули «белому царю» после кровопролитной войны, длившейся с перерывами более полувека. «Полюбили» его только после того, как мятежный имам Шамиль был пленен в ауле Гуниб.

Если эссе Пряникова и написано с оглядкой на историю, то новейшую, творимую сегодня. Здесь важны «ляпы» не исторические, а логические. Автор волен отсылать нас к отношениям «вассал — сюзерен», установленным в XIX веке, но необходимо уточнить: тогда сюзереном была Россия, а теперь г-н Пряников предлагает ей роль вассала — сам пишет о «выплате дани». В XIX веке русский солдат гарантировал порядок и мир на Кавказе. Сегодня нас принуждают просить кавказцев гарантировать мир и целостность России.

Бесчисленные инциденты, связанные с жизнью диаспор, показывают — это пустые мечты! Удержать бы приезжих в рамках приличий; не зря столичные власти в срочном порядке разрабатывают Кодекс поведения.

Да и с какой стати те же чеченцы станут поддерживать порядок в Москве? «Ну как же, — ответят мне, — они все-таки наши соотечественники». Это вы так считаете. А поинтересуйтесь-ка у них: считают ли они соотечественниками вас. Социологи такой опрос провели. Респондентам предлагали ответить, что они считают Родиной — Россию или место своего рождения. Лишь 11 % чеченцев назвали Россию своей Родиной («Независимая газета», 10.09.2010).

Для власти «кавказская опричнина» может стать выходом. Тактическим, а не стратегическим: долго удерживать страну в подчинении подобными методами не получится, и, конечно, никакая «модернизация» в этих условиях невозможна. Но для простых людей, для коренного населения действия чужаков-опричников обернутся мукой.

Тут нижний предел падения национального самосознания. Тяга к «сильной руке», вырождающаяся в болезненный мазохизм. Если вы стосковались по насилию, необязательно так все усложнять. Достаточно выйти на улицу часиков эдак в одиннадцать ночи, найти подгулявшую компанию да и пересказать ей концепцию Пряникова. Они вам в лучшем виде «шмазь сотворят».

Можно предположить, что публикация полуанонимного эссе в интернете имела провокативный характер. Такую версию высказали участники дискуссии, развернувшейся в сети.

Впрочем, обнародованная Стратегия социально-экономического развития Северо-Кавказского федерального округа, подписанная В. Путиным в октябре 2010 года, изменила ситуацию в корне. Планируется резко повысить число мигрантов с Кавказа. В интернете эту затею прямо связали с попыткой властей найти в лице приезжих «верных защитников».

Как бы то ни было, материал Пряникова основан на реальном положении дел. И учитывает как пожелания властей, так и отчасти пересекающиеся с ними, хотя и отнюдь не по кавказскому вопросу, настроения в обществе.

Какие настроения? П. Пряников говорит об установлении режима, «подобного опричнине». М. Калашников прямо пишет об «инновационной опричнине». Не так давно появилась работа авторитетного политолога А. Фурсова «Опричнина — воспоминание о будущем?» («Наш современник», № 8, 2010). Режим, созданный четыре с половиной столетия назад, сегодня — «хит сезона». И это определенным (я бы сказал — определеннейшим!) образом характеризует не только ожидания общества, но и само общество. Так же, как и лихорадочные попытки наполнить историческую структуру содержанием современным. Фурсов честнее, он говорит не о чеченцах и не о Берии — отсылает к самому Иоанну Васильевичу.

Но здесь-то и начинаются проблемы, о которых не говорят, а возможно, и не подозревают сторонники «сильной руки». Что такое опричнина — средство для достижения цели или сама цель? Создается впечатление, что многие просто жаждут насилия: «Хоть бы кого-нибудь расстреляли». А если все-таки средство — то насколько оно приложимо к нашим конкретным условиям.

Представим: по улицам Москвы будут шнырять отряды кавказских «опричников». С какой целью? Бороться за сохранение целостности державы, как это мнится Пряникову? Достаточно четко поставить вопрос, чтобы обнаружить: это абсурд.

Что станут делать еврейские «штольцы» с русскими «обломовыми», и спрашивать не надо. Мы видим это ежедневно. И таки приходится признать: Абрамовичу, Мамуту и прочим «активным» удалось организовать русскую трудовую массу для выполнения задач. Своих задач. Хозяева квартируют в Лондоне, а здесь, на бескрайних просторах от Калининграда до Колымы на них вкалывают наши соотечественники. Но почему вы думаете, что «нация умных людей» (пользуюсь названием только что вышедшей книги Сенор Дэн, Сингер Сол. Нация умных людей. Пер. с англ. М., 2010) будет решать наши, а не свои задачи?

Фурсов умнее и дальновиднее единомышленников. Он формулирует: а) условия, в которых предстоит действовать «новым опричникам»; б) задачи, цель действия. «…Мир вступает в чрезвычайно опасную эпоху — в эпоху чрезвычайности. Нам предстоит увидеть возникновение немалого числа «чрезвычаек» на глобальном, государственном, региональном и локальном уровнях… И в этой ситуации опричнина с ее опытом может стать необходимым, хотя и недостаточным условием и средством, с помощью которого можно будет пройти кризис и вынырнуть в посткризисное будущее».

Первая часть посыла возражений не вызывает: глобальный кризис накренил не только экономику, но и сам образ жизни, цивилизационную основу современного мира, и в любой момент может обрушить ее в тартарары. Борьба будет, будут и «чрезвычайки».

Борьба за что? Прежде всего за знание. Чтобы заполучить контроль над ресурсами, территориями и пр., нужны знания. Сегодня особенно. Технологические. Управленческие. Прогностические. Нынешняя «чрезвычайка» — это «Рэнд корпорейшн». Или Институт в Санта-Фе, где разрабатывают «науку о сложности». Где глобальный мир — его проблемы, ресурсы, тенденции — раскладывают на составляющие, моделируют, компонуют вновь.

Разумеется, на подхвате Пентагон и частные охранные формирования, все шире применяющиеся в горячих точках вроде Ирака и Афганистана. Но именно — на подхвате: цели намечают интеллектуалы.

Где в этой схеме, реально действующей, в отличие от фантазий наших футурологов, видится место для опричника в сафьяновых сапожках и с аркебузой на плече?

О да, Фурсов подстраховывается. Он говорит: опричнина является условием «необходимым, но недостаточным». Упоминает об этом вскользь, «петитом». А надо бы выделить заглавными буквами! Что значит — условие «недостаточное»? Чего недостает? И как недостающее соотносится с наличным?

На первый вопрос автор отвечает. На последней странице! Там, где должно начаться самое важное, разговор обрывается. Да и что это за разговор? Деловитый и жесткий Фурсов вдруг растекается туманными словами о «тонких интеллектуальных и психоинформационных (психоисторических) струнах». Поясню: это о новом знании. Ну и кто будет на этих струнах наигрывать — Малюта Скуратов?

Между задачами сегодняшнего дня и примерами из прошлого возникает зазор, куда вытекает энергия работы. Кстати, о работе: что это — историческое исследование, пусть и написанное по принципу «Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас», или политический «эссей», элегантно сближающий «далековатые понятия» с помощью метафор?

Если исследование, то разговор один. И вести его следует по строгим законам исторической науки. Если «эссей» — дело другое. Даже не для политологов, а так — для любителей поговорить «за жизнь».

Беда в том, что Фурсов объединяет оба жанра. С одной стороны, у него «ЧК под названием опричнина». Метафора, беллетристический нарратив. С другой — хроника, хотя и не детализированная, событий 1565–1572 годов.

Выход из этой двойственности автор — отдадим ему должное — находит изящный: он провозглашает опричнину принципом государственного существования России. Этакая опричнина forever.

По существу, всю русскую историю Фурсов мыслит как черно-белую чересполосицу. Чередование нормальных периодов жизни и опричной «чрезвычайщины». Схема, не слишком отличающаяся от той, что навязывают нам советологи (А. Янов), говорящие о чередовании «реформ» и «контрреформ». Только, в отличие от них, Фурсов ставит знак «плюс» там, где они рисуют жирный «минус».

Но и тот, и другой вариант слишком схематичен, далеко не охватывает всего многообразия русской истории.

Фурсов вообще склонен к механистичности: «…С демонтажом — ремонтажом Третьего Рима». Сложнейшие исторические процессы сводятся к простейшим операциям, как при работе с кубиком Рубика или при решении компьютерной задачи. Надо — Третий Рим «демонтируем», надо — «ремонтируем». Это компьютерное мышление, которым грешат, как правило, западные исследователи. Видимо, оно проникает и в головы патриотов.

И все-таки разговоры об опричнине «как принципе» будут бессодержательны, пока мы, хотя бы вкратце, не скажем об исторической конкретике. Была ли опричнина Ивана Грозного «успешным проектом»? В чем ее успех? Применим ли ее опыт в наши дни?

Не пожалеем нескольких страниц, чтобы разобраться в этих вопросах. Не только ради спора с Андреем Ильичом Фурсовым, но и для вразумления немалого числа энтузиастов, ищущих в истории примеры простых решений сложных проблем наших дней.

Самое время обратиться к свидетельствам современников Грозного. Однако Фурсов нам это запрещает: «Опричнина — оболганное явление нашей истории». Дескать, основные источники — это воспоминания иностранцев, живших в Москве. Верить им нельзя. Согласен. Но почему же сохранились только писания иноземцев? Потому что московское летописание именно при Грозном — именно в годы опричнины — прерывается. Материалы затребовали в Александровскую слободу, да так и не вернули (Скрынников Р. Г. Третий Рим. СПб., 1994). Факт сам по себе предельно красноречивый!

И все же история никогда не остается немой. Зажмут рот, но рано или поздно хватка ослабеет — она и заговорит. В данном случае это произошло в начале XVII века, спустя 20–30 лет после смерти Грозного. Его деяния были еще на слуху.

Оценки эпохи опричнины находим в Пискаревском летописце, в «Летописной книге» С. И. Шаховского, народных песнях. И все они отрицательные. Царя народ не трогал, но главный опричник остался в его памяти как «Малюта Стенька вор Скурлатов сын» («Гнев Ивана Грозного на сына» в кн.: Народные исторические песни, М.—Л., 1962).

Столичные публицисты дерзали изобличать и царя: «…Наполнися гнева и ярости, — писал о Грозном С. И. Шаховской, — и нача подовластных своих, сущих раб, зле и немилостиво гонить и кровь их напрасно проливать. И царство свое, порученное ему от Бога, раздели на две части: часть едину себе отдели, другую ж часть — царю Симеону Казаньскому поручи, и устрои ево Москве царем» (Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI — начало XVII веков. М., 1987).

Примечательна контаминация событий первой и второй опричнины. В сознании современников вся затея оказалась связана с недолгим пребыванием на русском троне инородца — татарского царя Симеона Бекбулатовича. Случай для православного царства, действительно, небывалый! Особенно если помнить о многовековой борьбе Руси с Ордой, а затем и с Казанью. Об этом мы еще поговорим.

Но самое выразительное осуждение опричнины принадлежит… царю Иоанну. Оценивая события своей жизни, он с сокрушением отмечал: «В разбойники впаде мысленные и чувственные, сего ради всеми ненавидим есть» (цит. по: Зимин А. А. Опричнина. М., 2001).

Впрочем, Иван был многоречив и «многомятежен». Чего он только не наговорил, в том числе и на самого себя!

Обратимся к историческим фактам. К самому надежному, а зачастую и красноречивому свидетельству.

Царствование Ивана IV принято разделять на два периода — до и после опричнины. До 1565-го года Россия под управлением молодого царя одержала немало славных побед. 1552-й год — взятие Казани. 1556-й — покорение Астрахани. 1558-й — вступление русских войск в Ливонию. 1563-й — взятие Полоцка. В 1550-м году созывается первый Земский собор, орган сословного представительства. Тогда же начинается военная реформа. В 1551-м году вводится земское самоуправление: власть на местах получают выбранные населением люди. В том же году составляют поземельный кадастр. 1553-й — начало переговоров об устройстве в Москве типографии.

С середины 60-х начинается полоса военных неудач, самая крупная из которых — сожжение московского посада крымским ханом Девлет-Гиреем, что стало поводом к отмене первой опричнины в 1572-м году. Утрата приобретений в Ливонии — 1579—1581-й годы. Два светлых пятна за весь период — разгром крымского войска в битве при Молодях (1572-й год) и покорение Сибирского царства Ермаком (1581–1582 гг.). Но в первом случае лавры победы делят с опричниками земские войска. Ко второму царь вообще не имел никакого отношения. Он не только не посылал Ермака в Сибирь, но и пытался его остановить! «Ввиду неудач на западных границах, — пишет Скрынников, — Иван IV пытался избежать войны с Кучумом и послал вслед Ермаку приказ прекратить поход за Урал. Однако приказ запоздал» (Скрынников Р. Г. Третий Рим…).

Еще более трагичны экономические последствия опричнины. Новое административное деление страны, обмен земель между опричными и земскими, содержание опричного войска — все это требовало колоссальных расходов. Только в 1565-м году царь взыскал с земщины 100 тысяч рублей — сумму для того времени фантастическую. Подати росли. И крестьяне отвечали на это доступным им способом — сокращали запашку. Это уменьшало размер податей, но до минимума сводило количество выращенного хлеба.

Новые владельцы земли, опричники, оказались плохими хозяевами. Они запустили полученные от земцев владения. Зато отыгрывались на крестьянах. А. Зимин приводит множество случаев, когда сбор податей завершался гибелью землепашца: «Митрошку Офремова опричные на правежи замучили, дети з голода примерли…».

Положение крестьянства осложняли и неблагоприятные условия среды. Неурожаи, нашествия грызунов, моровые поветрия — в эти годы несчастья следовали одно за другим.

Накануне отмены опричнины, в 1571-м году, земли Северо-Запада запустели на две трети. Зимин приводит свидетельство историка В. Ф. Загорского о том, что писцовые книги Шелонской пятины за 1571-й и 1576-й годы «походят на громадные кладбища, среди которых кое-где бродят еще живые люди». Ненамного лучше дело обстояло и в Центральной России, к примеру, в Рузском уезде (Зимин А. А. Опричнина…).

Позволительно спросить: так в чем же Фурсов видит преимущество опричнины? Как он намерен применять ее опыт? Или нам мало нынешнего запустения? Или недостаточно внешнеполитических неудач?

Конкретика — великая вещь! Не говори общо, скажи, что тебе нужно, и все станет ясно.

Если Фурсов хочет перенять опыт опричнины в целом — Боже упаси! Если он имеет в виду укрепление централизованного государства в эпоху Грозного — дело другое.

Но тогда не стоило и огород городить: это явление давно осмыслено и положительно оценено историками. Тот же А. Зимин завершает книгу об опричнине словами: «Ликвидация удела Владимира Старицкого и разгром Новгорода подвели финальную черту под длительную борьбу за объединение русских земель под эгидой московского правительства».

Предварительно подытоживая, можно сказать: опричнина была средством решения конкретных исторических задач. Средством крайне болезненным и опасным — как для страны, так и для самого царя: на пике борьбы с княжеско-боярской оппозицией Иван через английского посла Рандольфа запрашивал политическое убежище в Лондоне.

Скорее всего, опричнина была необходима — как иной раз операция человеку. Хотя В. Ключевский полагал, что «жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устроение пошло бы легче и ровнее» (Ключевский В. О. Исторические портреты, М., 1991).

Как бы то ни было, явление опричнины никого не оставляло равнодушным. У нее есть горячие защитники и противники. Можно много говорить о ее противоречиях, о тех «крайне архаических формах» (А. Зимин), в которых осуществлялся переход к новым принципам государственного строительства. Стоит отметить неоднозначный эффект подавления княжеско-боярской оппозиции: за счет утраты ею политического влияния поднялось дьячество — прослойка бюрократов, которые в конце царствования Ивана IV приобрели огромное влияние, что вызвало беспокойство подозрительного царя. «…Царь почувствовал себя в зависимости от укреплявшегося централизованного аппарата и захотел освободиться от щупальцев становившейся уже всесильной бюрократии» (Шмидт С. О. У историков российского абсолютизма. Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного. М., 1996).

Здесь я вновь обращусь к Фурсову: неужели укрепление бюрократии — это то, что нам нужно сегодня? Ведь и так Рублевка и прилегающие «золотые мили» застроены загородными дворцами не столько олигархов, сколько чиновников, обложивших данью и олигархов, и государство, которому якобы служат, и, разумеется, нас, многострадальное население России.

Чиновничество и неразрывно связанная с ним коррупция — вот главная язва нашего времени! И что же — станем еще выше поднимать бюрократию, по примеру Иоанна Васильевича?

Ах, эта часть опыта неактуальна? В том-то и дело, что избирательно копировать опыт, как правило, не получается. Либо все, либо — ничего…

Завершая разговор об опричнине, сделаю то, от чего уклонился А. Фурсов. Скажу о национальном и социальном ее составе. Опричное войско набиралось из разных групп населения. Однако исследователи обычно выделяют две: инородцы и худородные помещики.

Ну, последних у нас всегда было в избытке. Но откуда взялись инородцы? Дело в том, что к середине XVI века Русское царство превращается, как сказали бы сегодня, в региональную сверхдержаву. После присоединения Казани и Астрахани, оккупации Ливонии страну наводнили татарские мурзы и ливонские перебежчики, такие как Таубе, Крузе, Штаден, получившие известность благодаря воспоминаниям о своем пребывании в России.

Они присоединились к немалому числу выходцев из Литвы и той же Казани, отъезжавших на Русь в предыдущие годы — обычно в результате политических неурядиц у себя на родине.

Притоку чужеземцев способствовал и брак Ивана Грозного с кавказской княжной Марией Темрюковной — дочерью властителя Кабарды.

Событие это, небывалое, красочное, произвело такое впечатление на современников, что отобразилось в целом цикле народных песен. Москвичи не без опаски дивились на многочисленную свиту царской невесты:

(Здесь и далее: Народные

исторические песни. М.—Л., 1962.)

Цифры, скорее всего, условные, но общее впечатление чего-то напоминающего иноземное нашествие, несомненно, основывалось на реальном положении дел.

Благодаря песням, прослеживавшим каждый шаг диковинных гостей, современные читатели имеют возможность наблюдать за драматическим развитием событий. Иноземцы сразу же проявили кичливый норов и неуважение к местным жителям. В народном творчестве олицетворением чужеземного вызова становится образ Мастрюка Темрюковича, списанный с реального лица — брата новой царицы (в другом варианте он назван Кострюком-Мастрюком). «Молодой черкашенин», едва прибыв в Москву, успевает задеть всех — и молодых, и старых, и самого царя.

Над московскими молодцами он откровенно глумится:

Да и самому грозному царю Мастрюк не выказывает почтения:

В одном из вариантов песни «черкашенина» обвиняют в желании захватить Московское царство:

В конечном счете законы жанра берут свое, уводя от исторической основы. Как и положено, столкновение заносчивого царского шурина с москвичами заканчивается поединком и посрамлением Мастрюка.

В народных песнях Иван Васильевич радуется русскому успеху. Увы, в реальной жизни все обстояло иначе. Подозрительно относясь к соотечественникам, Иван легко приближал приезжих. «…В его ближнем окружении было много татар и черкесов», — свидетельствует А. Зимин.

Один из наиболее драматичных эпизодов опричнины — низвержение митрополита Филиппа — связан с несоблюдением людьми Грозного элементарных правил поведения в православном храме. Во время богослужения Филипп заметил, что один из опричников не снял головного убора. Он был в «тафье», шапке восточного образца. Митрополит гневно произнес: «Се ли подобает благочестивому царю закон агаряньский держати?» (цит. по: Зимин А. А. Опричнина…). Царь, по утверждению историка, усмотрел в этом выпад в адрес своего иноземного окружения. Прежде он терпел от Филиппа и более резкие обличения, но замечание, сделанное в соборе, переполнило чашу его терпения. Грозный отдал приказ о подготовке процесса против Филиппа (там же).

Скорее всего, опричник, не обнаживший головы в храме, был инородцем. Приезжие стали неисчерпаемым резервом для пополнения опричного войска.

По утверждению историка В. Кобрина и ссылающегося на него А. Зимина, «царь Иван охотно брал в опричники людей, слабо связанных с коренным населением России, татарских и черкесских мурз, немцев, выходцев из Литвы (из «литвы дворовой» происходили князья Вяземские, Д. А. Друцкий, А. Д. Заборовский, Пивовы)».

Чем объяснялась такая политика?

Человек традиционного общества связан с окружающими не только профессиональными или соседскими связями, но и многочисленными родственными узами. Каждый был свойственником другого, помнил об этом и с увлечением занимался исчислением степеней родства. Для этого в русском языке существуют десятки слов. В словаре Даля находим и выразительную пословицу: «Русский человек без родни не живет» (Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка, т. 4. М., 1991). Она предваряет длинный список соответствующих слов: «родня, родственники, сродники, семейные, свои, кровные… родич, р’одник, родимец, роднушка» и т. д.

Русские были друг другу — свои. Готовясь обрушить репрессии на одну часть общества, царь должен был разделить его. Что он и сделал, образовав опричнину. Но разделения было мало: требовалось натравить одну часть общества на другую, заставить русских истреблять своих соплеменников. И не каких-нибудь новгородцев, живших на окраине земли своим особым миром и говоривших на своем диалекте, а таких же, как они сами — москвичей, ярославцев, ростовцев. Кровных!

Иван резонно сомневался в успехе затеи. Тем более ему пришлись ко двору инородцы, для которых русские — чужие. Кичливые инородцы, презиравшие коренное население, его обычаи и культуру.

Показательно: саму идею опричнины, по мнению историков, царю подсказали Мария Темрюковна и ее братья; «одним из инициаторов опричнины» А. Зимин называет Михаила Черкасского.

Впоследствии на инородцев опирались и другие реформаторы. Петр, на первом этапе преобразований окруживший себя немцами.

Ленин с еврейско-польско-латышским ЧК.

Ельцин, в 1991-м году опиравшийся на финансистов «Бнай Брит» (Полторанин Михаил. Власть в тротиловом эквиваленте. М., 2010), а в 1993-м использовавший для борьбы с защитниками Дома Советов отряды «Бейтара».

Российским обывателям, вздыхающим об опричнине в чаянии наведения порядка на улицах и в стране, следовало бы помнить об уроках истории. А новейшим теоретикам опричнины честнее было бы сказать полную правду о грядущих «чрезвычайках». Они, как и их предшественницы, станут не органами защиты коренных жителей, а органами их преследования со стороны чужаков. В этом смысле, безусловно, не прав А. Фурсов, а прав П. Пряников, сулящий нам отряды кавказцев в крупных городах…

Другой опорой режима призваны были стать худородные местные жители. Те самые «Иваны, не помнящие родства».

«Некоторые иностранные очевидцы, — пишет А. Зимин, — сообщают, что царь набирал опричников из «подонков, из дерзких и жестоких головорезов» очень низкого происхождения» (Зимин А. А. Опричнина…).

Свидетельствам иностранцев позволительно не верить. Однако сам Иван в переписке с одним из главных опричников Василием Грязным немилосердно колол ему глаза низким происхождением: «А что сказываешься великой человек — ино по грехом моим учинилось (и как нам того утаити?), что отца нашего и наши князи и бояре нам учали изменять, и мы вас страдников (холопов. — А. К.) приближали… А помянул бы ти свое величество и отца своего в Олексине… Ти в станице… был мало что не в охотникех с собаками…» («Послание Ивана Грозного Василию Грязному». В кн.: «Изборник». Сборник произведений литературы Древней Руси. М., 1969).

Выразительно еще одно обстоятельство, связанное с письмом. Адресат — Василий Грязной — томился в крымском плену и молил обменять его на какого-нибудь знатного татарина. В ответ Грозный с мстительным удовольствием превозносит военную доблесть крымчаков и уничижительно отзывается о своих воинах («крымцы так не спят, как вы…»).

Очевидно, царь был невысокого мнения о народе, которым управлял.

Здесь уместно вспомнить эпизод, рассказанный английским путешественником Дж. Флетчером. Беседуя с иноземным ремесленником, Грозный сказал ему: «Русские мои все воры». Ремесленник улыбнулся, и царь спросил, чему тот смеется. «Ваше величество изволили сказать, что русские все воры, а между тем забыли, что вы сами русский», — пояснил ремесленник.

На что Грозный ответил: «Я не русский, предки мои германцы» (Флетчер Дж. О государстве Российском. В кн.: Накануне смуты. М., 1990).

Мысль об иноземном происхождении, неважно, реальном или мнимом — Грозный возводил свой род к мифическому Прусу, грела сердца и других русских самодержцев. Она давала основание смотреть на подданных как людей другой крови. Это облегчало задачу их подавления: чужих не жалко!

И все было бы замечательно (для царей, а не для подданных!), если бы не одно «но». Впрочем, обстоятельство это столь значимо, что противительный союз впору выписать заглавными буквами: НО.

Инородцы, не имевшие корней в России, без зазрения совести рубили русские головы, но так же легко изменяли приблизившему их государю. Отмена первой опричнины связана с тем, что Грозный заподозрил в измене Михаила Черкасского, брата Марии Темрюковны. Назначенный главнокомандующим опричным войском князь не защитил Москву в 1571-м году во время набега крымского хана Девлет-Гирея. По утверждению современников, это произошло потому, что в походе Гирея принимал участие отец Михаила — кабардинский князь Темрюк (Зимин А. А. Опричнина…).

А как вы хотели? Сердце иностранца — в его стране. Он может служить чужому государю, но нельзя рассчитывать на то, что будет жертвовать ради него своей жизнью и даже своими родственными связями.

Разумеется, возможно иное поведение: человек наделен свободой выбора. Однако пример Михаила Черкасского типичен. Так же повел себя в битве под Нарвой герцог де Кроа, назначенный Петром командовать русским войском. Фактически изменой обернулась политика канцлера Карла Нессельроде, которому слепо доверился Николай I. Случай Берии разобран нами в середине главы.

Под стать инородцам оказались безродные Иваны. Приближая их, Грозный полагал, что он станет им дороже отца родного. Жестокий эксперимент царь провел с одним из инициаторов введения опричнины — Алексеем Басмановым и его сыном. Он приказал сыну убить отца, а затем казнил и его самого (Скрынников Р. Г. Третий Рим…).

В традиционном обществе убийство отца — не просто тягчайшее преступление. Это — вызов пятой заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли». Она следует прямо за теми четырьмя, что определяют отношения человека с Богом. И в этом смысле отцеубийство — прямой вызов Создателю. Грех, который невозможно «раскаять», заведомо обрекающий душу на гибель.

Вот чего требовал «благочестивый» царь в обмен на видное место в своем окружении. И что получил — вместе с предательством!

Казнь Басмановых была наказанием за их связи с новгородцами, противниками Грозного. По делу о «новгородской измене» было казнено 14 виднейших опричников. «Те, кто затеял опричный террор, сами стали его жертвами», — подводит итог историк (Скрынников Р. Г. Третий Рим…).

В 1572 году опричнину отменяют. А. Фурсов оспаривает этот факт на том основании, что об отмене сообщали иностранные источники. Но о том же говорят факты — земли, переданные ранее опричникам, возвращают их владельцам. Кроме того, царь велел «подобрать жалобы» на преступления опричников (там же).

Об этом Фурсов не говорит ни слова. Так же как и о второй опричнине — 1575 — 1576-го годов. Понятно: такое «инструментальное» использование опричнины камня на камне не оставляет от тезиса Фурсова об ее «онтологичности». Какой же это извечный признак русской истории? Скорее, режим ЧС.

Между тем, со второй опричниной связан драматический казус русской истории — возведение на московский престол татарского царя Симеона Бекбулатовича.

Я всегда недоумевал — зачем понадобилась Грозному эта садистская инверсия? Первое побуждение очевидно: еще больше унизить и напугать русских. Давно ли они окончательно освободились от татарского ига? Всего-то чуть больше полувека назад — при деде Грозного Иване III. И вот — татарин на московском столе.

Но даже такой эксцентричный правитель как Иван не мог производить столь значимые перемены лишь из желания досадить подданным.

Историки разъяснили: царь, опасаясь заговоров, решил снова ввести опричнину.

Однако по закону он не имел на это права без санкции Боярской думы. А после казней первой опричнины было бесполезно даже обращаться к ней с такой просьбой. И Грозный проводит многоходовую комбинацию: отрекается от трона, передает власть Симеону и просит у него разрешения выкроить себе «удел» и «перебрать людишек».

Но — внимание! — в удел попадают не те земли, что были в первой опричнине. Скрынников комментирует: «Отбор земель в удел выразил недоверие царя к бывшим опричникам» (Скрынников Р. Г. Третий Рим…).

Вот мы и подошли к дилемме, встающей перед создателями всех «чрезвычаек». Опираясь на них в борьбе с оппозицией, властители оказываются в опасной зависимости от своего сомнительного окружения. Склонного, как выясняется, к измене не менее, если не более, простых подданных. Тогда для контроля над первой «опричниной» приходится создавать вторую и т. д. Так поступил Петр, продублировавший карательные функции гвардии созданием ведомства Генерального прокурора — «ока государева». Так поступил Ленин, в конце жизни призвавший установить рабочий контроль над ЦК и ЧК. Ту же линию проводил Сталин, искусно разжигавший соперничество между МВД и МГБ: арест министра МГБ В. Абакумова в 1951-м году и опала Берии в начале 1953-го.

Но смерти «красных вождей», последовавшие сразу после того, как они попытались проконтролировать контролеров, как и скоропалительная отмена второй опричнины за четыре века до этого, показывают: в эти игры нельзя играть до бесконечности.

В какой-то момент ситуация взрывается!

«Ибо гневом и властью не соберешь малых сих…» — это не только итог размышлений великого знатока московского периода русской государственности Дмитрия Балашова (Балашов Дмитрий. Собр. соч. в 6 тт. Т. 4, М., 1992). Это вывод, подсказанный самой русской историей. Все попытки круто изменить ее или, напротив, круто затормозить заканчивались крахом.

Об этом стоило бы помнить и нашим нынешним правителям. Они болезненно реагируют на любую оппозиционную активность. Ужесточают ранее принятые законы и в спешном порядке штампуют новые. Но, по справедливому замечанию депутата Госдумы от КПРФ Коломийцева, «если вы доведете людей до последней черты, то они никаких заявок… делать не будут. А возьмут вилы и вынесут и «наших», и ваших, и всяких других» («Коммерсантъ», 12.07.2010).

Роковая ошибка — все большее усложнение и «утяжеление» вертикали: «Иное устроение рухнет от собственной тяжести, — будто подсказывает Дм. Балашов из глубины истории, — и не дай Боже нам такой, подавляющей все живое, силы власти на нашей земле» (там же).

В этом убеждает изучение опричнины и других «чрезвычаек». Способствуя решению одних проблем — централизация государства при Грозном, модернизация при Петре и большевиках, они обостряли, а зачастую и создавали другие. Прежде всего раскалывали страну, что неизменно приводило к Смуте.

Особенно опасно предпринимать резкие действия в нынешней ситуации, когда тормоза отказали. «Грозные» декларации в сочетании с фактической утратой управляемости могут вызвать обратный эффект. Спровоцировать очередную Смуту.