Время демографических перемен. Избранные статьи Вишневский Анатолий

Судьба одного демографа: портрет на фоне эпохи[338]

<..> Михаил Вениаминович Курман прожил 75 лет, из них 18,5 – четверть жизни – с клеймом государственного преступника, «врага народа». По обычным человеческим меркам судьба автора воспоминаний необыкновенна – что-то вроде графа Монте-Кристо, чудом возвратившегося из небытия. По советским же меркам 3050х годов XX в. – обычная, рядовая судьба, которую разделили миллионы.

Даже если взять нмного более узкий круг людей – профессиональную среду, к которой принадлежал Курман, демографов, – и здесь нет ничего необычного. Их почти всех уничтожили или «изолировали», а их и было не так-то много. Демография – не генетика, академическая отрасль со сложившимися традициями, институтами, блестящими, известными всему миру именами. Чтобы извести все это, понадобились крупные провокации, громкие спектакли, мощное идеологическое давление. Мастера политической интриги сталинской школы гордились своей работой, сами искали аудитории – тут и не захочешь, а узнаешь.

Ничего подобного не было с демографией. Ее упразднили походя, между делом, никто того и не заметил. Два маленьких института, несколько десятков не очень известных, а то и вовсе неизвестных специалистов на всю страну… Да с этим расправиться – раз плюнуть! Наверное, сотруднику «органов» надо было быть полуопальным, чтобы получить такое малоответственное поручение.

Пожалуй, первой жертвой стал Владимир Владиславович Паевский (1893–1934), центральная фигура ленинградского Демографического института. Он умер от сердечного приступа в машине у подъезда собственного дома через несколько часов после того, как общее собрание Академии наук СССР проштамповало решение Президиума Академии о ликвидации института. Видно, принял такой пустяк слишком близко к сердцу. Паевскому был 41 год, и – шутка в духе черного советского юмора – он мог бы спокойно жить еще три года.

Через три года все равно, скорее всего, пропал бы. В 1937 г. в мясорубку репрессий стала затягиваться чуть ли не вся корпорация демографов – и именитые, и безвестные. Олимпий Аристархович Квиткин (1874–1937? 1939?), Андрей Николаевич Гиршфельд (1881–?), Михаил Васильевич Птуха (1884–1961), Арсений Петрович Хоменко (1891–1939), Василий Федорович Резников (1892–?), Болеслав Яковлевич Смулевич (1894–1981), Илья Исаакович Вейцблит (1895–?), Юрий Авксентьевич Корчак-Чепурковский (1896–1967), Михаил Николаевич Трацевский (1897–1979), Аркадий Михайлович Мерков (1899–1971), Михаил Вениаминович Курман (1905–1980), Лазарь Соломонович Брандгендлер (1908–1942) – имена всех репрессированных демографов еще даже не собраны, но ясно, что буквально единицы не попали под нож «органов».

Судьба этих единиц тоже была не слишком благостной. Демография почти перестала существовать, уцелевшие демографы – писать и публиковаться. Б. Ц. Урланис, например, преподавал статистику в Московском университете – до тех пор пока газета «Московский университет» (14 марта 1949 г.) не написала: «На экономическом факультете долгое время подвизался оголтелый космополит, апологет и проповедник англо-американского империализма профессор Урланис». А через месяц последовал приказ:

Москва, 16/IV 1949 г.

Отчислить из Московского университета профессора кафедры учета и статистики Экономического факультета Урланиса Бориса Цезаревича с 14 апреля 1949 года за низкое идейно-политическое содержание лекций, выразившееся в восхвалении буржуазного статистического учета и принижении деятельности советской статистической науки.

Профессор Урланис аполитичен и совершенно не владеет марксистской методологией. За грубые ошибки в преподавании статистики проф. Урланис в 1948 г. был выведен из состава Ученого Совета.

Основание: Решение Ученого Совета факультета и Университета.

Проректор Московского университета Г. Д. Вовченко.

Да что Урланис. В. Н. Старовский с 1940 г. был главным статистиком страны, начальником ЦСУ СССР. Он пришел на этот пост после того, как были последовательно расстреляны три его предшественника – В. В. Осинский, И. А. Краваль и И. Д. Верменичев, – всем им по долгу службы приходилось заниматься и демографическими вопросами, так что их тоже можно включить в демографический мартиролог. Уж кажется, не было человека провереннее, чем Старовский, а и он чем-то не угодил – впрочем, может, просто решили припугнуть. В 1952 г. ЦК ВКП(б) вынес решение поставить перед ВАК СССР вопрос о лишении его ученой степени доктора наук. Но, в конце концов, обошлось, Старовский еще много лет оставался на своем посту, он пересидел на нем не только Сталина, но и Хрущева. Все же тот, кто знает, что такое идеологические проработки и «оргвыводы» тех лет, едва ли захотел бы оказаться тогда на его месте, равно как на месте Урланиса или тоже жестко критиковавшегося А. Я. Боярского. Но все-таки они остались на свободе, со своими семьями, продолжали работать. С арестованными было не так.

Люди внезапно падали в какую-то черную дыру, и что было с ними дальше, никто не знал, да и сейчас об этом известно не так уж много. Единицы были освобождены довольно быстро, как, например, украинский академик Птуха – но и он подвергался избиениям в тюрьме, и скорее всего, ему просто повезло, возможно, благодаря временным ослаблениям репрессий в момент смены руководства НКВД (замены Ежова на Берию). Большинство же арестованных исчезало надолго, если не навсегда. Одним давали «десять лет без права переписки» (т. е. расстрел), другие продолжали жить еще какое-то время на зловонных нарах тюрем и лагерей, были и такие, кому удалось пройти через все и снова выбраться на свет божий. Обо всем этом известно мало. Только в отношении Хоменко определенно известно, что он был расстрелян. Возьмите еще их недавно публиковавшиеся официальные биографии – вы ничего не поймете. Кто погиб, кто умер своей смертью, кто выжил, а кого и вообще судьба миловала? Откройте, например, Демографический энциклопедический словарь (1985). Почти все имена там присутствуют, но никакого намека на страшные судьбы. Такие намеки были запретны и отовсюду вычеркивались, хотя по дырам в биографиях, по длительному отсутствию публикаций, по неожиданному месту жительства – Корчак в Самарканде, Курман на Алтае и т. п. – все становилось ясно. И все же историкам науки еще придется повозиться, разбираясь в биографиях людей, живших и как бы не живших рядом с нами. Прочтут они, надеюсь, и <…> воспоминания Курмана.

Ценность их как раз и заключается в том, что автор воспоминаний – один из многих. Все как у всех до ареста. Родился 20 июня 1905 г. в г. Лепель Витебской губернии в семье учителя. Окончил школу, вступил в комсомол, в 1923 г. уехал учиться в Петроградский университет, в 1928 г. окончил его физико-математический факультет по специальности «Статистика». Был как все. Долгие годы находился под влиянием массового психоза, охватившего всю страну или, по крайней мере, значительную часть ее населения. Как-то показал мне фотографию 1920х годов – если не ошибаюсь, на ней были изображены члены комсомольской ячейки, возможно в его родном городишке в Белоруссии. Среди них – юный Курман в кожаной куртке с сияющим взором фанатика. «Вот когда я был счастлив!» – сказал он.

Будучи по образованию математиком-статистиком, он с самого начала работал в области социально-экономической статистики и непрочь был поучаствовать в «идеологической борьбе» тех лет. Чего стоят, например, названия некоторых его тогдашних статей: «Против махистской контрабанды в статистике» – о книге А. Митропольского «Техника статистического исчисления» или «Об одной вредной книге» – о работе Д. Верхопятницкого «Аграрное перенаселение в Ленинградской области». Любопытно, что последняя статья была опубликована анонимно, но Курман сам называет ее в списке своих опубликованных работ.

С 1932 по 1937 г. Курман работал в Центральном управлении народнохозяйственного учета (ЦУНХУ) Госплана СССР, в последнее время – начальником сектора населения, заместителем начальника отдела населения и здравоохранения. Как видим, неплохая карьера, но по тем временам опасная. Примерно 10 лет спустя после смерти Курмана его имя привлекло внимание историков и демографов, занимавшихся выяснением судьбы переписи населения 1937 г., в свое время объявленной вредительской. В архивах обнаружилась подготовленная Курманом «Докладная записка о естественном движении населения в период между двумя переписями – 17/XII 1926 г. и 6/I 1937 г.», в которой он пытался объяснить причины расхождений между результатами переписи населения и текущего учета и тем самым защитить перепись. За это он, видимо, и поплатился четвертью свой жизни. Докладная записка датирована 14 марта 1937 г., а уже 21 марта его арестовали. О том, что происходило после этого дня, он и говорит в своих воспоминаниях, к сожалению, неоконченных. Они доведены до момента выхода из лагеря в марте 1947 г. – по истечении десятилетнего срока. Бывший зэк потихоньку возвращается к нормальной жизни, в его послужном списке появляется запись: в 1948–1949 гг. – преподаватель математики в Рубцовском филиале Алтайского института сельскохозяйственного машиностроения. Затем новый провал – до 1955 г. Это – второй арест. И только в 1955 г. окончательное освобождение. Весь этот период жизни М. В. уложился в его автобиографии в несколько слов. «В годы культа личности Сталина просидел в тюрьме, лагере и ссылке 18,5 лет (1937–1955). В августе 1955 года решением Военной коллегии Верховного Суда СССР был полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления. Согласно существующим законам, все годы, проведенные в тюрьме, лагерях и ссылке, зачтены мне в трудовой стаж».

После освобождения М. В. приезжает в Харьков и снова работает в статистических учреждениях, естественно, на гораздо меньших должностях, занимается наукой, пишет и публикует три книги, большое число статей. В момент ареста Курман был кандидатом в члены Коммунистической партии, после освобождения и реабилитации – 19 лет спустя – вступил в ее члены. Еще в первые годы моего знакомства с ним приходилось слышать от него фразы, начинавшиеся со слов «Я как большевик…» или что-нибудь в этом роде. Что стояло за этим? Истинная вера? Страх или, по крайней мере, осторожность? Конформизм? Стремление не упустить каких-то возможностей текущего дня? Постепенно исходивший от М. В. «идеологический напор» ослабевал, он все более трезвым взглядом смотрел на нашу социальную действительность. Тревожило его и кое-что из его собственного прошлого. Он говорил, например, что чувствует вину за непосредственное участие в двух неблаговидных деяниях – введении паспортной системы и запрете абортов. Тем не менее он до последних дней оставался «большевиком», убежденным, что мы живем при социализме, нуждающемся лишь в том, чтобы освободить его от некоторых деформаций.

В Харькове М. В. оказался потому, что здесь жила его семья – жена и дочь, родившаяся незадолго до ареста. Семейная жизнь, насколько я могу судить, наладилась. Жена – Рахиль Львовна Михайлович – ждала его все годы, самоотверженно помогала после возвращения. После 18 лет ГУЛАГа руки у М.В. слегка дрожали, и почерк порой становился совсем неразборчивым. Рахиль Львовна перепечатывала все им написанное, была в курсе всех его дел.

Профессиональной же своей жизнью М. В. не был удовлетворен. Работа в Харьковском областном статистическом управлении была рутинная, неинтересная, а времени отнимала много. Он писал свои статьи и книги в свободное от работы время, страдал от отсутствия научного общения, возможностей публиковаться. Я был причастен к одной из его попыток сменить работу и видел, как она сорвалась в результате заурядной карьеристской интриги. Опасаясь конкуренции со стороны маститого несмотря ни на что Курмана, некий провинциальный прохиндей стал доказывать, что все-таки человек «с таким прошлым» не заслуживает полного доверия и не может быть поэтому взят на работу. Дело было в либеральные хрущевские времена, но общество наше не знало покаяния. Прохиндейский довод возымел действие, оскорбленному и униженному Курману, уже ушедшему с прежней работы, пришлось проситься назад, в опостылевшее статуправление. Он покинул его, только достигнув пенсионного возраста, и лишь тогда смог на несколько лет устроиться в исследовательскую лабораторию при Харьковском университете, которую он фактически и возглавил. Но и эта работа не удовлетворяла его полностью. К тому же время шло, прибавлялись годы, не становилось лучше и здоровье, подорванное в тюрьмах и лагерях. Я в то время жил уже в Москве, мы переписывались. Письма М. В. сохранились, вот несколько выдержек из них. Письма передают его тогдашнее настроение, говорят о круге интересов, но кое-что и о том, как проходила адаптация уцелевших жертв репрессий к жизни, в которую они вернулись после многолетней изоляции.

Харьков, 7/XII–76 г.

Где-то в мире происходят интересные события, а я все один. «Одинокий бизон» от демографии. Об этих интересных вещах я узнаю совершенно случайно. Вот, например, вчера получил дошедший до меня кружным путем через ЦСУ СССР доклад П. В. Гугушвили «О формировании семьи в аспекте воспроизводства населения». Этот доклад автор сделал на Всесоюзной конференции в Тбилиси (12–14 октября). А я и не знал о ней ничего… Я делаю всяческие попытки выйти из «демографической» изоляции, но пока толку мало… Мои статьи лежат у Саши Кваши, Вовы Пискунова и даже у Андрея Волкова (в последнем я не убежден, но ведь он имеет отношение к литературному наследству Ф. Д. Лившица, а тому я давно передал статью «Об одной форме выражения средних»). Я просил помочь мне с привлечением к работе зам. директора Ин-та экономики в Одессе, Боярского и Волкова, но ответа все нет. Я даже и не обижаюсь – у каждого свои дела, и некогда думать о где-то прозябающем старике. Несколько человек – Сонин, Урланис и др. – нахваливали мою книжку и тут же оговаривались, что они «сейчас рецензий не пишут»! А хотелось бы увидеть рецензию в печати. Но, увы!..

Даже демографическая редакция, которая раньше мне посылала 3–4 книги в год на рецензирование и всегда хвалила мои рецензии, забыла о моем существовании. Вот так-то!

Перечел и ужаснулся – столько я тут навел всяческой «мерехлюндии». Лучше напишите о себе, о своих планах, о новых книгах, о демографических новостях и перспективах. Всегда очень радуюсь В/письмам. Привет друзьям и товарищам…

Ваш М. Курман

Харьков, 18 декабря 1977 г.

…Пишу Вам это письмо, находясь в состоянии тяжелого заболевания. Вы, вероятно, помните, что уже во время моего майского пребывания в Москве я себя плохо чувствовал. Это недомогание продолжалось все лето, пока 29 сентября не произошло следующее. Я на автобусе ехал в Университет, чтобы оформить подписку на газеты и журналы на 1978 г. И вот в пути произошел приступ удушья с отдачей в левую руку (рука как бы застыла). Я с трудом добрался до Университета.

Там меня повели в медпункт, уложили на койку и сделали укол… Когда я отлежался, меня посадили в такси и отправили домой. Несколько дней я не выходил. Затем как будто все прошло. Я опять стал выходить. Мы стали готовиться к поездке в Ленинград, где неплохо отдохнули в 1973 г. и в 1975 г. в Зеленогорске, в Доме Архитектора. Но в октябре опять начались рецидивы сентябрьского приступа. Началось хождение к врачам, а затем врачей – участкового, зав. отделением, доцента – ко мне. Сделали уже три ЭКГ – последние две на дому. Первая была плохая – ярко выраженный острый приступ стенокардии (врач сказал также и прежнее название – грудная жаба). Последующие ЭКГ были несколько лучше, но все же они остаются неудовлетворительными. Врачи поликлиники диагностируют болезнь как хроническую, «привозной» доцент – как микроинфаркт. Так или иначе, но вот больше месяца как я не выхожу из дома… прописали мне полупостельный режим, что на языке врачей означает: все время лежать и подниматься только для приема пищи и других неотложных нужд. В связи с таким режимом нарушилось нормальное функционирование других органов. Вот такие пироги!..

…Я буду делать все, что велят врачи, – мне, честно говоря, не хочется сдаваться. Но если будет иной – неоптимальный – вариант исхода, то – на худой конец – и это не страшно. Мне почти 72,5 лет, что не так уж и мало (выше средней продолжительности жизни мужчины), тем более если учесть мою биографию. Единственное, чего бы я не хотел, – это потерять возможность самообслуживания на длительное время. Не хотелось бы еще и терпеть боли продолжительное время.

Толя! Я хочу, чтобы при реализации второго варианта (все мы под Богом ходим) Вы взяли на себя труд позаботиться о моем архиве. Я не склонен преувеличивать роль своей личности в демографии, но все же мне кажется, что работа, над которой я тружусь около 2х лет: «Важнейшие структуры населения СССР» – представляет определенный интерес. Я знаю трудности с изданием, но это уже другой вопрос. Представляется, что некоторые высказанные в работе положения, разработанная система показателей, собранные данные и сделанные расчеты не должны пропасть. Я уже написал 5 глав. Все они лежат на полке над моим столом. Мне очень дороги и мои скромные опусы по теории чисел под общим названием «Несколько задач из области диофантова анализа». Хотя «теоретико-численники», к которым я обращался, и говорят, что современная теория чисел этими вопросами не занимается, но мне хочется думать, что это не так. В частности, перспективен путь решения этих задач на ЭВМ…

А если реализуется оптимальный вариант, на что я надеюсь, тогда на сцену выдвигаются текущие дела – статья в В[ашем] сборнике, статья в сборнике ЦЭМИ у Нинель Ефимовны Рабкиной, рецензия на мою книжку, статья в «Вестнике статистики», которая, видимо, не выйдет.

Всегда Ваш М. Курман.

А вот одно из последних писем.

Харьков, 15-XI–79

Дорогой Толя!

Получил Ваше пространное поздравительное письмо, вложенное в присланную Вами книгу. Дважды спасибо: за книгу и за письмо. Вы меня не забываете, «подкармливаете» духовной пищей, и это так для меня важно. Вы пишете, что истолковали мое молчание в ответ на Ваше предыдущее письмо как свидетельство моей неудовлетворенности письмом. Честно говоря, я действительно не удовлетворен, но не письмом, а сложившейся ситуацией. Как там ни говори, но перспектив для публикации – а значит и для целенаправленной работы – у меня не предвидится ни в «Статистике», ни у Вас в НИИ, ни в МГУ….Я обдумывал Ваше (и Андр[ея] Гавр[иловича]) предложение мне заняться мемуарами. Вряд ли из этого что-нибудь получится. Ведь для такой работы необходимо порыться в архивах, а это можно сделать только в Москве и, пожалуй, в Ленинграде; в Харькове же нет никаких материалов о тех демографах, которых я знавал, да и о том периоде в истории демографии.

Таким образом, вряд ли из меня выйдет историограф отечественной демографии. Но моя неудовлетворенность ни в коей мере не относится к Вашему (и Андр. Гавр.) отношению ко мне: я знаю, что Вы рады бы мне помочь, да не в силах, видимо.

Вопреки всему, я немного занимаюсь. (Сейчас работаю над динамикой числа детей в семье. Кажется, что-то получается.) Написал и послал в журнал «В мире книг» рецензию на книгу Б. Ц. Урланиса «Эволюция продолжительности жизни». Из редакции получил 12 октября письмо такого содержания: «Ваш материал будем готовить в один из очередных номеров нашего журнала с изрядными сокращениями». Интересно, когда рецензия появится (в каком номере) и что от нее останется?

Кончаю. Привет Марине и друзьям демографам.

Р. S. Насчет Э. Россета. Почерк у меня действительно плохой. Печатать же некому – Р.Л. серьезно болеет (я Вам писал).

Помочь М. В. было трудно по разным причинам, но главной, видимо, все же была та, что убитая демография все никак не могла по-настоящему воскреснуть. Казалось бы, что за проблема в огромном университетском центре – Харькове найти скромное место преподавателя демографии. Но такого места не было, ибо ее нигде не изучали и не преподавали. Исключением была Москва, но и здесь и в 1960е, и в 1970е годы все было зажато идеологическим контролем, даже слабые попытки сказать свежее слово встречали постоянное сопротивление.

Вот несколько штрихов, помогающих понять атмосферу тех лет. В 1965 г. в Киеве была опубликована повесть «Род людской». В ней в «художественной форме» рассказывалась история идейного противостояния советского демографа-гуманиста Петра Григорьевича Великанова и французского мальтузианца Мишеля Савана. Автором «повести» был В. Ф. Бурлин, начальник управления переписи населения ЦСУ Украины. Прообразом же его героя был П. Г. Подъячих, его непосредственный московский начальник, руководитель аналогичного управления ЦСУ СССР и многолетний представитель СССР в Комиссии ООН по народонаселению. Там он и боролся с Саваном.

В повести несчастный Саван буквально раздавлен аргументацией и благородством своего советского оппонента. Он срочно перековывается и после своей первой, мальтузианской книги пишет две новые – антимальтузианские. За это его увольняют из Национального института демографических исследований, он остается без средств к существованию, и тут бы ему и погибнуть, если бы благородный Великанов не организовал публикацию его книг в СССР и других «социа листических» странах. Но все равно удары судьбы слишком тяжелы для бедного Савана, он переносит инфаркт и, в конце концов, умирает.

На деле же Великанов-Подъячих боролся не только с Саваном и не только в Нью-Йорке. Там-то борьба была как раз бутафорской. Его звезда взошла после опорочения переписи населения 1937 г. и ареста большинства ее ведущих участников. В 1960е годы появились признаки их реабилитации и возрождения демографии, и Подъячих бросил весь свой вес, тогда немалый, чтобы доказать ненужность демографии как самостоятельной науки в СССР и запятнать тех, кто пытался хоть как-то пробудить в стране демографическую мысль. Он непрестанно писал письма в разные высокие инстанции, требуя окоротить чрезмерно свободомыслящих (так ему казалось) демографов и «защитить марксизм-ленинизм». В декабре 1970 г., например, он в очередной раз взывал к ЦК КПСС, прилагая «новые данные об искажении и ревизии взглядов Маркса, Энгельса и Ленина в советской печати», и требовал приструнить отступников. <…> «У нас уже несколько лет такие работы, как… брошюра Гузеватого (речь шла о брошюре Я. Н. Гузеватого «Программы контроля над рождаемостью в развивающихся странах») и “Один день Ивана Денисовича” Солженицына легко публикуются… У нас много говорится о необходимости борьбы с буржуазной идеологией, а на деле в печати легче выступить тем, кто в своих работах льет воду на мельницу буржуазных идеологов».

Такой реакции, на какую рассчитывал Подъячих, в те годы уже не было. Его времена ушли, развязка оказалась совсем не той, которая виделась автору упомянутой «повести». В 1977 г. ее герой покончил с собой. Но все же сказать, что к его словам совсем не прислушивались или что он был одинок в своем законсервированном догматизме и доносительстве по убеждению, тоже нельзя. Интеллектуальная атмосфера была надолго отравлена ядом сталинских идеологических проработок, их дух и сейчас не испарился полностью, а тогда был еще очень силен, убивал всякую свободную мысль. Это сказалось, конечно, на судьбах не одной только демографии, но ее развитие затормозило очень сильно. Она и сейчас у нас еще не вышла из пеленок, а тогда и подавно. Вот об это-то и споткнулась профессиональная жизнь Курмана – и этого он никак не мог понять. Ему-то, после лагеря, эта жизнь казалась свободной…

Годы спустя после смерти М. В. мне попалась на глаза небольшая заметка в газете «Известия» (21 октября 1988 г.). В ней приводились слова из интервью начальника отдела массово-разъяснительной работы по переписи населения Гос комстата СССР В. Алферова: «Мы не можем ответить точно, за что были репрессированы люди, организовывавшие перепись. Может быть, за спекуляцию картошкой… Доказательств нет». Со времени суда над М.В. минуло ровно 50 лет…

В 1975 г. М. В. исполнялось 70 лет. Чтобы как-то облегчить одолевавшее его чувство заброшенности и забытости, А. Г. Волков и я через А. Я. Боярского, директора Научно-исследовательского института ЦСУ СССР, где мы тогда работали, стали хлопотать перед В. Н. Старовским, с которым М. В. был знаком еще до ареста и к которому он несколько раз обращался после освобождения, о награждении М. В. ведомственным знаком «Отличник социалистического учета». Решили, что это будет ему приятно. Старовский не отказал, попросил подготовить документы, но ведь и он прошел ту самую школу. В последний момент он уклонился от решения и велел переслать документы в Киев – Курман жил на Украине, и формально его должно было награждать ЦСУ Украины. На том дело и кончилось. М.В. об этом ничего не знал. Все же в день юбилея Старовский прислал ему позравительную телеграмму (не забыл!) – на специальном бланке со штампом «Правительственная». М. В. был на седьмом небе, долго всем об этом рассказывал. Спустя какое-то время был 70летний юбилей самого Старовского, его наградили орденом Ленина, и М.В. был так горд этим, как будто наградили его самого.

Несколько слов об истории этих воспоминаний, которая тоже проливает некоторый свет на последний период жизни Курмана, а отчасти и на его посмертную судьбу, тоже, полагаю, весьма типичную. Я познакомился с М.В. в Харькове, где мы оба тогда жили, в 1959 или 1960 г. Постепенно мы сблизились, и примерно в 1963 г. он начал рассказывать мне историю своей потерянной четверти жизни. Видимо, ему надо было с кем-то поделиться пережитым, а семью свою он щадил, считал, что жене слушать тюремные воспоминания будет тяжело. Мы не сразу сообразили вести магнитофонную запись, так что часть рассказанного утрачена. Есть пробелы и в записанном, неразборчивы некоторые упоминаемые фамилии: уж больно несовершенна была тогда наша техника. Мы думали, что у нас будет время восстановить утраченное, уточнить неясное, но вышло по-иному. Времена менялись, массовые репрессии 19301940х годов снова стали замалчиваться. М.В. болезненно переживал эти перемены, соединявшиеся с неудачами его профессиональной карьеры. Ему казалось, что он сам никого не интересует, а уж его рассказы о прошлом и подавно, он утратил к ним интерес. Наши «сеансы звукозаписи» прервались. Потому ничего и не сказано о втором аресте. Он не то чтобы не успел о нем рассказать – пропало желание. Закончилась хрущевская оттепель, небо как-то снова нахмурилось. «Если так и дальше пойдет, я буду бояться рассказывать», – сказал он однажды.

В конце 1980х годов, когда М. В. уже не было в живых, стала возможна публикация его воспоминаний. Она намечалась в ежеквартальнике одного московского академического института. Я был заместителем главного редактора ежеквартальника и ответственным редактором того выпуска, в котором и должны были публиковаться воспоминания. Готовя их к печати, я подверг подлинный текст, существующий в магнитофонной записи, лишь некоторому литературному редактированию – ведь в оригинале это неправленная устная речь, иногда – ответы на вопросы, которые я задавал по ходу дела. Были сделаны также небольшие сокращения. Каково же было мое удивление, когда, получив окончательно подготовленный к публикации текст, я обнаружил в нем многочисленные купюры, причем имеющие вполне определенную направленность. Цензуры в это время уже не было, купюры были сделаны внутренним идеологическим цензором главного редактора ежеквартальника Н. М. Римашевской. О том, что произошло дальше, говорится в письме, которое я направил ей впоследствии. В нем я, в частности, писал:

В представленном мною для издания тексте без согласования со мною, более того, вопреки моим настояниям были сделаны многочисленные купюры. Я, ответственный редактор сборника, обнаружил купюры опять-таки случайно, просматривая подготовленную к публикации рукопись сборника; они были сделаны тайком, после того как я закончил редактирование… лично Вами. Вы подтвердили это в разговоре со мною, сказав, что исключили из текста то, что не представляет интереса для читателя. В конце концов, мы сошлись на том, чтобы передать этот вопрос на решение редколлегии. Три члена редколлегии по Вашему выбору – А. Г. Волков, А. Я. Кваша и С. И. Пирожков – ознакомились со сделанными Вами сокращениями, и все трое высказались за публикацию текста в его первоначальном виде. Я оказался настолько наивным, что счел вопрос решенным. И вот сборник перед нами. Ни одно вычеркнутое место не восстановлено, зато добавилось лживое примечание о моей ответственности за «аутентичность фактического материала».

А теперь о самом главном. Что Вы вычеркнули, что пало жертвой Вашей правки… Вы, конечно, не могли полностью исключить из текста всего страшного, из чего складывалась жизнь в сталинских тюрьмах и лагерях, – тогда пришлось бы вовсе отказаться от публикации воспоминаний Курмана, а это не соответствовало настроениям момента. Но Вы сделали все, чтобы ослабить это страшное, и Вам это удалось. Когда читаешь опубликованный текст, временами и тюрьма, и лагерь приобретают почти респектабельный вид. Там читают книги, ведут беседы, проводят собрания – это все Вы оставили. А вот пытки, издевательства, унижения, доведение людей до безумия – это Вы везде, где смогли, убрали. Изъятые Вами фрагменты текста прилагаются к этому письму, целенаправленный отбор их мне кажется очевидным.

Михаил Вениаминович Курман был не святой, как и все мы. У него были свои заблуждения, от части из них он освободился, некоторые пронес через всю жизнь. Но считать, что он не видел и не понимал всего кошмара гулаговской машины, отнявшей у него 18 лет жизни, создавать впечатление, что он ее приукрашивал, – значит оскорблять его память. Именно это Вы и делаете, препарируя его воспоминания и выдавая кастрированный Вами текст за аутентичный.

Для чего это Вам нужно? Об этом можно только догадываться. Подстраховка? Скрытая ностальгия по былым временам? Равнодушие? Нежелание видеть неприятные стороны жизни? Да так ли это важно?.. Для нас ведь главное, чтобы ничего не менялось. Нам вчера было хорошо, и сегодня неплохо, так бы и оставалось. А начнешь разоблачать, так неизвестно до чего доразоблачаешься.

Я, Наталья Михайловна, Вам не судья. Если у Вас у самой с собственной совестью нет никаких проблем, то и хорошо.

Но в том, что касается других людей, Вы обязаны, думается мне, держаться общепринятых правил. Поэтому я прошу Вас:

а) обсудить это письмо на заседании редколлегии ежеквартальника в моем присутствии;

б) опубликовать исключенные Вами места из воспоминаний М. В. Курмана в одном из следующих выпусков;

в) публично, в печати признать, что купюры в воспоминаниях М. В. Курмана были сделаны в обход меня как публикатора и ответственного редактора сборника и против моей воли».

Общество наше, повторю еще раз, не знало покаяния. Никакой реакции на это письмо не последовало.

Сейчас воспоминания М. В. Курмана публикуются в их первоначальном виде без каких бы то ни было купюр и сокращений.

Дон Кихот нашей демографии[339]

Борис Цезаревич Урланис родился 28 августа 1906 г. в Киеве в семье служащего страхового общества и был девятым ребенком в семье (четверо из родившихся детей умерли в раннем возрасте). Вскоре после его рождения, в январе 1907 г., семья переехала в Москву. Видно, есть что-то вечное в способе становиться москвичами – «отец не имел “права жительства” в Москве, – вспоминал Борис Цезаревич, – и должен был отвоевывать свое право на жизнь в Москве путем “предоставления” трешек околоточным и приставам». Судя по всему, этот способ оказался не хуже любого другого, и Б. Ц. Урланис прожил в столице до конца своих дней.

Отрочество его пришлось на бурный период революции и Гражданской войны, начало сознательной жизни и трудовой карьеры несет на себе печать этого необычного времени. В 14 лет он работал в канцелярии Учебной части Главной военной школы физкультурного образования трудящихся, а год спустя – уже в должности научного сотрудника в ЦК РКП(б). Как писал он позднее в своих воспоминаниях, «15ти лет я стал научным сотрудником и сейчас, на склоне лет своих, продолжаю быть в том же “звании”». И только позднее, в 1922 г., окончил «трудовую школу 2й ступени». Конечно, на столь раннем начале научной деятельности сказались особенности эпохи, но не последнюю роль сыграли и личностные черты этого незаурядного человека.

Творческое начало пробудилось в нем очень рано. Когда ему было 6 лет, старший брат подарил ему тетрадь для ведения дневника, и – предоставим слово самому Борису Цезаревичу – «через 1–2 месяца записей я во всю страницу нарисовал что-то вроде диаграммы, которая графически иллюстрировала возраст всех членов нашей семьи. Самый высокий столбик – 42 года – отображал возраст отца, чуть менее высокий – возраст матери – 40 лет, затем шли столбики, показывающие вораст всех детей: старшему брату – 22 года, сестрам 12 и 11 лет, среднему брату 9 лет, и, наконец, самый маленький столбик: против графы 6 лет, показывал возраст младшего члена семьи, т. е. мой. Это было начало моего увлечения демографией». А в 11летнем возрасте он уже вознамерился написать целую книгу о росте городов. Правда, продвинулся он ненамного дальше предисловия, в котором сообщалось, что «в предлагаемой ниже читателю книге помещены не только цифровые данные о росте городов, но и есть сведения об общем положении городского населения, есть сведения о жилищном вопросе, сообщаются сведения о причинах разрастания и гибели городов, распределении городского населения по вероисповеданию и национальностям, также есть и о распределении населения по поясам и многие разнообразные сведения».

Книга осталась не написанной, но замах был богатырский, так что, может, и не стоит удивляться столь раннему началу научной карьеры. Потом была учеба на статистическом отделении факультета общественных наук Московского университета, а после ее окончания в 1926 г. – научная и преподавательская работа, в основном в области статистики. Несколько лет он был научным сотрудником финансово-экономического бюро Наркомфина СССР и НИИ организации социалистического сельского хозяйства, с 1930 по 1949 г. преподавал общую теорию статистики на географическом и экономическом факультетах Московского университета, а с 1949 по 1955 г. – на экономическом факультете Всесоюзного государственного института кинематографии (ВГИКа). С 1956 по 1959 г. заведовал кафедрой статистики и математики Всесоюзного заочного экономического (с 1958 г. – финансово-экономического) института. Последним местом его работы стал сектор трудовых ресурсов Института экономики АН СССР, сотрудником которого он был с 1959 г. до конца жизни. Одновременно, с 1963 по 1974 г., преподавал демографию на факультете статистики Московского экономико-статистического института – одном из очень немногих мест, где существовал такой учебный предмет.

Эта формальная канва профессорской и академической карьеры Б. Ц. Урланиса не слишком информативна, она не передает ни той обстановки, в которой протекала вся его научная деятельность, ни его реального масштаба как ученого и гражданина. В частности, в его послужном списке только один раз встречается слово «демография», которой на деле Борис Цезаревич, без преувеличения, посвятил всю свою жизнь.

В архиве Академии наук сохранились любопытные документы далеких 1930х го дов – письмо 28летнего Б. Ц. Урланиса в созданный в 1931 г. в Ленинграде Демографический институт и ответ на него[340]. Приведем их полностью.

Директору Демографического Института Академии Наук СССР – акад. И. М. Виноградову

С чувством большого удовлетворения я приобрел первый том трудов Демографического Института. Впервые за очень большой промежуток времени на русском языке появляются работы, посвященные демографическим проблемам. Наконец-то ожила эта совершенно забытая у нас отрасль статистики.

Спешу подать Вам свой приветственный голос из Москвы. Я уже много лет интересуюсь демографией. Но, не видя органа, в котором можно печатать свои труды, я не активизировал свою работу в этом направлении.

Теперь я бы очень хотел установить контакт с Вашим Институтом, не задумываясь о форме, в которой этот контакт может быть осуществлен. Пока же я предлагаю Вашему вниманию составленную мной библиографию демографической статистики на русском и иностранных языках за период 1914–1928 гг. Эта библиография была составлена мною при поддержке Международного Статистического Института. Объем ее – 712 печ. листов[341] (600 иностранных и 112 русских). Конечно, библиография могла бы быть доведена мной до 1934 г., если бы только я имел уверенность, что работа увидит свет.

Помимо библиографии я бы с большим удовольствием взял бы на себя выполнение каких-либо исследовательских работ в области демографии.

При сем прилагаю краткие сведения о себе и список работ.

Б. Урланис

А вот и ответ.

Уважаемый товарищ

В ответ на Ваше письмо в Демографический Институт считаю своим долгом сообщить, что согласно постановлению Президиума Акад. Наук Демографический Институт как самостоятельное учреждение ликвидируется, и ведение демографических работ передается в Математический Институт. В связи с этим, а также переводом Академии Наук в Москву и последовавшей на днях скоропостижной смертью главного руководителя б. Дем. Института Владимира Владиславовича Паевского, вопрос о Вашем участии в демографических работах Акад. Наук, несомненно принципиально желаемом, должен быть по необходимости отложен.

В архиве хранится второй экземпляр письма, подписи на нем нет, есть только приписка: «Передано брату тов. Урланиса 10. V. 34».

Как видим, «вести исследовательские работы в области демографии» в составе какого-нибудь научного коллектива или хотя бы в контакте с ним у Б. Урланиса не получилось, но и откладывать занятия демографией, главной областью своих научных интересов, главной своей научной привязанностью, на манер Академии наук он не собирался. Приходилось рассчитывать только на себя.

Наряду с уже упоминавшимся замыслом написать книгу о росте городов у него существовал еще один детский замысел – книги о Соединенных Штатах Америки, где города росли особенно быстро. Тогда он, конечно, тоже не был осуществлен. Но, как писал впоследствии Б. Ц. Урланис, «эти два “научных” начинания 12летнего мальчика были в несколько ином варианте реализованы мною уже в зрелые годы. Так, вместо рукописи о Соединенных Штатах спустя 20 лет мною была издана книга по истории американских переписей, а вместо рукописи о “росте городов” спустя 23 года я написал книгу о “Росте населения в Европе”. Недаром французы говорят, что каждый любит возвращаться к предмету своей первой любви…».

Речь идет о двух капитальных трудах ученого. Первый – вышедшая в 1938 г. «История американских цензов», в которой подробно проанализированы программные и организационные вопросы 15 переписей населения, промышленности, сельского хозяйства, торговли, транспорта и ряда других хозяйственных переписей, проведенных в США с 1790 по 1930 г. Второй – фундаментальная монография «Рост населения в Европе», увидевшая свет в 1941 г., когда Европа уже была охвачена пламенем Второй мировой войны. Эти работы поставили Б. Ц. Урланиса в ряд перворазрядных демографов своего времени и одновременно, по-видимому, помогли ему самому лучше осознать место и значимость демографических процессов в жизни общества.

В этом смысле показательно его обращение – уже в послевоенное время – к проблеме демографического значения войн. В 1960 г. увидела свет новая фундаментальная монография Б. Ц. Урланиса «Войны и народонаселение Европы», в которой он собрал и проанализировал огромное количество данных по истории людских потерь в европейских войнах на протяжении трех с половиной столетий. Написана эта книга была намного раньше, работа над ней началась еще во время войны и заняла пять лет, но… В 1949 г. Б. Ц. Урланис сообщал ректору МГУ академику А. Н. Несмеянову: «Вопрос об ее издании находится сейчас на рассмотрении у товарища Вячеслава Михайловича Молотова» – вот, оказывается, на каком уровне решались вопросы об издании демографических книг. Видимо, товарищ Молотов решил вопрос отрицательно, скорее всего, еще и посодействовал тем неприятностям, которые в это время обрушились на автора книги. Она прождала публикации более 10 лет, причем автор был вынужден учесть ряд замечаний цензуры[342]. Тем не менее и в таком виде она получила большой резонанс в нашей стране и за рубежом, была переведена на английский, французский, испанский языки, издана в ГДР, Польше, Чехословакии, Финляндии. Уже после смерти автора эта книга была дважды (в 1994 и 1998 гг.) переиздана под названием «Истрия военных потерь. Войны и народонаселение Европы».

Высоко оценивая капитальные труды Б. Ц. Урланиса 19301950х годов, нельзя все же видеть их вне общего политического и идеологического контекста тех лет. Все они посвящены демографической истории и в значительной мере написаны на зарубежном материале. Казалось бы, в этом нет ничего странного, историческая демография – важный раздел демографической науки, ею много занимались в XX столетии демографы во всех странах. Нет ничего удивительного и в обращении к теме демографических последствий войн в стране, понесшей наибольшие людские потери во Второй мировой войне и немало потерявшей также во время Первой мировой и Гражданской войн. Удивительно другое: в этой стране, переживавшей огромные демографические перемены, повседневно сталкивавшейся с огромными демографическими проблемами – хотя бы вследствие упомянутых военных потерь, – практически не было демографических исследований, посвященных настоящему. Если и можно назвать примечательные работы тех лет, кроме уже перечисленных работ Урланиса, то это будут либо интереснейшая книга, посвященная населению России за 100 предреволюционных лет, т. е. опять-таки историческая, написанная А. Г. Рашиным, чей семинар по статистике труда Б. Ц. Урланис посещал еще в свои студенческие годы, либо работы М. В. Птухи или А. Я. Боярского по математическим методам в демографии, но никак не исследования тогдашней советской демографической реальности. Б. Ц. Урланис всегда интересовался историей, знал ее, но, как показала его последующая научная деятельность, современная ему действительность занимала его не меньше. К исследованиям исторического плана его подталкивала не одна только добрая воля, и не к одним только поэтам относились знаменитые слова Пастернака: «Напрасно в дни великого совета // Где высшей страсти отданы места, // Оставлена вакансия поэта: // Она опасна, если не пуста». Судьба многих коллег Б. Ц. Урланиса показала, насколько опасна была вакансия демографа.

Тучи не раз сгущались и над головой Б. Ц. Урланиса. В марте 1949 г., во время кампании по борьбе с «коспополитизмом», в газете «Московский университет» появилась статья, в которой утверждалось, что «на экономическом факультете долгое время подвизался оголтелый космополит, апологет и проповедник англо-американского империализма профессор Урланис»[343]. Через месяц он был уволен из университета «за низкое идейно-политическое содержание лекций, выразившееся в восхвалении буржуазного статистического учета и принижении деятельности советской статистической науки». В приказе об увольнении отмечалось, что «профессор Урланис аполитичен и совершенно не владеет марксистской методологией».

Борис Цезаревич пытался защищаться, написал ректору университета, обратился с письмом к секретарю ЦК ВКП(б) М. А. Суслову – в этом письме неплохо обрисована обстановка тогдашних «научных» обсуждений.

На Ученом совете резкой критике подверглись мои книги, однако выступавшие позволяли себе при этом совершенно недопустимые приемы. Один из выступавших подверг резкой критике фразу из моей книги, не заметив, что эти слова принадлежат Ленину и взяты у меня в кавычки. Другие выступавшие беззастенчиво искажали цитаты из моих книг, вырывая слова из фраз и скрывая от слушателей продолжение фразы… В результате совершенно необоснованных обвинений я оказался без работы, а текст приказа значительно затрудняет возможности целесообразного использования моей научной квалификации. Глубоко верю, что Вы дадите указание разобраться в моем деле и вынесете справедливое решение.

В университет Б. Ц. Урланис так и не вернулся. К счастью, тогда он все же смог устроиться на работу во ВГИК.

В 1949 г. Б. Ц. Урланису было 43 года, и можно себе представить, что должен был пережить полный творческих планов человек в расцвете сил, подвергнувшийся дикой идеологической экзекуции и едва не лишившийся возможности заниматься любимым делом, а может быть и большего. Но ни до, ни после этого тяжелого потрясения (правда – если это может служить утешением, – в те годы его перенес далеко не он один) ни разу не поколебалась его преданность любимой науке, в чем-то даже наивная. Поистине, он был Дон Кихотом нашей демографии.

В послевоенный период интерес к этой науке резко вырос во всем мире, именно в это время она повсеместно приобрела свой нынешний высокий престиж одной из ведущих отраслей социального знания. Но немногочисленные советские демографы жили в изоляции, как правило, не участвовали в общем движении. Можно только удивляться, как Б. Ц. Урланису удавалось, пусть и не в полной мере, оставаться исключением из этого правила. В своей автобиографии, приложенной к цитированному выше письму в ДИН, он писал: «владею немецким, английским и французским языками». Судя по его книгам, он использовал знание языков в полной мере, но ведь доступ к научной литературе на этих языках был крайне ограниченным, даже лучшие московские библиотеки получали далеко не все выходившие тогда книги и журналы по демографии. Живого контакта с западными коллегами тоже почти не было.

Человек с кругозором Б. Ц. Урланиса не мог не понимать, какие мертвящие ограничения накладывают на развитие отечественной демографической науки ее отрыв от актуальных проблем страны, вынужденная зацикленность на исторической проблематике, изоляция от мирового научного сообщества, да и общая недооценка его любимой отрасли знания. Он понимал ее выдающееся значение в мире, в котором происходили небывалые демографические перемены, всю нелепость ситуации, когда ни советская система образования, ни советская академическая наука в упор не видели ни самих этих изменений, ни огромного взлета демографических исследований на Западе, и пытался как-то изменить эту ситуацию.

Еще не окончилась война, Борис Цезаревич еще не вернулся из Самары (тогда – Куйбышева), где был в эвакуации, а уже обращается с письмом к тогдашнему председателю Комитета по делам высшей школы СССР Кафтанову.

Считаю необходимым и своевременным возбудить вопрос о введении в учебные планы некоторых высших учебных заведений нашей страны новой науки – ДЕМОГРАФИИ, которая в условиях военной и послевоенной экономики приобретает особое значение.

До сих пор этой наукой почему-то совершенно пренебрегали наши экономисты. В то время как за границей в десятках университетов имеются специальные кафедры демографии – у нас нигде преподавание этой науки не поставлено…

Отсутствие демографии в учебных планах наших вузов особенно чувствительно теперь, в годы Отечественной войны. Экономика войны и послевоенного хозяйства с особой остротой ставит и поставит проблемы населения, проблемы людских ресурсов, проблемы изучения сдвигов в населении, вызванных войной. При этих условиях сохранять и в дальнейшем пренебрежительное отношение к демографии – это значит наносить ущерб качеству выпускаемых специалистов…

Подобное забвение демографии объясняется, главным образом, тем, что демография как наука еще только оформляется, и многие не совсем ясно представляют себе, каково ее содержание. По старинке привыкли отождествлять понятия демографии и демографической статистики, что означает отожествление целого с частью…

Демография является весьма определенной и конкретной наукой, имеющей богатое содержание. Курс демографии охватывает вопросы теории населения, статистики населения, истории населения, структуры населения, размещения населения, движения населения и ряд других вопросов, с которыми специалист очень часто сталкивается в своей работе. Демографические знания абсолютно необходимы каждому: квалифицированному экономисту, географу, историку…

Сейчас вполне назрела необходимость, не дожидаясь окончания войны, поставить на рассмотрение вопрос о включении в учебные планы экономических, географических и исторических факультетов университетов и институтов курса лекций по демографии, науке, имеющей после войны особенно большое будущее.

Ответа не последовало, но он продолжает стучаться в разные двери, призывая воссоздать отечественную демографическую школу, открыть академическй демографический институт. Снова и снова пишет он в разные инстанции вплоть до самых высоких – иногда кажется, что все Политбюро должно было быть в курсе состояния демографической науки в СССР. В 1956 г. он отправляет письмо А. И. Микояну и одновременно обращается к заведующему его секретариатом Барабанову с просьбой «не пересылать мое письмо в различные учреждения, а дать ознакомиться с ним лично Анастасу Ивановичу», поскольку это письмо «не носит характера какой-либо личной просьбы или жалобы, а заключает в себе предложение, имеющее общественное значение».

Когда именитого Н. Семашко назначили директором вновь созданного Института организации здравоохранения, Б. Ц. Урланис предлагает ему сделать демографические исследования одним из направлений работы этого института и подробно излагает свое ви дение программы таких исследований. После создания в системе АН СССР Института конкретных социальных исследований (ИКСИ) он обращается в дирекцию этого института с призывом создать в нем «специальный отдел социальной демографии». Обосновывая свое предложение, он писал, в частности:

В нашей стране с большой остротой встает ряд проблем народонаселения. Игнорирование научной разработки, необходимой для подхода к решению этих проблем, приносит определенный вред нашему народному хозяйству и в какой-то степени тормозит наше экономическое, социальное и политическое развитие.

Между тем Академия наук СССР на протяжении почти 4х последних десятилетий, т. е. со времени закрытия Демографического института в 1934 г., повернулась спиной ко всем демографическим проблемам, не отдавая себе, по-видимому, отчета в результатах такого отношения к демографии. На то, чтобы узнать, как жил наш народ тысячи лет тому назад, тратятся многие миллионы рублей, ежегодно организуются сотни археологических экспедиций, а на то, чтобы узнать, как наш народ живет сейчас и что нужно предпринять для устранения всех отрицательных явлений, происходящих в населении, – на это Академия наук СССР почти ничего не тратит, очевидно, полагая, что она может оставаться в стороне.

Все эти призывы оставались без ответа. Конечно, какие-то перемены происходили. Начиная с первой половины 1960х годов в СССР наметилось некоторое оживление демографических исследований, и Б. Ц. Урланис активно участвовал в возрождении отечественной демографии, практически уничтоженной в предвоенное десятилетие.

Он был одним из тех, кто определял лицо демографической науки в эти годы, причем теперь историческая тематика занимает гораздо более скромное место в его научном творчестве. Появилась, наконец, возможность исследовать текущие демографические процессы в стране, впервые после публикации результатов переписи 1926 г., стали доступны для анализа материалы переписи населения (1959 г.), и он не мог не воспользоваться открывшимися возможностями. Одна за другой выходят его книги: «Рождаемость и продолжительность жизни в СССР» (1963), «Динамика и структура населения СССР и США» (1964), «История одного поколения (Социально-демографический очерк)» (1968), «Проблемы динамики населения СССР» (1974), «Проблемы народонаселения в русской марксистской мысли» (1975, совместно с А. Т. Казаковым), «Народонаселение: исследования, публицистика» (1976), «Эволюция продолжительности жизни» (1978). Кроме того – десятки научных статей, редактирование отечественных и переводных книг по демографии, участие во множестве научных конференций. А еще – более 50 публицистических выступлений на страницах массовых газет и журналов, иногда очень громких.

Значит ли это, что научный потенциал Б. Ц. Урланиса был по-настоящему востребован? Думаю, все же нет.

В СССР в те годы не было (а может быть, нет и сейчас) человека, сравнимого с ним по богатству демографической эрудиции, по глубине понимания демографических проблем, просто по опыту работы с демографическим материалом, интерпретации данных и т. д. Он мог и должен был стать руководителем научного коллектива, передать ему свои знания, заложить научную школу. Но такой возможности у него никогда не было.

Как писал хорошо знавший Б. Ц. Урланиса и сотрудничавший с ним В. А. Борисов, «до конца жизни Б. Ц. Урланис оставался “всего лишь” старшим научным сотрудником. Многие иностранные обществоведы, приезжавшие в Москву, искали с ним встречи, а встретившись, сильно удивлялись его низкому должностному статусу. По их словам, они полагали, что такой крупный ученый, как Б. Ц. Урланис, был по меньшей мере академиком и директором большого научного института. А у него не было даже группы или сектора. Он работал в полном одиночестве, в некоторые периоды – с одной сотрудницей… Борис Цезаревич пользовался большим авторитетом в глазах не только ученых коллег, но и властей. Только этим, по-моему, можно объяснить то, что он, старший научный сотрудник, беспартийный и “не той национальности”, побывал на некоторых международных форумах, и не только в “социалистических” странах, но и в капиталистических. Но были и отказы, причем безо всяких объяснений и в самый последний момент, иногда за день до отлета самолета».

Но дело даже не в этих, пусть и важных, но все-таки внешних обстоятельствах. Главная беда была в том, что до конца жизни он оставался «жуком в муравейнике», постоянно вынужден был преодолевать (иногда успешно, а иногда и нет) противодействие разного рода посредственностей и невежд.

Кто не помнит его знаменитую статью «Берегите мужчин!», опубликованную в «Литературной газете» в 1968 г.? Хотя это была публицистическая статья, адресованная массовому читателю, сама постановка вопроса делала честь Б. Ц. Урланису как первоклассному аналитику-профессионалу, первым обратившему внимание на ненормальную особенность российской смертности. Именно мужская сверхсмертность и по сей день остается главной неблагоприятной чертой российской демографической ситуации. Но, оказывается, и эта нашумевшая статья проходила не без труда. Как вспоминает В. Сырокомский, бывший в то время первым заместителем главного редактора «Литературной газеты», «сопротивлялись не только “верхи”. О статье “Берегите мужчин!” ответственный секретарь редакции презрительно заявил: “Бабьи сплетни!”. И только после того, как ее перепечатали 160 газет страны, он признал свою неправоту. А статья стала классикой отечественной публицистики»[344].

Еще один пример. Б. Ц. Урланис, много занимавшийся демографической историей и потому имевший ясное представление об исторической динамике мирового населения, был одним из первых советских обществоведов, осознавших опасность нараставшего мирового демографического взрыва и важность планирования семьи как главного пути к его прекращению. Но как только он попытался разъяснить эти вещи, очевидные для него, но не всегда понятные даже профессиональной аудитории, только начинавшей тогда формироваться, как на него обрушились, причем с довольно высокого уровня, уже подзабытые, казалось бы, идеологические обвинения.

Выдвигая на первый план в вопросе решения проблем народонаселения политику планирования семьи, некоторые наши ученые пытаются опорочить прогрессивные мнения зарубежных и советских ученых, исходящих в этом вопросе из первостепенного значения социально-экономических мероприятий… Так поступает, например, Б. Ц. Урланис и в печати, и в своих многочисленных выступлениях на научных совещаниях. Совсем недавно (20 декабря 1968 г.) в Доме Ученых Б. Ц. Урланис в 1,5часовой речи говорил только об ужасах, которые грозят миру, если не будет осуществляться эта мальтузианская политика. Одновременно он старался, как и в других случаях, всячески опорочить прогрессивные мнения зарубежных ученых… а также советских ученых… Ни слова не сказав о том, что виновником высоких темпов роста населения в развивающихся странах и отставания их в производстве продовольствия являются империалистические государства, Б. Урланис заявил, что «в условиях империализма особенно необходима политика планирования семьи», т. е. …он считает, что капитализм можно лечить с помощью лишь этой политики… Б. Урланис каждый раз пугает слушателей своими антинаучными расчетами безудержого роста населения и бесперспективностью решения проблем народонаселения с помощью социально-экономических мероприятий…[345]

В 1974 г. вышла книга Б. Ц. Урланиса «Проблемы динамики населения СССР». Но вышла она в сильно урезанном виде. Цензурой из нее была исключена целая глава, посвященная демографическому прогнозу для СССР. Уже тогда этот прогноз не мог быть очень благоприятным, и, видимо, считалось, что советским гражданам об этом лучше не знать. Для зарубежных граждан этой проблемы не существовало. Прогноз был основан на открытых, опубликованных материалах, любой зарубежный демограф мог сделать такой же прогноз, и, скорее всего, ЦРУ или Бюро цензов США делали это регулярно, как делают и сейчас, тем более при современной счетной технике. А у Урланиса тогда такой техники не было, он проделал огромную работу, как оказалось, впустую. Исключенная глава утрачена, по-видимому, безвозвратно, архив Б. Ц. Урланиса погиб несколько лет назад во время пожара в доме, где жила его дочь.

Одним словом, 19601970е годы, на которые пришелся некоторый подъем нашей демографической науки, тоже не были для Б. Ц. Урланиса слишком простым временем. По-настоящему его знания и талант востребованы не были, он не мог не осознавать этого, но это никак не влияло на его донкихотское служение демографии.

Оно проявлялось не только в его исследовательской или публицистической работе, яркий общественный темперамент БэЦэ, как называли его за глаза окружающие, проявлялся и в его научно-общественной деятельности, которая была направлена на развитие междисциплинарных контактов, столь важных для демографии, на объединение специалистов, независимо от их «ведомственной принадлежности», налаживание диалога между ними. В разные годы он был заместителем председателя Научного совета по проблемам народонаселения АН СССР и заместителем председателя Советской социологической ассоциации, принимал активное участие в работе Научно-методологического совета ЦСУ СССР, Экспертного совета ЦСУ РСФСР, редакционного совета издательства «Статистика». С 1939 г. Б. Урланис состоял членом бюро Статистической секции Московского Дома ученых АН СССР, а с 1958 г. стал заместителем председателя секции. Но, может быть, самым важным его вкладом в сплочение всех, кто интересовался демографическими исследованиями, стало создание в 1964 г. демографической секции Московского Дома ученых, бессменным председателем которой он оставался до конца жизни.

Борис Цезаревич был мягким, благожелательным человеком, с ним легко было общаться, в нем не было никакой спеси. Но когда нужно было, он проявлял твердость. Он жил в нелегкое время, когда иметь собственную точку зрения и отстаивать ее перед лицом невежд было очень непросто. Для этого нужна была интеллектуальная самостоятельность, нужно было немалое мужество, умение держать удар. Если бы этих качеств у Бориса Цезаревича не было, он никогда не состоялся бы как ученый. А он состоялся. Было бы лицемерием говорить, что ему ничто не могло помешать. Конечно, мешало, конечно, живи он в ином политическом и идеологическом климате, наверняка сделал бы больше. Но и в том климате, в каком ему приходилось жить, он сделал очень много. Творчество Бориса Цезаревича Урланиса несомненно образует одну из самых ярких глав в истории отечественной демографической науки XX в.

Борис Цезаревич Урланис умер 14 июля 1981 г., чуть больше месяца не дожив до своего 75летия. За два года до смерти, видимо, уже предчувствуя ее, он написал свое «краткое завещание». «Мой маленький утлый кораблик с алыми парусами, сотканными из слов правды жизни и любви к людям, – писал он, – десятилетиями носился по волнам безбрежного океана, стараясь привлечь внимание к науке, которой я посвятил свою жизнь. За всю мою длительную научную деятельность… я не получил никаких наград, никаких почетных званий, никаких орденов, никаких премий. Моими вполне удовлетворяющими меня наградами являлись долгая жизнь, любимая семья, сознание выполненного долга и широкое общественное признание. Будьте счастливы! Б. Урланис, 9 августа 1979 г.».

«Знать, понимать, оценивать, изменять»[346]

Андрей Гаврилович Волков – одна из центральных фигур отечественной демографической науки последней трети XX в., когда эта наука возрождалась и развивалась в СССР и в России после периода почти полного ее исчезновения. Фигура центральная и в то же время как бы стоящая особняком.

По казенным советским меркам, анкета Андрея Гавриловича всегда выглядела не очень презентабельно. Не член КПСС. Не доктор наук. Не профессор. Иногда ему случалось выезжать за границу, но очень редко, в обойме «выездных» он не был; поездки стали частыми лишь тогда, когда исчезло само деление на выездных и невыездных. Но, странное дело, все это никак не отразилось на его весе и авторитете в отечественной научной среде, охотно или неохотно, но это признавали и доктора, и профессора, и обладатели партийных билетов и престижных постов. На протяжении десятилетий трудно было представить себе, скажем, всесоюзную или общероссийскую научную конференцию по демографии или смежным дисциплинам, где бы не было секции, возглавляемой А. Волковым, – и это всегда означало знак качества, его секции неизменно принадлежали к числу самых посещаемых.

Почти 40 лет – с начала 1964 по 2003 г. – Андрей Гаврилович возглавлял созданное им научное подразделение: вначале лабораторию, затем – отдел, позднее – отделение демографии в Научно-исследовательском институте статистики центрального статистического ведомства страны – в начале академической карьеры А. Г. Волкова это было Центральное статистическое управление СССР, в конце ее – после неоднократной смены вывесок – Госкомстат России. Автор более 200 опубликованных работ, член переписных комиссий всесоюзных переписей населения, на протяжении многих лет – заместитель председателя Научного совета по проблемам демографии и трудовых ресурсов АН СССР, а затем Российской академии наук, многолетний председатель демографической секции Центрального Дома ученых…

Этот перечень можно было бы продолжать, но стоит ли? Наверняка среди демографов, работавших в России одновременно с А. Г. Волковым, можно найти людей с более увесистым послужным списком, с более высокими степенями и званиями, с бльшим урожаем лавровых венков. И все же я беру на себя смелость и ответственность утверждать, что никто из тех, кто участвовал в нелегком деле становления, а точнее восстановления советской и российской демографии, особенно в 1960–1980е годы, не внес в него вклада, равновеликого вкладу Андрея Гавриловича Волкова.

Если в этом есть какой-то секрет, то это – секрет его личности, в которой слились внутреннее достоинство потомственного русского интеллигента, преданность своему делу, неприятие – ни в жизни, ни в науке – пошлой посредственности, отсутствие суетного карьеризма, умение жить, не кроя свою жизнь по официальным идеологическим лекалам. Как никто другой, А. Волков умел держать планку высочайших требований к тому, что делал он сам или люди, с ним работавшие.

Может быть, разгадка этого секрета, по крайней мере отчасти кроется в непростой семейной истории Андрея Гавриловича. Его краткая автобиография, хранившаяся в отделе кадров с начала 1960х годов, гласит: «Я, Волков Андрей Гаврилович, русский, беспартийный, родился 11 мая 1931 г. в Москве, в семье служащего. Отец – Волков Гавриил Андреевич, по происхождению крестьянин, и мать – Волкова Татьяна Николаевна – оба литературоведы по специальности. В настоящее время отца нет в живых, мать – на пенсии». Эти сведения, совершенно верные, нуждаются, тем не менее, в дополнительных комментариях.

Мать Андрея Гавриловича, Татьяна Николаевна, происходила из известной интеллигентской московской семьи. Она была дочерью знаменитого адвоката и общественного деятеля Николая Константиновича Муравьева. Б. Ц. Урланис рассказывал почти фантастическую историю. Дед Андрея Гавриловича был настолько знаменит, что ему слали телеграмы по адресу: Москва, НИКОМУ (аббревиатура имени, отчества и фамилии), – и телеграммы доходили. Он был одним из основателей движения «Молодая адвокатура», представители которого безвозмездно защищали гонимых властью. В частности, сам Николай Константинович, будучи знакомым с Л. Н. Толстым, по его просьбе не раз защищал многих «толстовцев». Толстой поручил ему составление своего духовного завещания. После Февральской революции 1917 г. Н. К. Муравьев был председателем Верховной следственной комиссии по расследованию противозаконных действий министров царского правительства, а в 1918 г. стал первым председателем Комитета Московского Общества Политического Красного креста, который пытался хоть в какой-то мере противостоять репрессиям советской власти. Впоследствии он работал юрисконсультом в различных советских организациях, был одним из основателей Московской коллегии защитников. Когда родился Андрей Гаврилович, Николай Константинович был еще жив, он умер в 1936 г.[347]

Видимо, неслучайно дух Толстого царил и в семье родителей Андрея Гавриловича. Татьяна Николаевна была исследователем творчества Л. Н. Толстого. С 1929 г. работала в Главной редакции Полного собрания его сочинений. В 1930 г. она вышла замуж за Гавриила Андреевича Волкова, тоже специалиста по изучению Толстого. Он происходил из крестьян, с 9 лет работал подпаском, батраком, «мальчиком» в сельском кооперативе. В 1922 г. окончил рабфак, в 1926 г. – литературное отделение 1го МГУ, позднее работал в Государственном музее Л. Н. Толстого, был одним из редакторов Полного собрания сочинений писателя.

В 1931 г. у Татьяны Николаевны и Гавриила Андреевича Волковых родился сын Андрей, а в 1935 г. – сын Иван.

В 1941 г. Гавриил Андреевич был арестован, прошел следствие с пристрастием, не признал себя виновным, но был приговорен к 10 годам лагерей. Скончался в июне 1943 г. в лагерной больнице Унженского исправительно-трудового лагеря НКВД (УНЖЛАГ) вблизи станции Горьковской ж. д. с жутким названием Сухобезводное, видимо, от истощения, в возрасте 41 года. Впоследствии (в 1956 г.) был, конечно, реабилитирован.

Годы войны были очень тяжелыми для Татьяны Николаевны и ее сыновей. Во время наступления немцев на Москву они жили на оставшейся после Николая Константиновича даче на Николиной горе, которая оказалась в зоне боев. В доме стояли солдаты из прибывших на Николину гору сибирских полков. На одной из дач был развернут полевой лазарет. Андрей Гаврилович рассказывал, что немцы подошли так близко, что их можно было не только слышать, но иногда и видеть, но в поселок они так и не вошли. Во время войны Татьяна Николаевна преподавала иностранные языки в сельской школе в с. Успенское Звенигородского района (теперь это Одинцовский район) Московской области.

Сестра Татьяны Николаевны, Ирина, была замужем за Александром Александровичем Угримовым, соратником и оппонентом Солженицына, автором замечательной книги воспоминаний «Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту». Книга содержит много информации о семье Волковых.

А. Угримов уехал из России с родителями на «философском пароходе» в 1922 г., жил во Франции, был награжден Военным крестом за участие в Сопротивлении и в 1948 г. возвратился в Москву, чтобы через некоторое время оказаться в ГУЛАГе. И вот его едва ли не первые впечатления.

«На вокзале нас также встретила Теха [детское прозвище Татьяны Николаевны]. Я сразу ж узнал ее, хотя это была уже седая, пожилая женщина, худая, с лицом усталым, измученным… Ганя, ее муж, из вологодских крестьян, талантливый литературовед (по Толстому, как и она), погиб от голода в лагерях… Она растит на картошке двух сыновей. Андрей кончает школу, а Ваня – младший сорванец, неслух, заводила уличных мальчишек…». И дальше:

«Проходя мимо какого-то дома возле Пречистенки, она говорит шепотом: “Не смотри туда, не поворачивай головы: вот здесь жил Даниил Андреев, его недавно арестовали, и многих его друзей. У меня дома не говори ни о чем, рядом со мной живет женщина, которая на меня доносит. Я боюсь каждого милиционера”… Приходим к ней домой, в тот самый дом, где они жили всегда, в Чистом переулке, во дворе. О, какая разруха кругом! Поднимаемся к ней – две комнатки, в одной обрушился потолок, течет с крыши; мало сказать, бедность – нищета и специфический русский, интеллигентский беспорядок, с обилием разбросанных книг, тетрадей, рукописей. Андрей уже культурный молодой человек, Ваня – дикарь; очень разные…».

Татьяна Николаевна опасалась не зря. Через некоторое время, в том же 1948 г., она была арестована – и именно по сфабрикованному «органами» делу Даниила Андреева, сына писателя Леонида Андреева, которого она знала с детства (одновременно были арестованы ее сестра Ирина – жена Угримова и их мать, 65летняя бабушка Андрея Гавриловича, Екатерина Ивановна Муравьева. Был арестован и А. Угримов). Татьяну Николаевну приговорили к 10 годам заключения в лагере особого режима и этапировали в Коми АССР, в Инту. Смерть Сталина укоротила этот срок, в 1955 г. Татьяну Николаевну освободили, а в 1956 г. реабилитировали.

В момент ареста матери (15 июня 1948 г.) Андрей Гаврилович сдавал экзамены на аттестат зрелости, оставался один экзамен. Ему пришлось прервать экзамены, и он был принудительно отправлен в Торжокский индустриальный техникум трудовых резервов (а его младший брат был помещен в детский дом в Калининградской области и определен в ремесленное училище). В официальной автобиографии А. Г. Волкова этот период описан следующим образом. «До 1948 г. учился в средней школе. В 1948 г., ввиду тяжелого материального положения, вынужден был, не окончив школы, поступить на 1й курс Торжокского индустриального техникума Министерства трудовых резервов СССР, где проучился один год».

Насколько я могу судить, все эти события были страшным шоком для 17летнего Андрея, от которого он не оправился никогда.

По истечении года учебы в техникуме, сдав заново экзамены на аттестат зрелости, Андрей Гаврилович поступил (в 1949 г.) в Московский экономико-статистический институт, который и окончил с отличием в 1953 г. Потом была работа в отделе труда и заработной платы Московского электромеханического завода, а позднее – аспирантура на кафедре демографии Московского экономико-статистического института по специальности «Демографическая статистика».

После окончания аспирантуры в 1960 г. А. Г. Волков сменил несколько мест работы, пока директор вновь созданного института с длинным названием «Научно-исследовательский институт по проектированию вычислительных цент ров и систем экономической информации ЦСУ СССР» (сокращенно – НИИ ЦСУ СССР) А. Я. Боярский, который до 1953 г. заведовал кафедрой демографии МЭСИ и знал Андрея Гавриловича еще студентом, не предложил ему возглавить созданный в этом Институте сектор демографии и трудовых ресурсов (в апреле 1965 г. преобразованный в отдел демографии, а в 1991 г. – в отделение демографии).

В 1971 г. Андрей Гаврилович защитил кандидатскую диссертацию на тему «Выборочное наблюдение населения». К этому времени он был уже настолько известен и авторитетен в профессиональной среде, что шесть членов Ученого совета МЭСИ предложили присвоить ему сразу докторскую степень. По существовавшим тогда странным правилам (может быть, они и сейчас существуют?) это было возможно, но если бы общее голосование членов Совета или последующее решение ВАКа не утвердило такое предложение, то соискатель лишался права и на получение кандидатской степени. Диссертант должен был сам сделать выбор: соглашаться ли на постановку вопроса о присуждении докторской степени или ограничиться голосованием о присуждении степени кандидата наук. Андрей Гаврилович решил не идти на риск (и, видимо, был прав), докторской диссертации он впоследствии никогда не писал и так и остался кандидатом наук.

На своем посту руководителя отдела демографии Андрей Гаврилович оставался четыре десятилетия, и здесь в полной мере раскрылись его творческие и организационные дарования. Менялись названия подразделения, Института, ведомства, к которому он относился, даже самой страны Но Андрей Гаврилович и руководимый им коллектив продолжали делать свое дело, и мне кажется, никто не делал его лучше.

Если Андрей Гаврилович создавал научный коллектив, то это был звездный коллектив: Е. Андреев, В. Белова, Г. Бондарская, Л. Дарский, А. Кваша, Г. Павлов, Р. Сифман, Б. Смулевич ну и, конечно, сам А. Волков. Автор этих строк тоже имел честь долгое время работать в отделе Волкова и, возможно, судит предвзято, но попробуйте представить себе российскую демографию последних десятилетий без названных имен – и вы поймете, что в моих словах нет большого преувеличения.

Если Андрей Гаврилович затевал серию книг – она называлась «Демографические исследования», – то это были звездные книги. Одиннадцать книг, вышедших в 1971–1979 гг., которые до сих пор не устарели, продолжают цитироваться, участвуют в сегодняшних спорах. А ведь есть еще около двух десятков «несерийных» книг, подготовленных «волковцами», с широчайшим тематическим охватом – здесь и методы демографических исследований, и методология демографического прогноза, и анализ демографических проблем семьи – книга самого А. Волкова, и демографическая история России и СССР, и история демографической науки, и многое другое – все живое, постоянно цитируемое, постепенно становящееся классикой.

Если Андрей Гаврилович задумывал ознакомить советского читателя с достижениями мировой демографической науки – затея, в те годы казавшаяся не особенно перспективной, – то появлялась еще одна звездная серия: сборники переводных статей под названием «Новое в зарубежной демографии», 17 книг за 15 лет (1968–1983), примерно 100 переводных статей, которые позволили отечественным демографам, практически не имевшим доступа к зарубежной литературе, быть в курсе новейших веяний в мировой демографии.

А. Волков начинал свою деятельность тогда, когда в СССР сама мысль о существовании демографии как самостоятельной науки казалась подозрительной. У нас эта наука, давно и прочно утвердившаяся во всем мире, была для одних слишком широкой, другим казалась слишком узкой, и для тех, и для других была недостаточно «марксистско-ленинской». Мы ведь привыкли к тому, что весь мир шел не в ногу, одни мы – в ногу, во всем искали своей особенной стати. В ту пору нужна была немалая твердость, чтобы открыто провозгласить: мы шагаем в ногу со всем миром. Сейчас значение демографии как самостоятельной научной дисциплины вряд ли кто-нибудь станет оспаривать, и, казалось бы, уже можно не вспоминать тех давних споров. Но в те годы наиболее активно и последовательно самостоятельность демографии как фундаментальной социальной науки, как суверенного субъекта в ряду других суверенных академических дисциплин отстаивали именно А. Волков и возглавляемый им коллектив.

Понимаемая таким образом демография, не теряя своего особого предмета исследования, своего собственного методологического ядра, открывает широчайшие возможности для междисциплинарных исследований. В работах Волкова и его коллег демографические методы и подходы постоянно переплетаются с историческими, социологическими, социально-психологическими, математическими, естественнонаучными, всякий раз опровергая опасения «марксистско-ленинских» критиков «узости» демографии.

А что сказать об опасениях тех, кто связывал подъем демографии с недооценкой демографической статистики? Демографическая статистика у нас и впрямь не в самом лучшем состоянии. Но именно А. Г. Волков был постоянным поборником развития и совершенствования демографической статистики, добивался, и не всегда без успеха, расширения текущей статистической информации, получаемой из актов гражданского состояния, равно как и расширения демографической составляющей переписей населения, включения в их программу вопросов о брачном состоянии, числе рожденных детей, составе семьи и домохозяйства и т. д.

Как отмечалось после смерти А. Г. Волкова в 2009 г. в некрологе от имени Федеральной службы государственной статистики, «практически вся методология демографических расчетов, используемая в настоящее время в Росстате, была разработана при участии Андрея Гавриловича.

Андрей Гаврилович Волков был одним из инициаторов издания официального статистического сборника “Демографический ежегодник России”, а в дальнейшем – неизменным членом его редакционной коллегии. Впервые сборник вышел в 1994 г., и по настоящее время он является одним из самых востребованных статистических изданий не только у российских, но и у зарубежных пользователей.

Во многом благодаря Андрею Гавриловичу Волкову в Росстате была создана Система мониторинга и прогнозирования населения Российской Федерации. Авторитет Андрея Гавриловича позволил привлечь к этой работе ведущих зарубежных демографов.

Большой вклад был внесен Андреем Гавриловичем Волковым в организацию проведения послевоенных всесоюзных переписей населения (1959, 1970, 1979, 1989 гг.) и Всероссийской переписи населения 2002 г. Его научно-методологические работы позволили при проведении переписи населения 1970 г. впервые осуществить расширенную разработку данных текущей статистики, что дало возможность провести более детальный анализ демографической ситуации, изучение особенностей демографических процессов в разных группах населения. В дальнейшем при его непосредственном участии эта работа проводилась во время переписей населения 1979 и 1989 гг., а также Микропереписи 1994 г. … Его работы практически охватывали все аспекты переписи населения, начиная от разработки программы переписей населения и кончая анализом полученных данных.

Волков А. Г. был не только ученым теоретиком, но и принимал непосредственное участие в проведении переписей населения: на всем протяжении своей деятельности он входил в состав Переписной комиссии ЦСУ СССР, Госкомстата России, Росстата, выезжал на места для оказания помощи территориальным органам государственной статистики, работал в полевых условиях переписным работником».

Впрочем, свою последнюю битву за совершенствование отечественной демографической статистики Андрей Гаврилович проиграл. В 1999 г. обстоятельства заставили его написать следующее письмо.

Мы обращаемся к высшим руководителям Российской Федерации по вопросу, имеющему чрезвычайно важное значение для повседневной практической деятельности в экономике и социальной сфере и для усиления социальной направленности экономических реформ.

С начала 1999 г. вступил в силу Федеральный закон «Об актах гражданского состояния». При его обсуждении и принятии, проходивших без участия специалистов-статистиков, из этих актов был исключен как не имеющий юридического значения ряд характеристик родившихся, умерших, вступающих в брак и разводящихся, был изменен и порядок учета. Между тем на этих данных основываются текущие оценки численности и состава населения, демографический анализ и прогнозирование.

Система информации о населении в виде регулярных его переписей и статистической обработки данных из актов гражданского состояния существует во всех развитых странах не менее 100 лет. В России она с большим трудом налаживалась многие годы, вполне устоялась и сейчас не уступает зарубежным аналогам.

Новый закон, по существу, разрушает эту систему. Он не только исключает нужные статистике записи в актах, но и снимает с ЗАГСов обязанность передавать вторые экземпляры самих актов для статистической обработки. Тем самым учет населения в России отбрасывается на уровень конца 19 века.

С введением этого закона государство и общество лишаются сведений, необходимых для разработки и реализации государственных программ социальной политики, направленных на укрепление здоровья людей, улучшение положения женщин и детей, на помощь семьям.

Субъекты Федерации и местные органы власти практически остаются без информации, характеризующей демографическую ситуацию в регионах и необходимой для ее мониторинга.

Российская демографическая статистика перестает соответствовать мировым стандартам. Страна не сможет выполнять свои обязательства по предоставлению данных о населении международным организациям.

Первая перепись населения новой России, намечавшаяся на 1999 год, уже отложена – не нашлось средств. Теперь, даже если они и будут выделены, перепись удастся провести не раньше 2001 года.

Но сокращать акты гражданского состояния не было никакой необходимости. Записи актов все равно делаются для государственной регистрации, а признаков, нужных только статистике, не так много, и запись их никогда не составляла труда.

Нас особенно беспокоит, что как отсрочка переписи, так и свертывание текущей демографической информации происходят как раз тогда, когда проблемы населения резко обострились, а число россиян уже семь лет уменьшается. Ведь разработка и реализация эффективных мер по преодолению этих кризисных явлений невозможны без детальной и достоверной статистики.

Необходимо внести поправки в закон об актах гражданского состояния и вернуть оправдавший себя порядок сбора демографических данных. Нельзя допустить, чтобы Россия вошла в 21 век, не зная, что происходит с ее населением.

Андрей Гаврилович собрал под этим письмом подписи 12 авторитетных специалистов, в том числе нескольких академиков РАН, и оно было направлено первым лицам государства. Насколько я знаю, никакой реакции на это письмо не последовало, и хотя с тех пор вопрос об исправлении положения со статистикой регулярно поднимается при всех обсуждениях демографических проблем России на всех уровнях, а власть никогда не упускает случая продемонстрировать своей озабоченности этими проблемами, Андрей Гаврилович умер, так и не дождавшись нового ремонта нашей демографической статистики, по оплошности законодателей залетевшей из двадцать первого века в девятнадцатый.

Нельзя умолчать и еще об одном направлении научных интересов А. Волкова – о восстановлении истории советской демографии и демографической статистики 19201930х годов, идет ли речь об извлечении из небытия имен незаслуженно забытых исследователей или статистиков-практиков или о реабилитации «репрессированной» переписи населения 1937 г.

А. Г. Волков был прирожденный просветитель. Он считал очень важным постоянное отстаивание «демографической грамотности» нашего общества, распространение демографических знаний. С этим, в частности, была связана его большая активность в подготовке разного рода энциклопедических изданий, рассчитанных на широкую аудиторию, в частности, двух изданий однотомного Демографического энциклопедического словаря.

Андрей Гаврилович много времени тратил на редактирование чужих работ, стараясь добиться высокого качества подготавливаемых под его редакцией или выходящих из его отдела публикаций. Некоторым авторам, встретившимся с редакторскими требованиями Волкова, он казался излишне придирчивым, избыточно скрупулезным. На самом деле, это была бескомпромиссная борьба за повышение издательской культуры, обеспечивающей надежность, научную и библиографическую выверенность каждой публикуемой статьи.

Андрей Гаврилович обладал необыкновенным человеческим обаянием, притягивавшим к нему людей, – может быть потому, что сам был бескорыстно благожелателен, как-то по-старомодному вежлив и внимателен ко всем. Люди, проявлявшие серьезный интерес к демографии, иной раз даже очень молодые, всегда могли рассчитывать на его поддержку. Но слишком мягким, «беззубым» он не был, умел настаивать на своем, иногда даже, может быть, с перебором. Окружающие его любили, чувствовали в нем что-то цельное, отсутствие «двойного дна».

В последние годы жизни здоровье этого крепкого, редко болевшего человека начало сдавать. В 2003 г. он вышел на пенсию, тогда же прекратило существование и отделение демографии НИИ статистики Госкомстата России (так в ту пору назывался институт, в котором он начал работать 40 лет назад). До 2007 г. он продолжал руководить работой демографической секции Центрального Дома ученых, участвовал в работе научных конференций. В декабре 2007 г. умерла его жена, Ксения Юрьевна, врач, с которой он прожил более 30 лет. Детей у них не было. Когда Андрей Гаврилович почувствовал, что уже не может работать, он переехал к родственникам в Санкт-Петербург. Никаких особых патологий врачи у него не обнаруживали, только так называемые «возрастные изменения». Сам он на состояние здоровья никогда не жаловался. Но с мая 2009 г. стали отказывать ноги. Андрей Гаврилович перестал совершать регулярные прогулки, а в конце июля не смог передвигаться и дома, слег. Скончался тихо, ночью 14 августа. Похоронен 17 августа 2009 г. на Павловском кладбище Санкт-Петербурга.

Андрей Гаврилович любил повторять слова, которыми французский экономист и демограф Адольф Ландри определял задачи демографической науки: «знать, понимать, оценивать, изменять». Он руководствовался этим девизом как исследователь, но не забывал о нем и отдавая массу времени научно-органи за торской, просветительской и редакционно-издательской деятельности. Она была столь активной, что порой казалось, будто Волков-организатор и просветитель оттесняет на второй план Волкова-исследователя. Да и сам он, уделяя массу времени и сил изданию, редактированию, пропаганде работ своих коллег, как-то недооценивал собственные исследования, публиковал меньше, чем мог бы, многое из сделанного им лично разбросано по разным, нередко малотиражным сборникам.

Настоящее издание – первая попытка собрать воедино наиболее ценное из научного наследия А. Г. Волкова. <…> Публикация избранных трудов А. Г. Волкова – не просто дань памяти крупного ученого. Читатель книги без труда убедится, что большинство публикуемых в ней работ и сегодня сохраняет свою ценность и актуальность. Можно не сомневаться, что книга будет востребована новыми поколениями демографов, всех тех, кого интересует наука демография и те проблемы, которые она изучает.