Время демографических перемен. Избранные статьи Вишневский Анатолий

Рис. 2. Динамика стандартизованного коэффициента смертности от болезней системы кровообращения, новообразований, болезней органов дыхания и внешних причин в России и 15 странах, входивших в ЕС до мая 2004 г.; 1970 г. = 100%

Источники:

При том, что совокупный вклад в стандартизованный коэффициент смертности причин смерти, входящих в «большую четверку», в странах ЕС15 изменился не очень сильно (рис. 1) и эти изменения не носят принципиального характера, его внутренняя структура подверглась очень сильной трансформации. Главное в этой трансформации – резкое сокращение вклада болезней системы кровообращения (с 45 % в 1980 г. до 30 % в 2011 г. у мужчин и с 48 до 31 % у женщин) при одновременном росте вклада онкологических заболеваний (с 19 % в 1970 г. до 32 % в 2012 г. у мужчин и с 18 до 30 % у женщин). По сути, вклад этих двух классов причин сравнялся, у мужчин рак даже вышел на первое место. Вклад же двух других классов причин существенно не изменился.

Применительно к России говорить о серьезной трансформации структуры причин смерти не приходится, с 1970 г. она почти не изменилась. Единственное, что можно заметить в российской части графика, это некоторое снижение вклада болезней органов дыхания. Установление контроля над причинами смерти этого класса относилось, скорее, к задачам первой эпидемиологической революции, было ее продолжением и, возможно, поэтому шло в России относительно более успешно.

В то же время обращает на себя внимание чудовищная разница в динамике смертности от внешних причин смерти (рис. 2). Если в ЕС15 за четыре десятилетия – с 1970 по 2010 г. – стандартизованный коэффициент смертности от причин этого класса сократился более чем вдвое – у мужчин на 55 %, у женщин на 60 %, – то в России он, пройдя через несколько резких колебаний, по сути, вернулся к тому же уровню, на котором находился в 1970 г.

Если в Западной Европе внешние причины смерти устойчиво находятся на четвертом месте, замыкая список «большой четверки» причин, то в России у женщин они еще в 1980е годы вышли на третье место, а у мужчин никогда и не опускались ниже третьего места, а нередко поднимались и до второго (рис. 1). И при этом совокупный стандартизованный коэффициент смертности от «большой четверки» причин смерти, как у мужчин, так и у женщин, в 1970 г. был намного выше европейского, а в дальнейшем разрыв только увеличивался (рис. 3).

Сказанного достаточно, чтобы утверждать, что, по крайней мере в рассмотренных выше странах Западной Европы, вторая эпидемиологическая революция идет весьма успешно. В России же ее пока приходится считать не состоявшейся.

Однако наш анализ следует продолжить.

Рис. 3. Стандартизованный коэффициент смертности от болезней системы кровообращения, злокачественных новообразований, болезней органов дыхания и внешних причин в 15 странах, входивших в ЕС до мая 2004 г., и в России, на 100 тыс.

Источники: База данных ВОЗ «Heal&for АЛ», Росстат.

3. Только ли кардиоваскулярная?

В современной демографической литературе выражение «вторая эпидемиологическая революция», как правило, не используется, но зато широко распространено представление о «кардиоваскулярной революции», которой отводится главное место в происходивших в последние полвека изменениях в смертности.

Казалось бы, приведенные выше графики не оставляют сомнения в том, что так оно и было, и именно снижение смертности от болезней системы кровообращения определяло всю картину изменений смертности на протяжении последних «революционных» десятилетий. Как можно видеть на примере стран ЕС15, именно резкое сокращение стандартизованного коэффициента смертности от болезней этого класса и ее доли в смертности «большой четверки» привело к общему снижению коэффициента смертности от четырех причин, взятых вместе. А так как доля большой четверки в общей смертности изменилась незначительно, то снижение смертности от болезней системы кровообращения оказало решающее влияние и на снижение стандартизованного коэффициента смертности от всех причин.

Напомним, однако, об ограничениях аналитических возможностей стандартизованного коэффициента смертности. Этот показатель – удобный инструмент для сравнения между собой разных стран или разных периодов в одной стране – все же не безупречен, в частности потому, что не позволяет судить о возрастном профиле происходящих изменений, – недостаток, который легко проиллюстрировать на примере смертности от болезней органов дыхания.

Мы видели, что стандартизованный коэффициент смертности от этого класса причин смерти, единственного из «большой четверки», демонстрировал устойчивое снижение в России, даже более быстрое, чем в странах ЕС15, и, казалось бы, это можно считать российским достижением. В самом деле, в 2011 г. стандартизованный коэффициент смертности российских женщин от болезней органов дыхания был на 33 % ниже, чем жительниц ЕС15. Однако так ли это хорошо?

Снижение смертности от болезней органов дыхания на протяжении последних 50 лет во всех развитых странах происходило за счет того, что все больше исключались смерти от этого класса причин в младших, особенно детских возрастах. На этом пути были достигнуты необыкновенные успехи, болезни органов дыхания в основном сохранили свою роль опасной угрозы только для жизни очень пожилых людей, жизнеспособность которых уже в значительной степени исчерпана. Например, средний возраст смерти от причин этого класса с 1960 по 2010 г. вырос для женщин в США на 10,2 года, во Франции – на 10,3, в Италии – на 17,4, в Японии – на 21,4 года. В России же рост составил всего 5,1 года. В результате женщины в России в 2010 г. умирали от этой причины в среднем в 68,6 года, тогда как в США – в 82,2, в Италии – в 87,5, во Франции – в 87,7, в Японии – в 89,8 года. С демографической точки зрения, умирать от этой причины в этих странах стало «выгодно», и поэтому надо как-то оценить, насколько позитивным следует считать снижение смертности от этой причины и вообще задуматься над тем, что в данном случае следует понимать под «снижением смертности». А для этого надо уйти от стандартизованного коэффициента смертности и воспользоваться какими-то другими аналитическими инструментами.

По крайней мере, один такой инструмент демографам хорошо известен уже несколько столетий. Речь идет о таблицах смертности по причинам смерти, которые позволяют рассматривать одновременно и изменения возрастного профиля смертности от каждой отдельной причины или группы причин смерти, и вероятности для новорожденного из каждой когорты родившихся – условной или реальной (на практике, конечно, чаще приходится иметь дело с условными когортами) – умереть именно от этой причины. Иными словами, показатели таких таблиц позволяют рассматривать изменения смертности по причинам смерти сразу в двух измерениях[129].

Привычное выражение «снижение смертности» весьма неточно, вероятность смерти для всех людей одинакова и всегда равна 100 %. На самом деле, когда говорят о «снижении смертности», имеется в виду просто оттеснение смертей к старшим возрастам. Но если говорить о снижении смертности от отдельных причин, ход рассуждения должен измениться. Человек может избежать смерти от данной причины, но в этом случае он умрет от какой-либо другой причины, и важно понять, от каких причин умирать предпочтительнее. У разных людей на этот вопрос могут быть разные ответы, но, с точки зрения демографии, исследующей влияние изменений в смертности на рост общей продолжительности жизни, ответ может быть только один: предпочтительнее рост общего числа умерших от тех причин, от которых умирают в среднем в более позднем возрасте.

Поскольку причины смерти конкурируют между собой, реальные изменения могут идти в двух направлениях: с одной стороны, может изменяться средний возраст смерти от каждой причины (группы причин) смерти, с другой – вероятность умереть от каждой из них.

В первом случае рост – всегда вклад в «снижение смертности», уменьшение – в ее «повышение». Во втором случае все не так однозначно. Безусловно выгодно только снижение вероятности смерти от причин с более низким средним возрастом смерти Снижение же вероятности смерти от причин с более высоким средним возрастом смерти выгодно лишь в двух случаях: либо когда такое снижение компенсируется ростом среднего возраста смерти от этой причины, так что совокупное время, прожитое умершими от нее, хотя бы немного увеличивается; либо, если этого нет, когда эта причина замещается другими с более высоким или растущим средним возрастом смерти. Как правило, происходит и то и другое, но здесь возникают сложные взаимодействия, оценить результаты которых не всегда просто.

Возьмем для примера изменения смертности мужского населения Франции за 50 лет между 1960 и 2010 гг. и попытаемся понять, в чем заключались эти изменения в терминах причин смерти.

Совокупное время, прожитое поколением, складывается из совокупного времени, прожитого умершими от каждой из причин (или групп причин) смерти. Соответственно произошедшие за 50 лет изменения можно наглядно проиллюстрировать с помощью предложенной в свое время диаграммы [Андреев, Вишневский, Шабуров 1986], представляющей распределение всего прожитого поколением времени, по времени, прожитому умирающими от крупных классов причин смерти. По горизонтальной оси на этой диаграмме откладываются вероятности для новорожденного умереть на протяжении жизни от одной из причин (P_i), по вертикальной оси – средний возраст смерти от этой причины, или, что то же самое, ожидаемая продолжительность жизни людей, которые от нее умрут (x_i). Площадь каждого выделенного цветом прямоугольника – совокупное время, прожитое всеми умершими от i-й причины, а сумма этих площадей – все совокупное время, прожитое некоторым условным поколением. Понятно, что если P_i = 1, то

На рис. 4 представлены две такие диаграммы, относящиеся к мужскому населению Франции в начале и конце периода.

Сопоставление двух графиков на рис. 4 говорит о том, что доля умирающих от болезней системы кровообращения в общей численности условной когорты сократилась с 33,1 до 26,4 %, а те, кто все же умирал от БСК, умирали позднее, средний возраст смерти от них увеличился на 9,4 года. Прямоугольник, соответствующий этой причине смерти, стал у же и выше, но в целом его площадь даже несколько уменьшилась, а значит, уменьшилась и его доля в общей закрашенной площади, так как сама эта площадь выросла. Главное же достижение заключалось в том, что успех в повышении среднего возраста смерти от болезней системы кровообращения был мощно поддержан ростом среднего возраста смерти от тех патологий, которые замещали эти болезни как причину смерти. Если не считать рака, то средний возраст смерти от всех крупных классов причин вырос больше, чем от БСК, в частности, от болезней органов дыхания и пищеварения – более чем на 12 лет, от внешних причин – почти на 15 лет. Болезни системы кровообращения потеряли свое первенство по среднему возрасту смерти, уступив его болезням органов дыхания. Что же касается рака, риск умереть от которого у мужского населения Франции сейчас выше, чем риск умереть от болезней системы кровообращения, то хотя средний возраст смерти от него увеличился меньше, чем от БСК, рост все же был очень значительным (на 8,4 года), сейчас средний возраст смерти от рака намного выше среднего возраста смерти от любого другого класса причин в 1960 г., включая и БСК, а площадь соответствующего прямоугольника на графике выросла почти вдвое и превзошла площадь прямоугольника БСК. Как это ни парадоксально, но именно рост ожидаемой продолжительности жизни умирающих от рака внес решающий вклад в общее увеличение ожидаемой продолжительности жизни условной когорты – в целом за 50 лет она выросла на 11 лет.

Взятое для примера мужское население Франции – не исключение среди развитых стран. Как у мужчин, так и у женщин изменения в распределении всего совокупного времени, проживаемого условным поколением, по совокупному времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин, в большинстве этих стран в главном шли в одном и том же направлении – и не в том, в каком они шли в России (рис. 5 и 6). При всех различиях между показанными на этих рисунках тремя европейскими странами, США и Японией в главном прослеживается сходство: сокращается доля совокупного времени, проживаемого умирающими от сердечно-сосудистых заболеваний, но увеличивается доля времени, проживаемого умирающими от рака и от «других болезней» либо, как в случае Японии, от болезней органов дыхания, а в случае США – и от «других болезней», и от болезней органов дыхания. В России же, как видим, – изменения противоположные, и, кроме того, у мужчин бросается в глаза отсутствующее в других странах заметное увеличение доли совокупного времени, прожитого умирающими от внешних причин.

Рис. 4. Распределение совокупного времени, проживаемого условным поколением, по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин. Франция, мужчины, 1960 и 2010 гг. Пунктирная линия соответствует ожидаемой продолжительности жизни для новорожденного – е(0)

Характерный для большинства развитых стран (но не для России) тренд, приведший к новой композиции времени жизни людей, умирающих от разных причин смерти, – следствие значительного увеличения среднего возраста смерти от всех крупных классов причин (табл. 1). При этом в случае сердечно-сосудистых заболеваний выигрыш в среднем возрасте смерти, как правило, отнюдь не был самым большим.

Рис. 5. Распределение совокупного времени, проживаемого условным поколением, по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин в 1960 и 2010 гг. в некоторых странах, мужчины

Рис. 6. Распределение совокупного времени, проживаемого условным поколением, по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин в 1960 и 2010 гг. в некоторых странах, женщины

Таблица 1. Прирост среднего возраста смерти в некоторых странах за 50 лет (1960–2010), годов

Если не говорить о России, о которой речь пойдет ниже, то столь значительное увеличение среднего возраста смерти от каждой крупной группы причин, а вследствие этого и от всех причин, взятых вместе, собственно, и означает осуществление предсказанной М. Террисом «второй эпидемиологической революции», пусть и не столь масштабной, как первая.

Но эта «вторая» революция едва ли сводится к «кардиоваскулярной революции», которая сегодня у всех на слуху. Поистине революционные изменения затронули всю «большую четверку», да и большинство других причин смерти, сердечно-сосудистые заболевания не демонстрируют каких-то особых, из ряда вон выходящих успехов.

4. Изменения в смертности за полвека в России и во Франции

Теперь обратимся к России, в которой, как уже отмечалось, вторая эпидемиологическая революция пока не состоялась. В чем конкретно проявляется российская стагнация и где мы несем наибольшие потери?

Сначала рассмотрим особенности изменений смертности в России за последние полстолетия.

Мы видели, какие огромные изменения в распределении времени жизни мужского поколения по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин смерти, произошли за 50 лет между 1960 и 2010 гг. во Франции. Какие-то изменения происходили и в России. Однако если во Франции эти изменения дают все основания говорить о второй эпидемиологической революции, то в России скорее, напротив, свидетельствуют о ее отсутствии.

Для начала сравним ситуацию в двух странах с помощью графиков на рис. 4 на с. 238 (Франция) и 7 (Россия).

Различия сразу бросаются в глаза. В России – практически никакого роста высоты основных столбиков при их значительном росте во Франции; расширение основания прямоугольника, соответствующего болезням системы крово обраения при сужении основания прямоугольника новообразований (во Франции – наоборот); значительное расширение низкого столбика внешних причин при том, что во Франции он стал несколько у же, но намного выше; сужение и снижение столбика «других причин» – полная противоположность тому, что наблюдалось во Франции. В итоге сумма закрашенных площадей (т. е. совокупное время, прожитое условным поколением) на российском графике не изменилась, что говорит о полной стагнации, на французском же графике значительно увеличилась, свидетельствуя о приросте средней продолжительности жизни для поколения на 11 лет.

Рис. 7. Распределение совокупного времени, проживаемого условным поколением, по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин. Россия, мужчины, 1960 и 2010 гг. Пунктирная линия соответствует ожидаемой продолжительности жизни для новорожденного – е(0)

Рис. 8. Распределение совокупного времени, проживаемого условным поколением, по времени, проживаемому умирающими от крупных классов причин. Франция, мужчины, 1960 и 2010 гг. и Россия, 2010 г. Пунктирная линия соответствует ожидаемой продолжительности жизни для новорожденного – е(0)

Нынешняя (2010 г.) российская «картинка» заметно хуже французской картинки 50летней давности (верхняя часть рис. 8 на с. 242). А уж ее сравнение с современной французской картинкой (нижняя часть того же рисунка) с очевидностью говорит о потерянных 50 годах: на фоне второй эпидемиологической революции во Франции ни о чем подобном в России говорить не приходится.

Попытаемся рассмотреть изменения, происходившие в двух странах, более подробно (табл. 2–5). Для этого также воспользуемся возможностями, предоставляемыми таблицами смертности по причинам смерти, которые содержат, в частности, данные о распределении чисел умирающих по возрасту и причинам смерти – числа d_xi (x – возраст, i – причина смерти). Это так называемые табличные числа, не зависящие от фактической возрастной структуры.

Сопоставим матрицы изменений чисел d_xi в двух странах (₂₀₁₀d_xi – ₁₉₆₀d_xi).

Таблица 2. Изменения чисел умирающих по возрастным группам и причинам смерти между 1960 и 2010 гг. (₂₀₁₀d_xi – ₁₉₆₀d_xi). Мужское население Франции, на 100 тыс. смертей

Таблица 3. Изменения чисел умирающих по возрастным группам и причинам смерти между 1960 и 2010 гг. (₂₀₁₀d_xi – ₁₉₆₀d_xi). Мужское население России, на 100 тыс. смертей

Таблица 4. Изменения чисел умирающих по возрастным группам и причинам смерти между 1960 и 2010 гг. (₂₀₁₀d_xi – ₁₉₆₀d_xi). Женское население Франции, на 100 тыс. смертей

Таблица 5. Изменения чисел умирающих по возрастным группам и причинам смерти между 1960 и 2010 гг. (₂₀₁₀d_xi – ₁₉₆₀d_xi). Женское население России, на 100 тыс. смертей

Отрицательные значения в таблицах означают уменьшение числа смертей между 1960 и 2010 гг., положительные – увеличение.

Рассмотрим вначале интересующие нас изменения в возрастном разрезе. В правом, итоговом, столбце французской таблицы для мужчин все числа, за исключением двух последних – в возрасте 80 лет и старше, – отрицательные. Это значит, что во всех возрастах до 80 лет общее число смертей сократилось: из каждых 100 тыс. смертей более 31 тыс. сдвинулись в самые старшие возрасты[130]. В российской таблице изменений мало, отрицательные числа, причем часто очень небольшие, относятся к возрастам до 20 и старше 70 лет, здесь число смертей сокращалось. Но зато оно увеличивалось, и довольно заметно, в средних возрастах – от 20 до 70 лет именно в эти возрастные группы сдвинулось почти 12 тыс. из каждых 100 тыс. смертей.

Во французской таблице для женщин в правом столбце знаком «минус» отмечены все значения до 85 лет – сдвиг смертей к старшим возрастам заметнее, чем у мужчин, за границу 85 лет сместилось более 37 тыс. из каждых 100 тыс. смертей. Российская таблица для женщин еще больше, чем мужская, характеризует долговременный застой ситуации со смертностью, изменения едва заметны, а там, где они есть, далеко не всегда благоприятны. Отрицательные значения, говорящие об уменьшении числа смертей, в правом столбце – только в возрастах до 25 лет и 65–74 года. В старшие возрасты – 75 лет и старше – сдвинулось всего (округленно) 3200 на каждые 100 тыс. смертей, из них на возрасты 85 лет и старше – менее 1300 на 100 тыс. При этом прибавилось 1850 на каждые 100 тыс. смертей в средних возрастах – от 25 до 65 лет. Вся эта картина наглядно отражена на рис. 9.

Рис. 9. Изменения табличных чисел умирающих (d_x) за 1960–2010 гг. по возрастным группам во Франции и в России, на 100 тыс. смертей

Посмотрим теперь, как табличные числа смертей изменялись в разрезе крупных классов причин смерти.

В последней, итоговой, строке французской таблицы для мужчин все числа, за исключением числа смертей от рака, – отрицательные, а все приращение числа смертей от рака пришлось на возрасты старше 65, а особенно – старше 75 лет. В последней строке российской таблицы число смертей от рака – отрицательное, причем, в противоположность Франции, их наибольшее сокращение произошло именно в самых старших возрастах. Но зато примерно на столько, на сколько во Франции увеличилось число смертей от новообразований (12 760 на 100 тыс.), в России выросло число смертей от болезней системы кровообращения (12 734 на 100 тыс.). Разница только в том, что в России почти 90 % этого прироста составили смерти в возрасте до 80 лет, в том числе 62 % – от 35 до 70 лет.

Отдельно скажем о внешних причинах смерти. У мужского населения Франции их число увеличилось только в возрастах старше 75, а особенно старше 85 лет, но в целом для всех возрастов оно сократилось. В России это число значительно выросло, причем рост шел во всех возрастных группах от 20 до 80 лет, прирост в возрастах от 20 до 45 лет был бо льшим, чем от болезней системы кровообращения.

Характер различий последних строк французской и российской таблиц для женщин примерно такой же, что и для мужчин. Несколько чаще изменения идут не в противоположном, а в одном и том же направлении, хотя масштаб изменений – разный. Например, число смертей от внешних причин у женщин выросло и в России, и во Франции, но во Франции он был значительно меньшим (см. также рис. 10).

Рис. 10. Изменения табличных чисел умирающих (d_x) за 1960–2010 гг. по крупным группам причин смерти во Франции и в России, на 100 тыс. смертей

Если коротко обобщить результаты нашего сравнительного анализа изменений смертности в двух странах, то можно сказать, что рядом с безостановочными успехами в оттеснении смерти от всех причин к старшим возрастам во Франции, которая, как мы видели, в этом отношени мало отличается от большинства развитых стран, ситуация в России на протяжении полувека выглядит беспомощным топтанием на месте.

5. В чем проигрывает Россия?

Принес ли какие-нибудь изменения к лучшему последний период российской истории – после 1991 г.? Отрицательный ответ на этот вопрос уже отчасти был дан выше при сопоставлении стандартизованных коэффициентов смертности в России и в странах ЕС15. Но в целях лучшего понимания тенденций последних десятилетий продолжим это сопоставление, обратившись к анализу эволюции возрастных моделей смертности от главных групп неинфекционных причин смерти – сердечно-сосудистых заболеваний, новообразований и внешних причин. Именно в сохраняющихся и даже увеличивающихся различиях этих моделей в странах ЕС15 и в России – ключ к пониманию нашего отставания.

Начнем с главной причины потерь в России и (по крайней мере, до недавнего времени) в ЕС15 – болезней системы кровообращения.

В России у мужчин число смертей от этой причины начинает быстро нарастать уже после достижения 25летнего возраста, основная масса умирающих от этих причин концентрируется в возрастах до 70–75 лет, после чего их доля даже сокращается (рис. 11). В странах Западной Европы рост начинается позднее (российские показатели, фиксируемые в 25 лет, там не достигаются и к 40 годам), кривые поднимаются гораздо менее круто, но зато этот подъем длится до самых поздних возрастов, так что пик умерших от болезней системы кровообращения приходится не на 70–75 лет, как в России, а ближе к 90 годам. У женщин возрастное распределение смертей от болезней системы кровообращения больше похоже на западноевропейское, но все же тоже сильно сдвинуто в сторону более молодых возрастов.

Рис. 11. Возрастное распределение табличных чисел умирающих (d_x) от болезней системы кровообращения

Несколько иначе выглядит возрастное распределение умирающих от онкологических заболеваний (рис. 12). Пик числа умерших в России и в этом случае достигается ранее, чем в странах ЕС15. Но возраст начала роста и крутизна кривых до достижения 60–65 лет в России и в странах ЕС15 примерно одинаковы. В старших возрастах российские и западноевропейские кривые сильно расходятся, но все же в целом потери от рака различаются намного меньше, чем от сердечно-сосудистых заболеваний.

Но где различия особенно разительны, так это в возрастном распределении смертей от внешних причин (рис. 13).

Здесь отличия России от стран ЕС15 исключительно велики, особенно у мужчин. Создается впечатление, что Россия и западноевропейские страны относятся к разным цивилизациям. Смертность взрослых мужчин от внешних причин смерти выше, чем в сравниваемых странах, в разы. Соответственно и потери от этого вида смертности чрезвычайно велики.

Рис. 12. Возрастное распределение табличных чисел умирающих (d_x) от новообразований

Рис. 13. Возрастное распределение табличных чисел умирающих (d_x) от внешних причин

Рисунки 11–13 позволяют также судить и об изменениях возрастного распределения чисел умирающих за два десятилетия – между 1990 и 2010 гг. Кривые для стран ЕС15 демонстрируют более или менее выраженную тенденцию сдвигаться вниз и вправо, «прогибаясь» в сторону правого нижнего угла графика. При сравнении кривых 1990 и 2010 гг. ясно видно, что правый конец кривых 2010 г. все увереннее устремляется вверх, свидетельствуя о смещении все большего числа смертей от каждого из рассматриваемых классов причин к самым старшим возрастам. Особенно ярко перемены заметны у мужчин – прежде всего в возрастном распределении смертей от рака, где принципиально изменилось направление движения кривой в старших возрастах, хотя достаточно серьезные подвижки произошли и в распределении мужских смертей от болезней системы кровообращения и внешних причин. У женщин тенденция та же, но выражена слабее, возможно потому, что подобные сдвиги произошли у них раньше, еще до 2010 г.

6. «Избыточная смертность» и ее распределение по возрастно-причинным группам

Подобно тому, как это уже было сделано выше при сравнении изменений смертности по причинам смерти в России и Франции за 50 лет, можно подробнее рассмотреть и текущие различия в смертности между Россией и странами ЕС15 с помощью матриц различий, или «диагностических таб лиц»[131], позволяющих сравнивать распределение всех смертей по возрасту и причинам смерти (чисел d_xi), и выделить «возрастно-причинные группы риска» для населения России, указав для каждой из них избыточное, по сравнению с ЕС15, число смертей в возрасте х от причины i (d_xi^R – d_xi^E^U-15).

Ограничимся возрастом 70 лет и рассмотрим в качестве преждевременных российских потерь только избыточные, по сравнению с западноевропейскими странами (ЕС15), смерти до достижения этого возрастного рубежа. Наш анализ будет заключаться в оценке вклада в общую величину таких потерь каждого класса причин по пятилетним возрастным группам и выявлении основных «возрастно-причинных групп», ответственных за эти потери.

В табл. 6 и 7 приведены избыточные числа смертей для всех выделенных в таблицах возрастно-причинных групп для мужчин и для женщин в условиях смертности 2010 г.

Цифра в правом нижнем углу таблиц показывает, что в 2010 г. в России, по сравнению со странами ЕС15, из каждых 100 тыс. мужских смертей во всех возрастах более 46 тыс., а из каждых 100 тыс. женских смертей более 21 тыс. можно было считать избыточными, в ЕС15 они наступили бы уже после достижения 70 лет. Итоговые строки таблиц показывают, что порядка 80 % всех избыточных смертей (79,9 % у мужчин и 80,6 % у женщин) обусловлены двумя классами причин смерти: болезнями системы кровообращения и внешними причинами. В целом, конечно, первенствуют болезни системы кровообращения, но до достижения возраста 50 лет у мужчин и 45 лет у женщин это не так. До указанных возрастов главный источник нашей избыточной смертности – внешние причины смерти. Вклад всех остальных причин смерти значительно меньше.

Таблица 6. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) мужских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. мужчин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 2010 г.

Таблица 7. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) женских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. женщин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 2010 г.

Подобные «диагностические таблицы» были составлены и для 1990 и 2000 гг. (см. приложение). Обобщенная картина отставания России от стран ЕС15 вследствие различий в смертности от разных причин смерти на три даты (1990, 2000, 2010 гг.) представлена на рис. 14. На графике ясно виден как общий рост этого отставания, так и непозволительно высокий вклад в это отставание внешних причин смерти, у мужчин он все время почти конкурируют с болезнями системы кровообращения.

Рис. 14. Избыточные табличные числа умерших т различных причин (d_i) в возрасте до 70 лет на 100 тыс. умерших во всех возрастах в России по сравнению со средними значениями для стран ЕС15, 1990, 2000 и 2010 гг.

7. Причины смерти и ожидаемая продолжительность жизни

Избыточная, по сравнению со странами ЕС15, смертность от некоторых важнейших причин смерти в относительно молодых возрастах предопределяет значительное отставание России от этих стран по ожидаемой продолжительности жизни. В 2010 г. разница составляла для мужчин 15,4 года, для женщин – 8,9 года, ее декомпозиция по методу Андреева [Андреев 1982] позволяет судить о вкладе в наше отставание крупных классов причин смерти (рис. 15 и 16).

Как и следовало ожидать, главный вклад в российское отставание от ЕС15 и у мужчин, и у женщин вносят все те же два класса причин – болезни системы кровообращения и внешние причины смерти. Более высокая смертность от этих двух классов причин на 77 % обусловливает российское отставание по продолжительности жизни мужчин и еще больше – на 89 % – для женщин. При этом, если рассматривать различия в смертности на всей возрастной шкале, то вклад болезней системы кровообращения существенно выше, чем внешних причин. Но если ограничиться только возрастами до 70 лет (рис. 16 и табл. 8), то преобладание болезней системы кровообращения становится гораздо менее выраженным. Это особенно заметно у мужчин: вклад смертности от внешних причин в общее отставание от ЕС15 приближается к вкладу болезней системы кровообращения (25,9 и 50,9 % для всех возрастов, но 31,2 и 38,6 % в возрасте до 70 лет).

Рис. 15. Общие потери в ожидаемой продолжительности жизни в России по сравнению со странами ЕС15 в результате различий в смертности от крупных классов причин смерти, 2010 г., лет

Рис. 16. Потери в ожидаемой продолжительности жизни в России в возрасте до 70 лет по сравнению со странами ЕС15 в результате различий в смертности от крупных классов причин смерти, 2010 г., лет

Таблица 8. Вклад более высокой смертности от болезней системы кровообращения и внешних причин смерти в общее отставание России от ЕС15 по ожидаемой продолжительности жизни, 2010 г., %

Заключение

Первая половина XX столетия в развитых странах ознаменовалась небывалым ростом ожидаемой продолжительности жизни. Несмотря на потрясения двух мировых войн, послевоенную разруху, экономические и социальные кризисы, продолжительность жизни в европейских странах, по которым имеются данные начиная с 1900 г., между началом века и 1960 г. этот показатель и у мужчин, и у женщин вырос на 20–25 лет, иногда и больше (табл. 9). В России продолжительность жизни за это время удвоилась. Подобные перемены после тысячелетий стагнации продолжительности жизни человека даже в самых передовых странах своего времени иначе как революционными не назовешь.

Таблица 9. Прирост ожидаемой продолжительности жизни при рождении в некоторых странах, лет

На фоне этого скачка прирост продолжительности жизни в тех же странах за последующие полстолетия – между 1960 и 2010 гг., – в лучшем случае на 10–12 лет, который ассоциируется со второй эпидемиологической революцией, выглядит не особенно большим. Но даже если использовать слово «революция» лишь как метафору и иметь в виду, что речь идет о продолжении начавшегося ранее движения, достижения последних 50 лет представляются весьма существенными. Они тем более значительны, что в 1950–1960е годы прирост продолжительности жизни во многих развитых странах замедлился, а то и вовсе приостановился, и тогда могло казаться, что возможности дальнейшего снижения смертности исчерпаны. Эти опасения не подтвердились. Вторая эпидемиологическая революция – пусть и не такого масштаба, как первая, – стала реальностью в большинстве промышленно развитых, урбанизированных стран.

Россия же, к сожалению, наблюдает эту революцию со стороны, не принимая в ней никакого участия. Вопрос о том, почему это происходит, выходит за рамки настоящей статьи. Нашей задачей было показать, в чем именно отставание России проявляется в терминах причин смерти – это необходимо понять, потому что без такого понимания нельзя выявить главные болевые точки и определить приоритеты стратегии борьбы за снижение смертности.

Наш анализ показывает, что в России все еще сохраняется структура причин смерти кануна второй эпидемиологической революции – если и не во всех деталях, вникнуть в которые в рамках одной статьи невозможно, то в главных чертах. Не будет большим преувеличением утверждать, что преодоление отставания России от стран, уверенно идущих по пути этой революции, упирается прежде всего в нашу неспособность решить две ключевые проблемы: добиться значительного оттеснения к более поздним возрастам смертности от сердечнососудистых заболеваний и резко ограничить роль внешних причин смерти.

Литература

Андреев Е. М. (1982). Метод компонент в анализе продолжительности жизни // Вестн. статистики. № 9. С. 42–47.

Андреев Е. М., Вишневский А. Г., Шабуров К. Ю. (1986). Продолжительность жизни и причины смерти // Демограф. процессы и их закономерности / под ред. А. Г. Волкова. М.: Мысль. С. 110–130.

Вишневский А. (2014). Демографическая революция меняет репродуктивную стратегию вида Homo sapiens // Демограф. обозрение. № 1. С. 6–33.

Вишневский А. (2009). Незавершенная демографическая модернизация в России // СПЕРО. № 10. С. 55–82.

Вишневский А., Школьников В. (1997). Смертность в России: главные группы риска и прио ритеты действия. М.: Науч. докл. Моск. центра Карнеги. Вып. 19.

Вишневский А., Школьников В., Васин С. (1991). Эпидемиологический переход и причины смерти в СССР // Экономика и мат. методы. Т. 27. Вып. 6. С. 1013–1021.

Демографическая модернизация России, 1900–2000 / под ред. А. Г. Вишневского. М.: Новое изд-во, 2006.

Омран А. (1977). Эпидемиологический аспект теории естественного движения населения // Проблемы народонаселения. О демограф. проблемах стран Запада / под ред. Д. И. Валентея, А. П. Судоплатова. М.: Прогресс. С. 57–91.

Семенова В. Г. (2005). Обратный эпидемиологический переход в России. М.: ЦСП.

De Flora S., Quaglia A., Bennicelli C., Vercelli M. (2005). The Epidemiological Revolution of the 20^th Century // The FASEB J. Vol. 19. P. 892–897.

Editorials. The Epidemiologic Revolution // American J. of Public Health. 1972. Vol. 62. No. 11. P. 1439–1441.

Frenk J., Bobadilla J. L., Stern C., Frejka T., Lozano L. (1991). Elements for a Theory of the Health Transition // Health Transition Rev. Vol. 1. No. 1. P. 21–38.

HMD (The Human Mortality Database).

Mesle F., Vallin J. (2002).La transition sanitaire: tendances et perspectives // Demographie: analyse et synthse / sous la dir. de G. Caselli, J. Vallin, G. Wunsch. INRD. Vol. III. Chap. 57. P. 439–461.

col1_0, Lopez A.D. (eds). (1996). The Global Burden of Disease. A Comprehensive Assessment of Mortality and Disability from Diseases, Injuries, and Risk Factors in 1990 and Projected to 2020. Summary.

Olshansky S. J., Ault A. B. (1986). The Fourth Stage of the Epidemiologic Transition: The Age of Delayed Degenerative Diseases // The Milbank Quart. Vol. 64. No. 3. P. 355–391.

Omran A. R. (1971). The Epidemiologic Transition: A Theory of the Epidemiology of Population Change // The Milbank Memorial Fund Quart. Vol. 49. No. 4. Pt. 1. P. 509–538.

Omran A. R. (1998). The Epidemiologic Transition Theory Revisited Thirty Years Later // World Health Statistics Quart. Vl. 51. No. 2–4. P. 99–119.

Terris M. (1976). The Epidemiologic Revolution, National Health Insurance and the Role of Health Departments // American J. of Public Health. Dec. Vol. 66. No. 12. P. 1155– 116 4.

Vishnevsky A., Shkolnikov V., Vassin S. (1991). Epidemiological Transition and Regional Contrasts // Genus. Vol. XVLII. No. 3–4. P. 79–100.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Таблица П-1. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) мужских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. мужчин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 1990 г.

Таблица П-2. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) женских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. женщин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 1990 г.

Таблица П-3. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) мужских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. мужчин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 2000 г.

Таблица П-4. Избыточные табличные числа (d_xi^R – d_xi^E^U-15) женских смертей в возрасте до 70 лет в России, по сравнению с ЕC-15, на 100 тыс. женщин, умирающих во всех возрастах и от всех причин, 2000 г.

Семья в поиске[132]

«…Семья эволюирует, и потому прежняя форма распадается. Отношения полов ищут новой формы, и старая форма разлагается. Какая будет новая форма, нельзя знать, хотя многое намечается. Может быть большое количество людей, держащихся целомудрия; могут быть браки временными и после рождения детей прекращаться, так что оба супруга после родов детей расходятся и остаются целомудренными; могут дети быть воспитываемы обществом. Нельзя предвидеть новые формы. Но несомненно то, что старая разлагается…»[133].

Эти слова Толстого интересны сами по себе, но, может быть, еще более интересны тем, когда они были сказаны, когда с определенностью отметил он то, на что и сегодня еще не у всех открылись глаза. Какая будет новая форма, нельзя знать, но возврата назад не будет. А многим хочется именно возврата назад.

«Божественный порядок»

270 лет тому назад, в 1741 г., увидела свет книга немецкого лютеранского пастора Иоганна Петера Зюссмильха под названием «Божественный порядок в изменениях рода человеческого, подтверждаемый его рождениями, смертями и размножением»[134]. Наблюдая за изменениями населения, Зюссмильх видел в них доказательство Божественной мудрости, обеспечивающей выполнение библейской заповеди «Плодитесь и размножайтесь!», он сформулировал шесть правил, предписываемых Божественной мудростью. Первые два из них гласят: 1) Бог заботится о равновесии смертности и рождаемости. «Божественный порядок» требует населения, но не перенаселения; 2) Бог управляет смертями таким образом, что продолжительность жизни оказывается достаточной для продолжения рода[135].

Одним из главных проявлений «Божественного порядка» в прошлом было чрезвычайно медленное размножение населения Земли, позволявшее поддерживать равновесие между числом людей и количеством средств существования в условиях застойной аграрной экономики. К концу XVIII в. – века Зюссмильха – население планеты не достигло еще 1 млрд человек – таков был итог размножения людей на Земле за несколько десятков тысячелетий. Это означает, что каждое следующее поколение по численности почти не отличалось от предыдущего, т. е. что на смену каждой «средней» родительской паре приходило чуть-чуть больше, чем два ребенка, да и то далеко не всегда, потому что были периоды сокращения численности населения или стагнации. Например, по имеющимся оценкам, население Европы в начале I тыс. н. э. (без территории бывшего СССР) насчитывало 31 млн человек, в 500 г. н. э. – 30 млн, в 1000 г. – 30 млн (по другой оценке – для Европы до Урала – в начале нашей эры – 31 млн, в 1000 г. – 36 млн)[136]. Иными словами, население Европы тысячу лет не росло.

Миф многодетности

Медленный рост населения, иногда чередующийся с его сокращением, говорит о массовой малодетности супружеских пар, что, конечно, противоречит ни на чем не основанному мифу о многодетности традиционной семьи. Существует глубоко укоренившееся, но не имеющее ничего общего с действительностью убеждение, что в прошлом у всех народов, в том числе и в России, преобладали или, во всяком случае, были широко распространены многодетные родители. Это убеждение – результат подмены понятий, когда число детей отождествляется с числом рождений без учета смертности. Но смертность вносила очень большие коррективы в фактическое число детей. «Коль много есть столь несчастливых родителей, кои до 10 и 15 детей родили, а в живых ни единого не осталось?»[137] – писал Ломоносов, современник Зюссмильха.

Конечно, бывали и многодетные семьи, у того же Зюссмильха родилось 10 детей, из которых выжило 9. Но он-то сам считал это благословением божиим, которое достается далеко не всем. «Можно считать правилом, – писал он, – что половина всех родившихся не достигают четырех лет, а двое из трех не доживают до 11летнего возраста, или что только треть всех родившихся живет больше 10 лет… <…> Бог, и в этом тоже, дает нам понять, что он Бог незримый, но справедливый и мудрый, который в большинстве семей, как кажется, по крайней мере, когда речь идет о смерти детей, отступает от этого правила, что не мешает ему, когда речь идет о целом, применять его с мудростью… Опыт говорит нам, что есть немало родителей, кои сохраняют в живых всех своих детей, что из десяти или большего их числа нередко умирают лишь немногие. Но зато у других родителей погибают все дети, и родители остаются ни с чем»[138].

«Божественный порядок», как его понимал Зюссмильх, и приводил к тому, что на статистическом уровне и в Европе, и в России многодетность, как и сейчас, была относительно редким исключением, среднее же число детей в семье если и отличалось от того, какое наблюдается сейчас в европейских странах, то ненамного. Этот вопрос изучался историками-демографами во многих странах, полученные результаты не оставляют места для разночтений.

Падение смертности и конец «Божественного порядка»

Парадокс истории заключается в том, что трактат Зюссмильха появился тогда, когда описанный им тысячелетний «Божественный порядок» доживал свои последние дни. Стремительно надвигались события, которые резко нарушили сложившуюся систему равновесий и потребовали установление иного равновесного порядка. Наступала новая эпоха, которая требовала новых правил игы, новой культурной регламентации, новых традиций.

Центральную роль сыграло резкое снижение смертности. Высокая смертность была частью «Божественного порядка», одним из краеугольных камней, на которых выстраивалось все здание традиционных культурных норм, религиозных и нравственных предписаний, регулировавших демографическое поведение людей. В частности, она диктовала повсеместное конвергентное развитие тех принципов социальной жизни, которые затрагивали производство и выхаживание потомства и обеспечивали непрерывность поколений. При всем многообразии культурных форм и норм в этой области, все они покоились на общем основании. В организации семейной жизни, матримониальных правилах, семейных ролях мужчины и женщины и т. п. могли быть немалые различия, но некоторые базовые нормы, принятые во всех крупных культурно-религиозных системах, были одинаковыми. Брак должен был быть почти всеобщим и пожизненным, в женщине видели, в первую очередь, продолжательницу рода, большое число детей рассматривалось как благословение божье, всякое вмешательство в процесс прокреации осуждалось и т. д. Если бы все эти нормы не охранялись культурой и не соблюдались, в условиях высокой смертности человечество вымерло бы.

Стремительное снижение смертности привело к тому, что многие из этих норм утратили смысл, начались их эрозия, поиск новых форм организации частной жизни людей и их культурной оболочки, больше соответствующих новым историческим условиям, которые включают и резко снизившийся уровень смертности.

Снижение рождаемости

Первым принципиальным изменением стало снижение рождаемости, еще в XIX столетии казавшееся странной особенностью Франции, в начале XX в. охватившее все страны западной культуры, а позднее распространившееся на весь мир. Будучи реакцией на всеобщее снижение смертности, снижение рождаемости особенно ясно демонстрирует универсальный характер происходящих перемен.

Традиционная высокая рождаемость была столь же неотъемлемой частью «Божественного порядка», как и высокая смертность, которая, собственно, и задавала главные правила семейной жизни. Производство потомства было одним из важнейших приоритетов «семейного труда», задачей брака, решавшейся только после многих лет совместной жизни, потому что смерть постоянно сводила на нет усилия по рождению и воспитанию детей. Традиционные условия жизни не оставляли места для свободы прокреативного выбора, попытки тем или иным способом намеренно ограничить число рождений всегда были маргинальными формами поведения, морально предосудительными, а часто и сурово каравшимися законом.

Изменение «Божественного порядка» в одном звене – исчезновение высокой смертности – необратимо нарушает сложившееся равновесие и влечет за собой цепочку других изменений, без которых восстановление равновесия невозможно. Сохранение традиционно высокой рождаемости при резко снизившейся смертности не просто не нужно, оно становится опасным, порождая массовую многодетность и стремительный рост населения, что вступает в противоречие с экономическими и прочими возможностями отдельных семей, целых государств, в конечном счете – всего Человечества.

В европейских странах эту опасность прежде всего почувствовала семья. Постепенно нараставшее и резко ускорившееся с конца XVIII в. снижение смертности при сохранении высокой рождаемости превращало многодетность из редкого и исключительного феномена во все более массовое явление, что порождало множество непривычных проблем – дробление наследств, недостаток земельных наделов, невозможность прокормить семью и т. п. – и заставляло семьи искать пути возврата к прежнему равновесию, т. е. к прежней малодетности. Поначалу это осознали семьи, принадлежавшие к верхним слоям европейского общества – аристократии и буржуазии. Историки установили, что уже во второй половине XVII в. число рождений в семьях европейской аристократии заметно сокращается за счет того, что женщины прекращают рожать детей во все более молодом возрасте: средний возраст при рождении последнего ребенка опускается до 31,2 года, а во второй половине XVIII в. – до 25,1 года[139]. А в семьях женевской буржуазии сдвиг произошел позднее, однако уже в первой половине XVIII в. средний возраст при рождении последнего ребенка и у них опустился до 31,5 года, а число рождений снизилось с 5,9 в конце XVII в. до 3,5 (первая половина XVIII в.)[140]. Но постепенно озабоченность непосильной многодетностью распространилась на крестьянское и городское население. Не случайно основателем неомальтузианского движения, имевшего целью снижение рождаемости в браке, стал Фрэнсис Плейс, английский рабочий активист, отец 15 детей.

К концу XIX в. опасения в отношении многодетности докатились и до России. Вот размышления на эту тему Долли Облонской – персонажа «Анны Карениной» Л. Толстого. «И все это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети… Так что и вывести-то детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением. Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их. В самом лучшем случае они только не будут негодяи. Вот все, чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений, трудов… Загублена вся жизнь!» При этом Долли еще не приемлет никаких методов ограничения числа рождений, и у нее на лице появляется «выражение гадливости», когда Анна Каренина передает ей слова врача о том, как это можно сделать. «Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было только по одному и по два ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну. Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче доргой, но теперь, узнав, что это возможно, она ужаснулась».

Вопросы, которые ставила перед собой Долли Облонская, давно задавали себе в более или менее явном виде миллионы европейских семей, вынужденных искать ответы на новую ситуацию, вызванную снижением смертности и выживанием в каждой семье все большего числа детей. И все эти ответы сводились, в конечном счете, к одному: к намеренному ограничению числа детей, известному и прежде, но только как маргинальная, культурно неприемлемая или количественно ограниченная (монашеский целибат) практика.

Теперь же проблема ограничения деторождения становится перед всеми, и какими бы способами ни достигалась эта цель – откладыванием браков или пожизненным безбрачием, детоубийством, искусственным абортом, применением противозачаточных средств, – все эти способы вступают в противоречие с традиционными установками на высокую рождаемость. В новых условиях все попытки сохранить прежние традиционные культурные нормы прокреативного поведения оказываются несостоятельными, и эти нормы быстро отмирают.

Проблема прокреативного выбора

В европейских странах – пионерах поиска нового демографического равновесия – этот поиск велся стихийно, опробовались различные способы его достижения, но в любом случае они ставили под сомнение главную традиционную норму – культурный запрет на свободу прокреативного выбора, т. е. на регулирование родителями числа и сроков рождения детей. Со снижением смертности сохранение этого запрета не просто утрачивает смысл, оно вступает в непреодолимое противоречие с требованиями времени. Этот запрет подвергается постепенной эрозии и, в конце концов, совершенно исчезает. Теперь за каждым человеком и за каждой супружеской парой признаётся право самим решать, иметь ли им детей и сколько, выбирать сроки появления детей на свет. На первый план выходит вопрос о способах реализации таких решений, который, в конечном счете, решается в пользу так называемого «планировани семьи» с помощью противозачаточных средств. Всеобщий запрет на намеренное предотвращение зачатия сменяется его всеобщим распространением, которое становится культурно приемлемым и даже рекомендуемым, хотя долгое время параллельно используются и другие, более архаичные методы регулирования численности потомства.

Снижение рождаемости, будучи количественным ответом на снижение смертности, способом восстановления нарушенного тысячелетнего равновесия, потребовало огромных культурных инноваций. К их числу относится, конечно, описанный только что переход к планированию семьи, внедрение контрацепции, в том числе и ее современных методов, в повседневную практику большинства семей. В последнее время все больше внимания привлекают так называемые «вспомогательные репродуктивные технологии» (ВРТ), также оказывающие влияние на прокреативное поведение женщин и супружеских пар. Однако за этими инновациями, которые все же могут казаться чисто «технологическими», стоят более глубокие сдвиги: исчезновение закрепленной всеми предшествовавшими крупными культурно-нормативными системами слитности сексуального, матримониального и прокреативного поведения, автономизация каждого из них.

Эти сдвиги – часть цепной реакции, запущенной снижением смертности, они неизбежны. Но, коль скоро они происходят, они ставят под вопрос всю охранявшуюся тысячелетней традицией культурно-нормативную регламентацию в сфере семейной жизни, ибо влекут за собой многообразные изменения, затрагивающие отношения полов, формы брака и семьи, внутрисемейные отношения, половую и семейную мораль, положение женщины и ребенка в семье и обществе и многое другое.

Культурно-нормативная регламентация поведения человека в этой исторически совершенно новой ситуации еще только должна сложиться. Сейчас сотни миллионов людей находятся в поиске форм организации своей личной жизни, адекватных новым условиям, статистика фиксирует многие, хотя, вероятно, далеко не все проявления этого коллективного поиска.

Неизбежность перемен

Все эти проявления были бы невозможны, если бы сохранялась традиционная высокая смертность и женщина, супружеская пара должны были бы по-прежнему всю жизнь заботиться о воспроизводстве потомства, чтобы хоть кто-то из рожденных ими детей мог уцелеть и продолжить род. Но перемены стали неизбежными, когда, в интересах поддержания прежнего равновесия в условиях низкой смертности, прокреативное поведение должно было обособиться от сексуального, и рождение ребенка перестало быть неконтролируемым последствием полового акта. Если бы этого не произошло, ничем не ограничиваемая рождаемость привела бы к такому стремительному умножению человечества, на фоне которого даже нынешний демографический взрыв в развивающихся странах, теперь уже более или менее близкий к завершению, показался бы детской забавой. Последствия были бы катастрофическими и, в конечном счете, обернулись бы небывалым подъемом смертности, который, в лучшем случае, вполне традиционным способом, с помощью четырех всадников Апокалипсиса, вернул бы человечество к прежнему равновесию, а в худшем – вообще положил бы предел существованию человеческой цивилизации.

Поиск ведется во всех направлениях, опробуются самые разные варианты адаптации к новым демографическим и социальным реалиям. В странах европейской культуры статистика и исследования повсеместно фиксируют все более частое и раннее добрачное начало половых отношений; более раннее отделение детей от родительской семьи; более позднее вступление в брак или устойчивое партнерство; более позднее рождение первого ребенка; убывающее число зарегистрированных браков и рост числа свободных союзов и других «нестандартных» форм совместной жизни; ослабление прочности брака и увеличение числа разводов, неполных семей; огромную долю детей, рожденных вне зарегистрированного брака; растущее число детей, которые как бы принадлежат сразу нескольким семьям, потому что развод родителей и их вступление в новые браки уже не считается катастрофой, и дети сохраняют связь с обоими родителями; отделение биологического родительства от социального и размывание понятия родительства. Все более либеральными становятся семейные нравы, все более гибкой – семейная мораль, за эмансипацией женщины идет своеобразная эмансипация от семьи детей и пожилых, все больше ослабевает межпоколенческая семейная солидарность, уступая место социальной солидарности.

«Второй демографический переход»

Изменения постепенно накапливаются и в постиндустриальных обществах зашли уже так далеко, что дали основание говорить о совокупности этих изменений как об особом, «втором» демографическом переходе[141]. Существует множество попыток понять детерминанты этого перехода, исходя из экономических, социальных или культурных соображений, связать его с падением нравов, секуляризацией и ослаблением влияния религии, изменением экономической полезности детей, ростом индивидуализма, стремлением людей к самореализации и распространением «постматериалистических ценностей» и т. д. По сути, все эти попытки сводятся к тому, чтобы объяснить, почему теперь люди трассируют свои индивидуальные жизненные траектории не так, как прежде. Но в общих чертах ответ и так ясен: потому что отпали прежние жесткие социальные (едва ли не в наибольшей степени обусловленные демографическими соображениями) требования к таким траекториям.

Демографические изменения первичны по отношению ко многим экономическим и культурным переменам, а не вытекают из них. Рождаемость снизилась не потому, что женщины стали учиться, работать за зарплату, стремиться к самореализации, использовать современные противозачаточные средства и отказываться связать свою жизнь навеки с непроверенным партнером. Напротив, все это стало возможным благодаря тому, что отпала прежняя необходимость в непрерывном рождении детей, огромная доля которых не выживала. Исполнение «демографического долга» теперь требует от человека затраты гораздо меньшего времени и сил, резко расширилась область индивидуальной свободы, не ограниченной объективными демографическими требованиями, и перед каждым открылись возможности выбора индивидуального жизненного пути, каких не существовало никогда прежде.

Плюрализм жизненных путей и конфликт внутри культуры

Отношение общества к этим поискам далеко не однозначно, ибо и здесь возникает обычный в подобных случаях конфликт внутри культуры (вначале европейской, а затем и всей мировой). С одной стороны, отстаиваются «традиционные семейные ценности», с другой – в процессе адаптационных изменений, учитывающих новые демографические реалии, формируются новые стереотипы массового поведения и появляются новые совсем не традиционные культурные парадигмы, допускающие гораздо более богатое, чем прежде, разнообразие культурно санкционированных индивидуальных вариантов жизненного пути человека, организации семейной жизни, отношения полов, воспитания детей.

В общественных дебатах, как всегда, громко звучат голоса разного рода ортодоксальных консерваторов, которые твердо знают «как надо»: никаких перемен, все должно быть так, как было всегда! Противоположную позицию занимают утопические «футурологи», готовые отказаться от всего, что верно служило человечеству на протяжении его истории (хорошая иллюстрация этой позиции – футурологическая идея превращения материнства в особую профессию, с тем чтобы женщины, не входящие в число профессиональных матерей, могли оставаться бездетными). Однако все эти голоса оказываются слишком слабыми на фоне тектонических сдвигов, которые демонстрирует массовая практика сотен миллионов, в то и миллиардов людей на протяжении вот уже нескольких поколений.

Не имея реальной возможности остановить ускоряющиеся и, видимо, неизбежные перемены, государство на уровне законодательства и правоприменительной практики, церковь, общественное мнение везде вынуждены реагировать на новую, не вполне ясную ситуацию и как-то приспосабливаться к ней, порой игнорируя прочно укоренившиеся культурные табу.

В качестве крайнего примера такой реакции можно привести легализацию начиная с 1989 г. в ряде европейских (Дания, Норвегия, Швеция, Исландия, Нидерланды, Бельгия, Франция, Германия, Финляндия, Люксембург, Великобритания, Испания, Швейцария, Чехия, Словения, Венгрия, Хорватия, Австрия) и неевропейских (Канада, ЮАР, Израиле, Новая Зеландия и Австралия) стран однополых сожительств. В некоторых странах такие сожительства, хотя и вводятся в рамки закона, не приравниваются к браку. Так, согласно принятому во Франции в 1999 г. закону о Гражданском пакте солидарности (Pacte Civil de Solidarite, PACS), этот Пакт представляет собой «контракт, заключенный между двумя совершеннолетними физическими лицами разного или одного пола с целью организации совместной жизни»[142], но попытка зарегистрировать однополое сожительство как брак была отклонена французским судом[143]. Есть, однако, страны, в которых однополые сожительства могут быть зарегистрированы как брак (Нидерланды, Бельгия, Испания, Канада, ЮАР, Норвегия, Швеция, Португалия, Исландия, Аргентина, некоторые штаты США).

В любом случае легализация однополых союзов свидетельствует об огромных изменениях в культурных нормах. Сексуальные отношения между людьми одного пола – не новость, однако, как правило, они не получали культурной санкции, часто резко осуждались и преследовались законом. В европейской культуре нового времени отношение к ним было резко отрицательным, само упоминание о них еще сравнительно недавно было табуировано.

Признание однополых сожительств общественным мнением и даже законом противоречит традиционной европейской морали, европейским культурным установкам, и у него есть достаточно много противников. Однако, по-видимому, такое признание связано с более общими изменениями, характерными для «второго демографического перехода».

Новое законодательство отражает растущее осознание однополых сожительств как элемента более сложной, нежели традиционная, системы организации частной жизни людей, допускающей множество альтернативных вариантов и требующей более сложных и дифференцированных норм культурной регламентации. Тем не менее даже и получившие ограниченную культурную санкцию однополые сожительства остаются все же маргинальным феноменом, будущее которого не вполне ясно. Пока они не вышли за пределы «западного» мира, да и внутри него они признаны далеко не везде. Они приведены здесь в качестве примера, чтобы, обострив постановку вопроса, сделать более ясным сам вопрос: как общество, его институты, его культура могут и должны реагировать на новую ситуацию, сделавшую объективно возможными огромный рост свободы индивидуального выбора в семейной сфере и гораздо большее, чем прежде, разнообразие индивидуальных вариантов жизненного пути.

Перемены происходят быстро и не всегда однонаправленно. Скажем, еще недавно в Европе возраст вступления в первый брак снижался, а материнство молодело, как бы продолжая линию, начатую европейской аристократией в XVII столетии: женщины заканчивали деторождение все раньше и раньше. Но буквально на наших глазах произошел поворот, браки становятся все более поздними, и материнство в самых разных европейских (и не только европейских) странах стареет: вместо того чтобы раньше завершать период рождения детей, его стали позднее начинать. В этом «рыскании» в самых разных направлениях, несомненно, отражаются поиски новых форм организации частной жизни, индивидуального жизненного пути человека, адекватных новым демографическим и социальным реалиям.

Российское общество участвует в этом коллективном поиске, но с некоторым запаздыванием, нередко демонстрируя резкое осуждение каких-либо «западных» инноваций, которое заканчивается, рано или поздно, их спокойным принятием. Однако путь этот – не всегда безобидный. Например, Россия оказалась в стороне от западной «контрацептивной революции» 1960х годов, что обернулось для нас небывалым распространением искусственного аборта. Сейчас, когда число абортов в России быстро сокращается, неожиданно активизировались борцы с абортами. Но они напрочь не желают видеть опыт западных стран, где число абортов неизмеримо меньше. Настаивая на всякого рода ограничительных или запретительных мерах, они выступают против сексуального воспитания, без которого невозможно повысить контрацептивную культуру, да и вообще уберечь молодых людей от всякого рода «подводных камней», которые они встретят на своем жизненном пути, совсем не таком, каким он был у их отцов и дедов. Не станем оспаривать благих намерений наших моралистов, напомним только, что путь, вымощенный благими намерениями, не всегда ведет туда, куда хотелось бы.

Семья переживает огромные перемены. Не все в них ясно. Как ни странно, но и сегодня можно повторить слова Толстого, написанные более 100 лет назад: «какая будет новая форма, нельзя знать, хотя многое намечается». Тем более важно внимательно присматриваться к этим переменам, к тому, что намечается, не отвергая с порога то, чего вчера еще не было. Это не может служить единственным поводом для осуждения, гораздо важнее понять причины и поисковую природу переживаемых семьей перемен.

Похвала старению[144]

Демографические перемены, охватившие мир в XX столетии, имеют фундаментальное значение, они оказывают огромное влияние на ключевые социальные процессы нашей эпохи. Суть же этих перемен остается малопонятной, причем не только широкой публике, но часто и людям, которые, казалось бы, должны хорошо разбираться в подобных вещах уже просто в силу профессиональной необходимости: экономистам, политикам и т. п.

Слишком удивляться этому, конечно, не приходится. Люди жили на Земле тысячелетиями и были убеждены, что Земля покоится на трех китах. Впоследствии наука немного потеснила мифологию, но отнюдь не вытеснила ее, мифы продолжают успешно конкурировать с научным знанием. К числу таких весьма стойких мифов принадлежит и миф о старении населения.

Согласно этому мифу старение населения – одна из главных составляющих демографического кризиса, переживаемого всеми странами с низкой рождаемостью (в том числе, конечно, и Россией), признак «одряхления нации», источник непомерной нагрузки на работающее население, численность которого становится все меньше и меньше, так что скоро «стариков некому будет кормить», предвестник неизбежного банкротства систем социального обеспечения. Одним словом, старение населения – это большая беда, и никто не знает, как ее избыть. Что можно противопоставить этому мифу?

Истоки старения населения

Старение населения – это изменение его возрастного состава, при котором сокращается доля детей и молодых людей и увеличивается доля пожилых. Этот процесс действительно идет во всем мире – сначала он затронул только развитые страны, но постепенно распространяется и на все остальные (табл. 1).

У истоков старения наций, как и всех других перемен, объединяемых понятием «демографический переход», стоит одно из величайших достижений человечества – установление контроля над наиболее опасными факторами смерти и резкое снижение смертности. В результате вымирание поколения замедляется и увеличивается совокупное время, прожитое каждым поколением при одной и той же его исходной численности. Каждый родившийся доживает в среднем до более позднего возраста, все чаще – до глубокой старости. Изменяется вся структура проживаемого каждым поколением времени, ибо с ростом общего числа лет жизни еще более высокими темпами увеличивается число лет, прожитое в средних и старших возрастах. Например, ожидаемая продолжительность жизни в Швеции за XX в. выросла у мужчин с 50,9 до 77,1 года, у женщин – с 53,7 до 81,9 года. В резульате совокупное время, проживаемое каждой тысячей родившихся обоих полов, увеличилось с 52,3 до 79,4 тыс. человеколет, или в 1,5 раза. Но при этом число человеколет, проживаемых в возрасте до 20 лет, выросло в 1,2 раза, в возрасте от 20 до 60 лет – в 1,4 раза, а в возрасте 60 лет и старше – в 2,4 раза.

Таблица 1. Доля лиц в возрасте 60 лет и старше во всем населении – фактическое и согласно среднему варианту долгосрочного прогноза ООН

Источники: The Sex and Age Distribution of the World Populations. The 1992 Revision. N.Y.: United Nations, 1993. P. 4–8; World Population to 2300. N.Y.: United Nations, 2004.

Само по себе такое изменение свидетельствует об огромном социальном завоевании, о небывалом выравнивании шансов на жизнь. Прежде долгожительство было привилегией немногих, слабо связанной с привычными социальными привилегиями – знатностью, богатством. Продолжительность жизни гораздо больше зависела от воли случая: кому-то выпадал жребий умереть, не прожив и недели, кто-то доживал до седин, но таких было меньшинство. Шансы на короткую или на долгую жизнь были примерно одинаково неравны для всех родившихся – и для богатых, и для бедных.

Теперь все изменилось, долгожительство из привилегии немногих превратилось в норму для большинства, в этом смысле принцип egalite реализовался в гораздо большей степени, чем могли ожидать провозгласившие его деятели Французской революции. Чем ниже смертность, тем более полно реализован этот эгалитаризм. В России сейчас смертность намного выше, чем в Европе, Северной Америке или Японии, значит, в ней больше неравенства перед лицом смерти и она, стало быть, еще недостаточно демократическая страна, что бы и кто бы ни думал о ее политическом и социальном устройстве.

Но даже и в России снижение смертности на протяжении XX в. было огромным, соответственно кардинально изменилась и структура времени жизни поколений. Ожидаемая продолжительность жизни новорожденных россиян в начале XXI в. составляла 65 лет – это очень мало по сравнению с европейскими 77 или японскими 81, но все же это вдвое больше, чем было 100 лет назад. В 1900 г. в России только 493 из каждой 1000 новорожденных мальчиков и 526 из 1000 новорожденных девочек имели шанс дожить до 20летнего возраста, в 2000 г. – соответственно 961 мальчик и 976 девочек. Сейчас у нас до 60 лет доживает больше мужчин, а до 75 лет – больше женщин, чем 100 лет назад доживало до 20летнего возраста. Но именно оставшееся в прошлом быстрое раннее вымирание формирует тот контур возрастной пирамиды с широким основанием и узкой верхней частью, который оплакивают демографы, политики и журналисты, озабоченные старением населения.

Вторая причина старения населения – и даже, может быть, более важная на современном этапе – это снижение рождаемости, но оно, в свою очередь, тесно связано со снижением смертности, служит ответом на него.

«Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» – люди долго следовали этому завету, однако в конце концов от него пришлось отступить. Первый человек, Адам, к которому и была обращена приведенная выше божественная рекомендация, жил, согласно библейскому преданию, 930 лет, а Ной – 959 лет. Если бы все его потомки жили столько же, Земля наполнилась бы очень быстро. Но когда люди стали умножаться, Господь подсократил время их жизни: «пусть будут дни их сто двадцать лет». Дольше 120 лет, действительно, практически никто не живет, да и до этого предела доживают редчайшие единицы. В среднем же на протяжении тысячелетий каждому родившемуся было отпущено жизни лет тридцать. Кому – больше, кому – меньше, а в среднем тридцать. Поэтому люди плодились быстро, а размножались медленно – к началу XX в. их набралось немногим более 1,5 млрд.

Но к этому времени Луи Пастер уже изобрел вакцинацию, произошло немало и других изменений в экономике, социальной жизни – и отмеренные еще в допотопные времена 120 лет вдруг оказались не столь недостижимыми. Сто двадцать не сто двадцать, а семьюдесятью-восьмьюдесятью годами средней продолжительности жизни уже никого не удивишь. Земля стала стремительно наполняться людьми, за каких-нибудь 100 лет их стало вчетверо больше, чем набежало за десятки тысячелетий человеческой истории.

Все мы живем на одной планете и, пока живем, занимаем на ней некоторое место, в определенном смысле пропорциональное времени нашей жизни. Чем дольше мы живем, тем больше производим и потребляем, создавая тем самым нагрузку на ресурсы, предоставляемые нам природой или созданные трудом предшествующих поколений. Долговременное существование людей возможно только в том случае, если их хозяйственная деятельность согласована с ресурсными возможностями ареалов, в которых они живут, а если говорить обо всем человечестве – с ресурсными возможностями планеты. Как бы велики ни были эти ресурсы, они не безграничны.

Если снижение смертности не сопровождается снижением рождаемости, оно означает стремительный рост нагрузки на ресурсы. Каждая тысяча родившихся, даже при низкой российской продолжительности жизни (65 лет), занимает на Земле больше места, чем две тысячи россиян, родившихся 100 лет назад, при средней продолжительности жизни немногим более 30 лет.

То же и в мире. В 1950 г. родилось примерно 100 млн человек, которым при тогдашней ожидаемой продолжительности жизни (46,5 года) предстояло прожить 46,5 млн человеколет. В 2000 г. родилось порядка 130 млн человек – на 30 % больше, чем в 1950м. Но им, теперь уже при нынешней среднемировой ожидаемой продолжительности жизни (65 лет), предстояло прожить 84,5 млн человеколет – не на 30 %, а на 82 % больше. К этому надо добавить, что XX в. ознаменовался стремительным ростом потребностей людей, каждый день их жизни требует теперь гораздо бльших рукотворных и природных ресурсов, чем прежде. Так что совокупный объем ресурсов, на которые претендуют новорожденные 2000 г., превосходит потребности их дедов, родившихся в 1950 г., в разы.

Мировая экономика не поспевает за этим взлетом потребностей, и возникает реальная угроза быстрого нарастания разрыва между возможностями и потребностями всего человечества, каждой страны и каждой семьи. Соответственно на всех уровнях социальной системы включаются стабилизаторы, способные уменьшить этот разрыв или хотя бы затормозить его разрастание. Предпринимаются огромные и небезуспешные усилия для расширения экономических возможностей за счет повышения эффективности хозяйственной деятельности, технического прогресса и т. п. Но одновременно вступают в действие и механизмы сокращения потребностей, а среди них едва ли не главное место принадлежит замедлению и прекращению демографического роста. Если исключить катастрофический вариант решения этой задачи в результате небывалого планетарного всплеска смертности, то единственным путем, по которому пока, к счастью, и идет человечество, становится снижение рождаемости.

Оно постепенно распространяется на все страны, каждое последующее поколение в них оказывается менее многочисленным, чем предыдущее, и именно это становится главной непосредственной причиной старения населения. Мало того, что структура времени предстоящей жизни каждой тысячи новорожденных становится все более «старой» – самих этих тысяч оказывается все меньше и меньше. Возрастная пирамида утрачивает привычную форму не только потому, что расширяется ее верхняя часть, но – и в еще большей степени – потому, что сужается нижняя.

Таким образом, старение населения – это не преходящий кризис, а закономерный эволюционный процесс, неотделимый от других магистральных перемен, составляющих суть демографического перехода. Рано или поздно этот переход закончится, повсеместно окончательно установится новый тип воспроизводства населения, а возрастная пирамида нового типа с низкой долей молодых и высокой долей пожилых возрастов полностью вытеснит прежнюю «молодую» пирамиду.

Но нам выпало жить в промежуточное, переходное время, когда новая возрастная пирамида только формируется. В памяти жив еще прежний демографический порядок, а консерватизм человеческого мышления поддерживает адежду на то, что все как-то образуется, снова станет так, как было.

Эти надежды тщетны. Старение населения остановить невозможно. Речь идет не о том, что можно изменить, а о том, к чему нужно приспособиться.

Новое расписание жизни поколения

Старение населения сопряжено с огромными изменениями в жизненном пути людей, в обстановке их повседневной жизни, их родственных связях и т. п. Эти изменения осознаны давно. Еще в 1950е годы французский социолог Жан Фурастье, сравнивая жизнь европейца конца XVII и середины XX вв., рисовал следующую картину.

В конце XVII столетия в Европе среднестатистический отец семейства женился первый раз в 27 лет; он вырос в семье, в которой всего родилось пятеро детей, но из них лишь половина дожила до 15 лет; как и у его отца, у него самого было пятеро детей, из которых только двое или трое были живы к моменту его смерти. Этот человек доживал до 52 лет; когда он умирал, уже не было в живых никого из его бабушек и дедушек (трое из них скончались еще до его рождения), обоих его родителей и троих из его детей. В середине XX в. такой «средний» человек родился в семье, в которой было всего трое детей, женился в 26 лет на 24летней девушке и также имел двоих-троих детей. Достигнув 50 лет, он имел один шанс из двух прожить еще более 26 лет.

В прошлом в одном случае из двух дети умирали раньше своего отца, половина оставшихся теряла отца, не достигнув совершеннолетия. Средний возраст детей к моменту смерти одного из родителей составлял 14 лет. Ныне возраст «среднего» сына к моменту смерти отца приближается к 55–60 годам. Прежде родители умирали, как правило, до того, как их младшие дети заканчивали образование. Теперь нормальная супружеская пара на 15–20 лет переживала брак младшего из своих детей[145].

Большинство людей всегда живет внутри некоего «семейного облака», в окружении близких и дальних родственников. Так было всегда, но теперь это «облако» изменило свою форму. Прежде оно было «горизонтальным», семейное окружение человека складывалось в основном из людей его поколения, родных, двоюродных, троюродных братьев и сестер и их супругов. Любой неграмотный крестьянин прекрасно понимал значение таких слов, как невестка, зять, шурин, золовка, свояк, свояченица, – ныне их точный смысл не вполне ясен большинству людей с высшим образованием. Ибо эти линии связи стали немногочисленными и утратили свое былое значение. Зато теперь умножились и вышли на первый план межпоколенные родственные связи. Сегодня никого не удивит человек, имеющий одновременно родителей, детей и внуков, «семейное облако» стало «вертикальным».

Семья – это общество в миниатюре. То, что происходит с каждой семьей, происходит и со всем населением. Сосуществование поколений детей, родителей и прародителей повсеместно становится общим правилом, а не редким исключением, как прежде. Состоящее из «вертикальных» семейных структур население само выстраивается «вертикально», по-иному группируется вокруг оси возраста, вследствие чего все периоды жизни человека можно использовать теперь гораздо более полноценно.

Прежде всего это относится к периоду трудовой деятельности, к формированию и использованию фонда рабочего времени поколения.

Он зависит, конечно, от того, как определяются границы рабочих возрастов. Чтобы не усложнять рассуждения и упростить сравнения, примем условно в качестве рабочего периода возрастной интервал от 20 до 60 лет. Время, которое предстоит прожить «среднему» новорожденному в этом интервале (с учетом тех, кто не доживает до него или умирает до его окончания), называется «отсроченной продолжительностью жизни в рабочем возрасте». Если бы никто из родившихся не умирал до достижения 60 лет, то такая отсроченная продолжительность жизни в интервале от 20 до 60 лет составляла бы 40 лет. Но какая-то часть людей обязательно умирает, не достигнув 60 лет, поэтому в действительности интересующий нас показатель всегда меньше 40 лет.

Когда-то это отличие было очень большим, но, как видно из табл. 2, снижение смертности в XX столетии привело к значительному сближению фактической и предельно возможной отсроченной продолжительности рабочей жизни, в некоторых странах оставшиеся различия составляют менее 3 %. Это небывалое гуманитарное достижение и одновременно источник огромного экономического выигрыша.

Таблица 2. Отсроченная продолжительность рабочей жизни (от 20 до 60 лет) в некоторых странах в начале и в конце XX в., лет

Показатели этой таблицы не зависят от рождаемости, они говорят о распределении времени жизни поколения безотносительно к его исходной численности и определяются только тем, как поколение вымирает. Мы видим, что показатели для поколений, живущих в условиях смертности начала и конца XX в., очень сильно различаются. А это не может не иметь далекоидущих экономических последствий.

Каждый человек на протяжении своей трудовой жизни должен произвести достаточно, чтобы: а) прокормить себя; б) отдать «долг», в счет которого он жил в детстве, до начала трудовой деятельности; в) отложить на собственную жизнь в старости, когда он уже не будет работать. В начале XX в. главной заботой во всех странах была «отдача долга», причем не только за себя, но и за многочисленных сверстников, не доживших до начала трудовой деятельности: они ведь тоже «брали в долг», пока были живы.

В России, при ее смертности рубежа XIX и XX вв., очень высокой даже по тем временам, на каждый год жизни «среднего» представителя поколения в рабочем возрасте приходилось 0,92 года жизни в до– и послерабочем возрастах. Но в дорабочем (когда накапливался «долг») – намного больше, чем в послерабочем: соотношение было примерно три четверти на четверть. Сходным оно было и в других странах.

За 100 лет все изменилось. В меньшей степени – в России с ее жутко высокой для рубежа XX и XXI столетий смертностью: здесь все еще две трети «иждивенческой» жизни приходится на детские возрасты. Но в странах с низкой смертностью время жизни в до– и послерабочих возрастах распределяется приблизительно поровну.

Какая ситуация выгоднее с экономической точки зрения: прежняя или нынешняя? Конечно, нынешняя. Судите сами. И дети, и пожилые иждивенцы были всегда. В прошлом и те и другие кормились за счет скудного фонда рабочего времени каждого поколения, но львиная доля уходила детям. Сейчас фонд рабочего времени значительно вырос, но на его долю, причитающуюся иждивенцам, претендуют в равной степени и дети, и пожилые. Однако дети потребляют до того, как они начали производить, и в прошлом из-за высокой ранней смертности многие из них так никогда и не возмещали потребленное, это были чистые потери. Иждивенцы же преклонных лет потребляют после того, как прожили трудовую жизнь, и живут на ими же накопленное. Более того, какая-то часть накопленного никогда не востребуется людьми, хотя и работавшими, но умершими до достижения верхней границы рабочего возраста или вскоре после того, как они ее достигли, – в экономическом смысле это ситуация, прямо противоположная той, которая возникает при ранней смертности детей. Так что демографические изменения создают предпосылки для сведе ния экономического баланса поколений с гораздо меньшими потерями, чем прежде.

При этом следует учитывать и то, что человек вступает в свой второй «период иждивенчества» через 40–45 лет после того, как покинул первый период, а за это время общество становится намного богаче. При прочих равных условиях теперь оно способно без особого напряжения поддерживать уровень потребления пожилых, намного более высокий, чем их уровень потребления в тот период, когда они были детьми и когда в значительной мере формировались их потребности.

Наши рассуждения могут показаться излишне упрощенными, поскольку они не принимают во внимание многих конкретных особенностей прежней и нынешней ситуаций. В частности, весьма условны границы рабочего возраста – от 20 до 60 лет. Разве не известно, что в прошлом большинсво людей начинали работать задолго до достижения 20 лет, да и сейчас это не такая уж редкость? Точно так же люди продолжали и продолжают работать и после достижения 60 лет. Можно ли без учета всех этих обстоятельств сравнивать конец XIX и начало XXI вв.?

Знание конкретных деталей и их учет при общих рассуждениях, конечно, необходимы. Но и упрощенная, освобожденная от деталей схема, математическая модель тоже бывают небесполезны. Таблица смертности – инструмент, с по мощью которого рассчитаны показатели, приведенные в табл. 2, – как раз и есть такая модель. Она действительно не учитывает фактического возраста начала и окончания трудовой деятельности, но помогает понять, как и почему он меняется.

Страницы:

Читать бесплатно другие книги:

Инновационная сложность

Коллектив авторов

В книге рассматривается фундаментальная проблема инновационной сложности в контексте новейших достиж...

Компенсация морального вреда как способ защиты неимущественных благ личности

Голубев Константин

В соответствии с действующим законодательством ведущей формой защиты нематериальных благ гражданина ...

Конституционно-правовой статус депутата законодательного органа государственной власти в Российской Федерации

Нудненко Лидия

Книга является первой работой, посвященной анализу соответствующего законодательства субъектов Росси...

МИФЫ. Великолепный МИФ (сборник)

Асприн Роберт

Роберт Асприн (1946–2008) прославился своим фэнтезийным юмористическим циклом «Мифы» (MYTHs), причем...

Власть бездны

Шалыгин Вячеслав

Ветеран гуманитарной миссии в Европе Егор Грачев не в состоянии найти себе места в мирной жизни совр...

Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики

Балашова Татьяна

В работе на основе междисциплинарного подхода рассматриваются правовые проблемы формирования миграци...