Дневник памяти Спаркс Николас

– Я заметил, что свет горит. Можно к вам?

– Нет, – качаю головой.

Доктор входит в комнату и, прежде чем сесть, оглядывается кругом.

– Слышал, – начинает он, – что у вас с Элли сегодня был удачный день.

Врач улыбается. Он давно следит за необычной болезнью Элли и за нашими с ней отношениями. И по-моему, дело тут не только в профессиональном интересе.

– Вроде да, – соглашаюсь я.

Он кивает и внимательно смотрит на меня:

– Как вы себя чувствуете, Ной? Выглядите неважно.

– Все в порядке. Просто устал.

– А как Элли?

– Совсем неплохо. Мы проговорили почти четыре часа.

– Четыре часа?! Ной… Это же невероятно! Я молча киваю.

– Никогда не видел ничего подобного! – взволнованно продолжает Барнуэлл. – Даже не слышал о таком! Любовь на самом деле творит чудеса. Вы двое просто созданы друг для друга. Она, наверное, безумно вас любила. Ведь так?

– Так, – соглашаюсь я. Мне трудно говорить.

– И все-таки что с вами, Ной? Вас Элли расстроила? Что-то сделала или сказала?

– Нет, она сегодня молодец. Просто я чувствую себя таким одиноким…

– Одиноким?

– Ну да.

– Никто не может быть одиноким, когда кругом столько людей.

– А я могу. – Смотрю на часы и думаю о семье доктора, которая давно уже спит в объятом тишиной доме. – И вы.

* * *

Несколько дней прошли совершенно бессмысленно. Элли не узнавала меня, а я не делал попыток ее расшевелить, потому что мысли мои постоянно возвращались к проведенному вместе дню. И хотя вечер тогда наступил слишком быстро, он не смог ничего испортить, мое счастье осталось со мной.

Потом жизнь снова вернулась в привычное русло. (Насколько к такому вообще можно привыкнуть.) Я читал Элли, читал соседям, бродил по коридорам. Ночами лежал без сна, а по утрам трясся около обогревателя. Стал находить даже какое-то удовольствие в подобной размеренности.

Холодным туманным утром, через неделю после того памятного дня, я, как обычно, проснулся очень рано и попытался убить время, перебирая фотографии и старые письма. Но головная боль мешала мне сосредоточиться, поэтому я отложил письма и сел на стул у окна, посмотреть, как встает солнце. Элли проснется через пару часов, и к этому времени я должен прийти в себя, чтобы моя слабость не помешала чтению.

Я закрыл глаза и посидел несколько минут, чувствуя, как под черепом пульсирует боль. Потом открыл их и полюбовался своим старым другом – рекой, протекающей прямо перед окном. В отличие от Элли я получил комнату с видом на Брайсес-Крик и ни разу не пожалел об этом. Посмотришь в окно – и настроение улучшается. Просто чудо эта река, ей сотни тысяч лет, а она лишь молодеет и молодеет с каждым новым дождем. Я разговаривал с ней тем утром, шептал:

– Пусть Бог благословит тебя, друг мой, и меня тоже. Вместе мы переживем все, что готовит нам наступающий день.

Волны тихо плескались о берег в знак согласия, бледный свет восходящего солнца отражался от водной глади. Я и река. Текучая, непостоянная, переменчивая. Жизнь и сама подобна бегущей воде. Глядя на реку, человек может понять очень многое.

Беда случилась, когда солнце выкатилось из-за горизонта. Сначала я заметил, что рука у меня подрагивает. Раньше такого не случалось. Я попробовал пошевелить пальцами, и тут на меня, подобно молоту, обрушилась жуткая головная боль. От неожиданности я зажмурился. Рука перестала дрожать и онемела, почти мгновенно, будто где-то выше локтя перерезали нервы. Боль разрослась до невозможности и хлынула из головы вниз по шее, все ниже и ниже, заполняя каждую клеточку тела, сокрушая все на своем пути, словно цунами.

Я мгновенно ослеп, в ушах загрохотало, будто на меня надвигался поезд. Похоже, меня хватил удар. Корчась от боли, пронзившей мое тело словно раскаленным штырем, перед тем как упасть, я представил Элли, как она лежит в кровати, одинокая и растерянная, и ждет истории, которую я никогда ей не прочитаю. И ничем не может себе помочь.

Как и я.

«Господи, за что?!» – только и успел подумать я. И потерял сознание.

День заднем я то приходил в себя, то вновь проваливался в небытие. В редкие моменты просветления я замечал, что окружен аппаратами, от которых к моему носу и рту тянулись и уходили куда-то в горло гибкие трубки. Возле кровати висели два прозрачных мешка, наполненных непонятной жидкостью. Машины мерно гудели, а время от времени издавали еще какие-то странные звуки. Один агрегат пищал в такт биению моего сердца, это странно убаюкивало меня, и я вновь проваливался в болезненный сон.

Докторам мое состояние не нравилось. Они хмурились, внимательно разглядывали диаграммы, регулировали аппараты. Шептались, думая, что я ничего не соображаю: «Состояние очень тяжелое. Да еще возраст… Прогнозы самые неутешительные». И, хмурясь, выдавали эти самые прогнозы: «Потеря речи, ограничение подвижности, а возможно, и полный паралич». И снова диаграммы, и снова гудят аппараты, а врачи уходят, так и не догадавшись, что я слышал каждое слово. Я старался не думать над их предположениями и вместо этого воскрешал в памяти образ Элли. Я тянулся к ней изо всех сил, пытался почувствовать ее сквозь разделявшее нас расстояние. Вспоминал ее руки, голос, лицо и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Я не знал, смогу ли еще хоть раз обнять свою единственную любовь, прошептать ей на ухо слова утешения, провести день в прогулках, разговорах, чтении. Совсем не на такой конец я надеялся, совсем не так представлял наше будущее. Почему-то мне всегда казалось, что я продержусь дольше и не оставлю Элли одну. Так было бы справедливее.

Так я и лежал, то выныривая на свет, то опять погружаясь во тьму, пока очередным туманным утром не проснулся с ощущением, что должен как можно скорее увидеть Элли. Палата была полна цветов, их запах окончательно вернул меня к жизни. Я нащупал кнопку вызова и с трудом нажал на нее. Через полминуты в палате появилась сестра, а за ней улыбающийся Барнуэлл.

– Пить, – скрипуче попросил я, и Барнуэлл разулыбался еще шире.

– С возвращением! – поприветствовал он меня. – Я так и знал, что вы-то обязательно выкарабкаетесь!

Через две недели я вышел из больницы. К сожалению, не без потерь. Если бы я был «кадиллаком», то ездил бы кругами, потому что правая сторона моего тела теперь гораздо слабее левой. Но и это, по словам врачей, хорошие новости, потому что паралич мог разбить меня целиком. Иногда кажется, что я живу в окружении сплошных оптимистов.

К сожалению, из-за артрита, изуродовавшего руки, я не могу использовать ни трость, ни коляску. Поэтому передвигаюсь на свой, особый манер. Не шагаю, как в молодости, и не шаркаю, как в последние годы, а так: шаркну чуть-чуть, потом подамся вправо и опять шаркну… Я теперь живая легенда, никто не может глаз отвести, когда я бреду по коридору. Медленнее некуда. И это вам говорит человек, который и до инсульта не обогнал бы и черепахи! Из больницы я возвращаюсь поздно вечером и, входя в свою комнату, уже понимаю, что не смогу заснуть. Я глубоко вдыхаю весенний воздух, струящийся из открытого окна. Кто-то распахнул его настежь, и в комнате стоит бодрящая прохлада. Медсестра по имени Эвелин, приятная девушка, раза в три моложе меня, помогает усесться на стул и принимается было закрывать окно, однако я ее останавливаю. Эвелин удивленно вздергивает бровь, но не спорит. Я слышу, как она открывает шкаф, и мгновение спустя мне на плечи ложится свитер. Медсестра поправляет его, заботливо, как на ребенке, потом легонько сжимает мое плечо и, ни слова ни говоря, замирает рядом. Я понимаю, что девушка тоже засмотрелась в окно. Мы согласно молчим, я гадаю, о чем думает Эвелин, хоть и не решаюсь спрашивать. В конце концов медсестра вздыхает и собирается уходить. Она наклоняется ко мне и нежно целует в щеку, прямо как моя внучка. Я удивленно поднимаю голову.

– Хорошо, что вы вернулись, – тихо говорит Эвелин. – Элли скучала, да и нам было как-то не по себе. Мы все молились за ваше здоровье, очень нам вас не хватало.

Она улыбается и, прежде чем уйти, гладит меня по щеке. Я молча провожаю ее взглядом. В коридоре тут же раздается скрип тележки, затем голос Эвелин и еще одной медсестры.

Небо сегодня темно-синее, беззвездное. Громко, заглушая остальные звуки, трещат сверчки. Интересно, видит ли кто-нибудь снаружи меня – сидящего у окна ничтожного пленника собственной плоти? Я осматриваю двор, скамейки, деревья, ищу глазами признаки жизни и не нахожу. Даже река будто остановилась, отсюда она кажется черной и неподвижной; я чувствую, как поддаюсь мрачному волшебству окружающего мира. Час за часом сижу у окна и наблюдаю, как на поверхности воды появляются дрожащие отражения туч – надвигается гроза. Небо становится серым, будто снова вернулись сумерки.

Сверкает молния, рассекая мрачный небосвод. Я погружаюсь в омут собственной памяти. Кто мы – я и Элли? Вековое дерево и обвившийся вокруг него гибкий плющ, ветви и побеги которых сплелись настолько тесно, что нельзя разделить их, не убив заодно сами растения? Не знаю. Новая молния освещает письменный стол рядом со мной и стоящую на нем фотографию Элли. Самую мою любимую. Много лет назад я вставил ее в рамку, надеясь, что стекло навеки сохранит ее красоту. Я беру снимок, подношу его к глазам и долго-долго всматриваюсь в родное лицо. Оторваться не могу. Элли тогда было около сорока, и она никогда не была красивее. Мне так много нужно спросить у нее, но, увы, фотография безмолвна, и я со вздохом ставлю ее на место.

Элли совсем недалеко, на другом конце коридора, и все-таки я одинок. Я всегда буду одинок. Я думал об этом, когда лежал в больнице. И здесь, когда сидел у окна и смотрел, как собираются тучи. Я пытаюсь держать себя в руках и вдруг вспоминаю, что во время нашего последнего «свидания» так и не поцеловал Элли. И может быть, уже никогда не поцелую. При такой болезни, как у нее, ни на что нельзя надеяться.

Что за мысли меня одолевают?

Я делаю над собой усилие, встаю и подхожу к столу. Включаю лампу. Это отнимает больше сил, чем я ожидал, поэтому и не возвращаюсь к окну, а сажусь у стола и рассматриваю стоящие на нем фотографии. Дети, внуки, наши семейные путешествия. Портреты – мои и Элли. Я вспоминаю, когда были сделаны эти снимки, и вновь чувствую себя каким-то осколком старины.

Открываю один из ящиков и вынимаю букет, который когда-то подарил Элли – сухой и выцветший, перевязанный старенькой ленточкой. Цветы напоминают меня самого – высохшего и ломкого, чуть тронешь – рассыплюсь. А вот Элли их хранила. «Да на что они тебе?» – спрашивал я иногда, а она только отмахивалась. Вечерами я видел, как она держит букет в руках – почти благоговейно, будто он заключает в себе секрет жизни. Ах, женщины!..

Вспоминать так вспоминать. Я шарю в верхнем ящике и вынимаю завернутое в салфетку обручальное кольцо. Не ношу его с тех пор, как суставы распухли и пальцы скрючились. Разворачиваю салфетку. Кольцо все такое же. Круглое, бесконечное – оно и символ, и ключ, и когда я смотрю на него, знаю, точно знаю, что другого кольца у меня просто не могло быть. Я понимал это раньше, понимаю и сейчас.

– Я все еще твой, Элли, счастье моя, моя единственная радость. Ты – лучшее, что случилось со мной в этой жизни, – шепчу я вслух.

Может быть, она слышит меня? Хоть бы какой-нибудь знак… Ничего.

Половина двенадцатого. Я ищу письмо, которое когда-то написала мне Элли: я всегда читаю его, если чувствую, что совсем упал духом. Конверт лежит там, где я оставил его в последний раз, и я кручу его в руках, прежде чем открыть. Руки дрожат. Наконец разворачиваю первую страницу…

Дорогой Ной!

Я пишу тебе при свечах, а ты уже спишь в той самой спальне, которая стала и моей с тех пор, как мы поженились. Отсюда я не слышу твоего дыхания, но знаю, что ты там, и скоро я тоже засну рядом с тобой, как всегда. Улягусь поудобнее, пригреюсь возле и перед сном в который раз порадуюсь тому, какой чудесный человек достался мне в мужья.

Пламя свечи напоминает мне о другом пламени, том, что согрело нас много лет назад. Помнишь, мы сидели у камина, я– в твоей теплой одежде, ты– в джинсах. Уже тогда я поняла, что нам суждено быть вместе, хоть и старалась не думать о завтрашнем дне. Ты пленил мое сердце, поэт, и я ничего не смогла поделать. Как сумела бы я сопротивляться любви, которая ослепила как солнце и нахлынула как цунами? Ведь именно так оно и было. Так оно и сейчас.

Я помню, как вернулась к тебе на следующий день, тот самый день, когда мама приезжала предупредить, что моя тайна раскрыта. Мне было так страшно! Я боялась, что ты никогда не простишь меня за то, что я не осталась с тобой сразу. Дрожа, я вылезла из машины и тут же увидела твою улыбку, которая прогнала все страхи. Ты протянул руку и спросил: «Как насчет кофе?» И больше ни слова о моем отъезде. Ни единого. Никогда.

Ты и потом меня ни о чем не расспрашивал, хотя несколько дней подряд я уходила бродить по окрестностям и нередко возвращалась в слезах. Ты всегда знал: надо ли успокоить меня или просто позволить побыть одной. Не знаю, как ты догадывался, но ты не ошибся ни разу. А несколько дней спустя, когда мы вошли в маленькую церковь, обменялись кольцами и дали друг другу клятвы любви и верности, я посмотрела в твои глаза и поняла, что выбрала именно того, кто был предназначен судьбой. Больше того, я удивилась, как вообще могла думать, что выйду замуж за кого-то еще. С тех пор я никогда не сомневалась.

Мы прожили счастливую жизнь. Иногда я закрываю глаза и вижу, как ты сидишь на веранде с гитарой в руках, уже седеющий, но все еще такой красивый, и наигрываешь веселую музыку, а наши малыши толпятся вокруг, подпевая и прихлопывая. Ты устал после работы, твоя одежда измята и испачкана, и я предлагаю тебе пойти отдохнуть, а ты смеешься и отвечаешь: «А я что делаю?» Я обожаю смотреть, как ты возишься с детьми. «Лучшего отца и пожелать невозможно!» – говорю я тебе вечером, когда они уже спят. Мы раздеваемся, ты целуешь меня, и время останавливается, я даже не помню, как мы оказываемся в постели.

Я люблю в тебе все, особенно твою душу, ведь это именно то, что так важно в жизни. Любовь и поэзия, друзья и дети, красота и природа. Как я рада, что ты научил наших детей ценить подобные вещи, – это так поможет им в жизни! Иногда они говорят мне, как любят и уважают тебя, и тогда я чувствую себя счастливейшей женщиной в мире.

Ты и меня научил ценить прекрасное, только благодаря твоей поддержке я стала настоящим художником. Если бы ты знал, как много это значит для меня! Мои работы теперь украшают стены музеев и частных коллекций, а ведь были времена, когда я, начитавшись критических статей, чувствовала себя растерянной и никчемной. В такие дни ты всегда был рядом, утешал и поддерживал. Ты никогда не спорил с тем, что мне необходимо свое жизненное пространство, своя студия, и никогда не обращал внимания на забрызганную краской одежду или мебель. Не говоря уже о моих волосах. Это нелегко, я знаю. Только настоящий мужчина может быть так терпелив, и это ты, Ной. Ты терпишь меня уже сорок пять лет. Счастливейших лет.

Ты не только самый прекрасный в мире любовник, ты – мой друг, и я не знаю, что ценю больше. Это нельзя разделить, да и не нужно, как не нужно делить нашу жизнь на меня и тебя. Ты самый лучший на свете, Ной, ты сильный и добрый. И я, и все, кто тебя знает, больше остального ценят именно твою доброту. Ты умеешь прощать и забывать плохое. Бог вознаградит тебя, иначе и быть не может, потому что ты самый настоящий ангел.

Ты удивлялся, почему я пишу тебе и прошу ответить мне именно сейчас, пока мы еще дома. Наверное, со стороны я на самом деле выглядела странно, но, уверяю, у меня были на то причины. Спасибо, что терпеливо ждал разъяснений и не сердился, когда я не отвечала на твои вопросы. Вот и пришло время все объяснить.

Мы прожили замечательную жизнь, такое счастье выпадает далеко не всем, и сейчас, когда я смотрю на тебя, ужасно боюсь, что все это скоро закончится. Мы оба слышали прогнозы врачей и представляем, что ждет нас впереди. Когда я вижу твои слезы, я беспокоюсь за тебя даже больше, чем за себя, ведь тебе придется страдать гораздо сильнее. Даже не знаю, как выразить то, что я чувствую, какие подобрать слова.

И все-таки попробую. Слушай: я люблю тебя так сильно, так невероятно глубоко, что найду способ вернуться еще раз, несмотря на болезнь. Я обещаю. И на этом я заканчиваю свое письмо. Когда я забуду тебя и нашу любовь, перечитай эти слова, вспомни, что ты рассказывал детям, и знай: где-то глубоко в душе я все равно помню о нас. И может быть, да, может быть, когда-нибудь мы снова будем вместе.

Не сердись на меня, когда я тебя забуду (а мы оба знаем, что это неминуемо случится). Помни, что бы ни случилось, я люблю и всегда буду любить тебя и благодарить за то счастье, что ты мне подарил. Счастье быть вместе с тобой.

А если ты сохранишь это письмо и откроешь его через много дней, представь, что я пишу именно теперь, когда ты читаешь. Не важно, где мы и что с нами происходит, я все равно люблю тебя, Ной. И тогда, когда пишу эти строки, и тогда, когда ты их читаешь. Как жаль, если ты сейчас развернул мое письмо, а я не могу сказать тебе сама: «Я помню тебя, муж мой, ты был и остаешься моей единственной любовью».

Элли.

Я дочитываю письмо и встаю из-за стола. Нахожу свои тапочки. Они стоят у кровати, и, чтобы надеть их, мне приходится сначала сесть. Справившись с этим нелегким делом, я пересекаю комнату, открываю дверь и осторожно выглядываю в коридор. Так, сегодня дежурит Джанис. Во всяком случае, так кажется отсюда. Чтобы добраться до комнаты Элли, я должен пройти мимо поста медсестры, только вот беда – в это время суток я не имею права бродить по коридорам, а Джанис не тот человек, чтобы закрыть на это глаза. У нее муж – прокурор.

Я стою и подсматриваю в щелочку, не собирается ли она куда-нибудь отойти. Однако Джанис спокойно сидит за столом. Терпение мое иссякает, я не выдерживаю и все-таки выхожу из комнаты: шаркаю – скольжу вправо – шаркаю. На то, чтобы дойти до стола медсестры, у меня уходят века, но странным образом она меня не видит. Я, как пантера, беззвучно крадусь сквозь джунгли. Я, как птенец в гнезде, невидим для врагов.

И тут меня замечают. Неудивительно. Я останавливаюсь перед Джанис.

– Ной, – укоризненно говорит она, – что вы здесь делаете?

– Гуляю, – невинно отвечаю я. – Что-то не спится.

– Вы же знаете, что это запрещено.

– Знаю.

Я не двигаюсь с места. Не удастся ей меня прогнать.

– Вовсе вы не гуляете. Вы хотите пройти к Элли.

– Так и есть, – признаюсь я.

– Помните, чем все кончилось, когда вы последний раз попытались зайти к ней ночью?

– Помню.

– Тогда вы должны понимать, что лучше вернуться.

– Я очень скучаю, – уклончиво объясняю я.

– Понимаю… и тем не менее пропустить не могу.

– Сегодня годовщина нашей свадьбы, – уговариваю я Джанис. И не кривлю душой. Всего год до золотой свадьбы. Сорок девять лет.

– Ясно.

– Можно пройти?

Сестра смотрит в сторону, а когда наконец отвечает, голос ее звучит гораздо добрее. Удивительно, никогда бы не заподозрил Джанис в сентиментальности.

– Ной, я работаю здесь уже пять лет, а до этого работала в другом доме престарелых. И здесь, и там я видела сотни семей, борющихся с горем и болезнями, но ни одна не поразила меня так сильно, как вы с Элли. Никто здесь – ни доктора, ни сестры – не видел ничего подобного.

Она замолкает на секунду и вытирает мокрые глаза. Джанис плачет?

– Я пытаюсь представить себе, как вы выдерживаете все это, как повторяете одно и то же – день за днем… И не могу. Иногда вам даже удается победить болезнь Элли! Доктора ломают головы, пытаясь понять, что это за чудо, а мы, медсестры, знаем. Любовь, вот и все. Самая простая и вместе с тем самая удивительная вещь на земле.

У меня перехватывает горло.

– И все-таки, Ной, вам не положено ходить ночью по коридору. Я не вправе вас пропустить, возвращайтесь-ка в свою комнату. – Джанис улыбается мне, шмыгая носом, шуршит на столе какими-то бумагами и добавляет: – Кстати, я иду вниз выпить кофе. Поэтому не смогу проверить, как вы добрались к себе. Будьте осторожны.

Она быстро встает, дружески касается моей руки и уходит в сторону лестницы. Даже не оглядывается. Я остаюсь один, не зная, что и подумать. Смотрю на стол и вижу полную чашку еще дымящегося кофе. В который раз убеждаюсь в том, что мир не без добрых людей.

Я впервые не мерзну, малюсенькими шажками двигаясь по коридору к комнате Элли. И даже при такой скорости у меня быстро устают ноги. Приходится держаться за стену, чтобы не упасть.

Тихо жужжат галогеновые лампы, яркий свет режет глаза, я щурюсь. Прохожу мимо десятка одинаковых комнат, обитателям которых я нередко читал вслух, и вдруг понимаю, что соскучился и по ним тоже. За эти годы я подружился с соседями, узнал их лица и характеры, а потому рад, что завтра увижу их снова. Только сегодня мне нельзя останавливаться. Я толкаю себя вперед, и сердце с трудом гонит кровь по изношенным артериям. Удивительное дело: с каждой секундой я чувствую себя все сильнее. За спиной хлопает дверь, но шагов не слышно, и я двигаюсь дальше. Я вышел на свой Путь, и меня теперь не остановишь. В сестринской звонит телефон, и я пытаюсь прибавить шагу, чтобы меня не поймали. Я похититель в черной маске, летящий через пустыню на черном коне, притороченная к седлу сумка полна золотого песка, и луна освещает мою дорогу! Я юный влюбленный, страстный и сильный, сердце мое пылает, я выломаю дверь ее комнаты, подхвачу любимую на руки и улечу с ней прямо на небеса.

Кого я хочу обмануть?

Я веду примитивную жизнь. Я смешон – дряхлый влюбленный старик, мечтатель, которому осталось только одно – читать жене вслух да держать ее за руку. Я много грешил, наивно верил в чудо, однако теперь я слишком стар не только чтобы меняться, но и чтобы из-за этого переживать.

Наконец я добираюсь до комнаты Элли. Тело как ватное, ноги дрожат, сердце готово выскочить из груди. Приходится побороться с дверной ручкой; в конце концов мне удается повернуть ее – с третьего раза и обеими руками. Дверь открывается, и свет из коридора заливает комнату, выхватывая из темноты кровать со спящей Элли. Я смотрю на жену и вдруг четко понимаю, что для нее я не более чем прохожий в переполненном городе – встретишь и тут же забудешь.

В комнате тихо, Элли спит, откинув одеяло. Вдруг она поворачивается на бок, вздыхает, и эти звуки будят в памяти воспоминания о других, счастливых временах. На этой кровати Элли кажется такой маленькой, я смотрю на нее и понимаю, что все кончено. В комнате душно, меня начинает трясти. Это место станет нашей могилой.

Почти минуту я стою не двигаясь. Как бы мне хотелось рассказать жене обо всем, что я чувствую, именно сейчас, в годовщину нашей свадьбы!.. Но я боюсь разбудить ее. Кроме того, я написал записку, которую собираюсь сунуть ей под подушку:

Кажется, кто-то идет по коридору. Я вхожу в комнату и закрываю за собой дверь. В навалившейся темноте на ощупь подхожу к окну. Открываю занавески и вижу огромную и круглую луну – хранительницу ночи. Поворачиваюсь к Элли и любуюсь ею. Засунув ей под подушку свои стихи, я сажусь на кровать, хотя и знаю, что этого делать не стоит. Глажу лицо жены – нежное, как шелк. Перебираю волосы и чувствую, как у меня захватывает дыхание – какая же она удивительная! Наверное, примерно так чувствует себя музыкант, впервые услышавший музыку Моцарта.

Элли вздрагивает и открывает сонные глаза. Я тут же раскаиваюсь в своей глупости – сейчас она закричит и заплачет, как обычно. До чего же я слабовольный и нетерпеливый? И все-таки мне хочется сделать невероятное, я наклоняюсь и…

Когда мои губы встречаются с губами жены, я чувствую странную дрожь, не похожую ни на одно из знакомых ощущений. Но не отнимаю губ. И тут случается чудо – рот Элли приоткрывается, и я вновь оказываюсь в раю, неизменном и бесконечном, как звездное небо. Я чувствую тепло ее тела, мой язык касается ее языка, и я уплываю куда-то, как и много лет назад. Глаза мои закрыты, я – стремительный корабль, несущийся по пенным волнам, дерзкий и бесстрашный, и парус мой – моя Элли. Я нежно провожу пальцами по ее щеке, нахожу ее руку, целую глаза, губы. Слышу ее вздох и нежное бормотание:

– Ах, Ной… Я так по тебе скучала…

Снова чудо – самое невероятное из всех. Я не могу сдержать слез, мне кажется, что мы парим на облаках, потому что в этот самый момент пальцы Элли находят пуговицы моей рубашки и начинают медленно расстегивать, их – одну за другой.