Последняя песня Спаркс Николас

Отец сказал правду, уже лежа на больничной койке. В вену была воткнута игла капельницы. Ронни неверяще качала голо­вой. Этого не может быть. Просто не может быть.

— Нет. Это не так. Доктора делают ошибки!

— Только нев этот раз, — вздохнул он, потянувшись к ее руке. — Мне жаль, что тебе пришлось узнать таким вот обра­зом.

Уилл и Джона сидели внизу, в кафетерии. Отец хотел пого­ворить с каждым по очереди, но Ронни вдруг поняла, что не хо­чет, чтобы он сказал еще хоть слово. Наконец она поняла, поче­му отец попросил разрешения провести с ними лето. Значит, ма с самого начала знала правду. Отцу осталось так мало времени, что он не хотел спорить с бывшей женой. Теперь ясно, почему он так упорно работал над витражом.

Ронни вспомнила приступ кашля в церкви и то, как отец морщился от боли. Все кусочки головоломки сошлись. И все сра­зу рухнуло...

Отец никогда не проводит ее к алтарю. Никогда не возьмет на руки внука. Мысль о том, что дальше придется жить без него, была невыносима. Это несправедливо! Все это несправедливо!

— И когда ты собирался мне сказать? — сухо осведомилась она.

— Не знаю.

— Перед отъездом? Или уже после того, как вернусь в Нью-Йорк?

Отец не ответил. Кровь бросилась в лицо Ронни.

— Что, собирался сказать мне по телефону? И что именно? «0, прости, когда мы были вместе, я не упоминал, что у меня последняя стадия рака. И как это тебе?»

— Ронни...

— Если ты не собирался сказать, почему вызвал сюда? Чтобы я смотрела, как ты умираешь?

— Нет, солнышко, совсем напротив, — устало ответил отец, поворачивая голову.

В этот момент внутри что-то оборвалось, словно по склону покатились первые камешки, предвещая камнепад.

По коридору прошли две сестры, тихо переговариваясь о чем-то. Лампы дневного света жужжали над головой, отбрасы­вая голубоватый свет на стены. Капли мерно падали в трубку ка­пельницы: привычная картина для любой больницы. В этом не было ничего необычного. Необычным и чужим стал мир вокруг Ронни.

В горле Ронни застрял вязкий ком. Она отвернулась, стара­ясь сдержать слезы.

— Прости, солнышко, — продолжал отец. — Конечно, я дол­жен был тебе сказать. Но так хотел, чтобы лето прошло как мож­но лучше. И еще хотел поближе узнать свою дочь. Ты меня про­стишь?

Его мольба ударила в самое сердце. Ронни невольно вскрик­нула от боли. Умирающий отец просит у нее прощения! В этом было что-то настолько печальное, что она не знала, как реаги­ровать.

Отец ждал. Она потянулась к его руке.

— Конечно, я тебя прощаю, — прошептала она и, заплакав, положила голову ему на грудь. И только сейчас заметила, как сильно он похудел. Как выпирают ребра и ключицы. У нее раз­рывалось сердце при мысли о том, что она совсем этого не заме­чала. Слишком занята была собственной жизнью...

Отец обнял ее свободной рукой, и она заплакала еще гром­че, сознавая, что скоро настанет время, когда даже этой простой ласки больше не будет.

Ронни невольно вспомнила тот день, когда приехала сюда, и свое поведение. В те дни мысль коснуться его была также чуж­да, как космическое путешествие. Тогда она его ненавидела. Сей­час любила.

И даже рада была, что узнала его тайну, хотя лучше бы этой тайны не существовало. Раньше он часто гладил ее по голове, но скоро и этого не будет. Ронни зажмурилась, пытаясь отсечь бу­дущее. Она нуждается в отце. Нельзя, чтобы все так оборвалось! Пусть он слушает ее нытье. Пусть прощает за сделанные ошиб­ки. Любит ее, как любил в это лето. И пусть так продолжается всегда.

Только ничего не выйдет.

Она позволила отцу прижать ее к себе и плакала как ребе­нок, каковым давно уже не была...

Позже он ответил на ее вопросы. Рассказал о своем отце и раке, передававшемся по наследству. О боли, которая стала одо­левать его после Нового года. О том, что облучение — это не вы­ход, потому что болезнь поразила слишком много внутренних органов.

Она представила злокачественные щупальца, ползущие из одной клетки в другую, распространяя болезнь и смерть.

Ронни спросила о химиотерапии, и ответ был тем же самым. Рак агрессивен, и химиотерапия может замедлить, но не остано­вить процесс.

Отец объяснил теорию качества жизни, и она едва не возне­навидела его за то, что не рассказал все раньше. Знай она все с самого начала, лето прошло бы совсем по-другому. И отноше­ния были бы иными. Она думать не желала о том, что ждет впе­реди.

Отец был бледен, и она поняла, что морфий подействовал на него усыпляюще.

— Очень больно? — спросила она.

— Не так сильно, как раньше. Гораздо лучше, — заверил он.

Ронни кивнула и снова попыталась забыть о злокачествен­ных клетках, завоевавших его организм. 

— Когда ты рассказал маме?

— В феврале. Сразу после того как все узнал. Но я просил тебе не говорить.

Ронни попыталась вспомнить, как тогда вела себя ма. Долж­но быть, расстроилась. Но либо Ронни забыла об этом, либо не обратила внимания. Потому что, как всегда, думала о себе. Очень хотелось верить, что она стала другой, но, к сожалению, это не совсем так. Работа и свидания с Уиллом помешали проводить больше времени с отцом, а время — единственное, чего она не могла вернуть.

— Но если бы ты сказал мне, я бы больше бывала дома, мы бы чаще виделись. Я бы помогала тебе, чтобы ты не так уставал.

— Сознание того, что ты здесь, уже больше чем достаточ­но.

— Но тогда ты, возможно, не оказался бы в больнице.

Он взял ее за руку.

— Может быть, именно то обстоятельство, что ты провела счастливое лето и влюбилась в хорошего парня, не дало мне по­пасть в больницу раньше.

Хотя они не говорили на эту тему, она знала, что отец про­живет недолго, и попыталась представить жизнь без него.

Если бы она не приехала, не дала ему шанс, было бы легче отпустить его. Но она приехала, и теперь все невероятно услож­нилось.

В неестественной тишине она слышала только затрудненное дыхание и снова отмечала, как он похудел. Доживет ли до Рож­дества или хотя бы до ее следующего приезда?

Она одинока, а отец умирает. И ничего, ничего нельзя сде­лать...

— Что теперь будет? — спросила Ронни. Отец спал совсем недолго, минут десять, прежде чем повернуться к ней.

— Ты о чем?

— Тебе нужно остаться в больнице?

Единственный вопрос, который она так боялась задать. Пока отец дремал, она держала его за руку, боясь, что он никогда не покинет это место. И что остаток жизни проведет в комнате, где пахло дезинфекцией, в окружении медсестер и врачей. Совер­шенно чужих ему людей.

— Нет. Возможно, через несколько дней меня выпишут. По крайней мере я на это надеюсь, — улыбнулся отец.

Она сжала его руку.

— А что потом? Когда мы уедем?

Отец задумался.

— Полагаю, нужно закончить витраж. И начатую песню. Я по-прежнему считаю, что в ней есть... что-то особенное.

Она придвинула стул ближе.

— Нет. Я имела в виду: кто будет о тебе заботиться?

Отец не ответил сразу. И даже попытался сесть.

— Все будет нормально. Если что понадобится, позвоню пас­тору Харрису. Он живет в двух кварталах от меня.

Ронни попыталась представить пастора со шрамами на обо­жженных руках и тростью. Как он будет помогать отцу сесть в машину, когда сам с трудом ходит?

Отец, казалось, понял, о чем она думает.

— Я же сказал, все будет в порядке, — пробормотал он. — Давно знал, что это рано или поздно случится и что, если дойдет до худшего, при больнице есть хоспис.

Нет, она не может представить отца в хосписе!

— Хоспис?

— Все не так плохо, как ты считаешь. Я там уже был.

— Когда?

— Несколько недель назад. И на прошлой неделе возвращался. Они пообещали приготовить мне постель.

Еще одна деталь, которой она не знала. Еще одна тайна открыта. Еще одна истина, предвещавшая неизбежное.

В сознании Ронни все перевернулось. Знакомая нервная тошнота подкатила к горлу.

— Но ты, конечно, предпочтешь быть дома, верно?

— Верно.

— Пока не сможешь оставаться один.

Выражение его лица было невыразимо грустным.

— Пока не смогу...

Ронни вышла из палаты и направилась в кафетерий. Па по­просил позвать Джону.

Ронни, совершенно ошеломленная, брела по коридорам. Была уже почти полночь, но в отделении неотложной помощи народу, как всегда, было полно. Она проходила мимо палат. Две­ри многих были открыты, и она видела плачущих детей в сопро­вождении встревоженных родителей и женщину с неудержимой рвотой. Сестры толпились на главном посту, брали истории бо­лезней или загружали тележки. Странно, что так много людей могли заболеть так поздно, и все же большинство к утру уже разъ­едутся. Отца же переводили в палату наверху. Ждали только, ког­да документы будут оформлены.

Ронни прошла через шумную комнату ожидания к двери, ве­дущей в главную часть вестибюля и кафетерий. Когда дверь за ней закрылась, уровень шума резко упал. Ронни слышала звук собственных шагов, слышала собственные мысли. Ее заливали волны усталости и тошноты. В это место приходили больные люди. В это место приходили умирающие. И отец снова сюда придет.

Стараясь не глотать слюну, она вошла в кафетерий и потер­ла распухшие от слез глаза, пообещав себе, что постарается держать их открытыми.

Гриль в этот час был закрыт, но автоматы у дальней стены работали и две медсестры сидели в углу и пили кофе. Джона и Уилл устроились за столиком у двери, и Уилл, заслышав шаги, вскинул голову. На столе стояли полупустые бутылки воды, мо­лока и пакет печенья для Джоны.

Брат повернулся к ней.

— Что-то ты долго, — упрекнул он. — Па в порядке?

— Ему лучше. Но он хочет поговорить с тобой.

— О чем?

Джона отложил печенье.

— Я сделал что-то не так?

— Нет, ничего подобного. Он хочет объяснить, что с ним происходит.

— Почему ты не можешь сказать? — насторожился Джона, и сердце Ронни тревожно сжалось.

— Потому что он хочет поговорить с тобой сам. Как раньше со мной. Я провожу тебя туда и подожду у двери, договори­лись?

Джона встал и шагнул к двери, заставив Ронни тащиться сле­дом. Ей вдруг захотелось убежать, но она понимала, что нужно остаться с братом.

Уилл продолжал неподвижно сидеть, не сводя глаз с Ронни.

— Джона, дай мне секунду, — окликнула она.

Уилл с испуганным видом встал.

«Он знает, — почему-то подумалось ей. — Он точно знает».

— Не можешь подождать меня? — спросила она. — Конеч­но, ты, возможно...

— Разумеется, подожду, — спокойно ответил он. — Ровно столько, сколько будет нужно.

Ронни разом ослабела от облегчения и, бросив на него бла­годарный взгляд, пошла за Джоной.

Горе до сих пор обходило ее. Все близкие были живы. Хотя родители отца умерли и она даже помнила, как ездила на похороны, все же мало их знала. Они никогда не приезжали к ним и, скорее, были для нее чужими. После их смерти Ронни не тосковала и тем более не скорбела. Не то что по Эми Чайлдес, учи­тельнице истории в седьмом классе, погибшей в автокатастрофе в то лето, когда Ронни перешла в другой класс. Она услышала об этом от Кейлы и была потрясена смертью Эми. Такая молодая... ей не было еще и тридцати. Ее смерть долго казалась чем-то не­реальным. Эми всегда была так дружелюбна! Одна из немногих учителей, позволявших себе смеяться в классе!

Вернувшись в школу осенью, Ронни не знала, чего ожидать. Как люди реагируют на что-то подобное? Что думают другие учи­теля?

В тот день она ходила по коридорам в поисках признаков перемен, но если не считать маленькой таблички, привинчен­ной на стене около кабинета директора, не видела ничего не­обычного. 

И тогда ее это беспокоило. Правда, аварияслучилась летом и Эми успели оплакать, но, проходя мимо класса мисс Чайлдес, она заметила, что теперь там кабинет естественных наук, и ужас­но рассердилась, потому что всего за несколько недель память о мисс Чайлдес была так решительно стерта.

Она не хотела, чтобы подобное случилось с отцом. Не хоте­ла, чтобы его забыли так скоро. Он хороший человек, хороший отец и заслуживал большего.

Думая об этом, Ронни поняла кое-что еще. Она не слиш­ком хорошо знала отца, пока тот был здоров. И в последний раз общалась с ним, когда перешла в высшую школу. Теперь же, когда формально стала взрослой, настолько, чтобы голо­совать или записаться в армию, все это лето он хранил тайну. Каким бы он был, не зная, что с ним происходит? Каков он на самом деле?

Ей не по чему судить, если не считать воспоминаний о нем как об учителе музыке. Ронни так мало знала об отце! Понятия не имела, каких писателей он любит, каких животных. И даже под страхом смерти не назвала бы его любимого цвета. Все это не так важно и не слишком много значит, но иногда ее тревожи­ла мысль, что ответов она никогда не узнает.

Из-за двери послышался плач Джоны. Значит, отец все ему сказал. Ей хотелось повернуть стрелки часов назад, до того мо­мента, когда вылупились черепашки, когда в мире все было пре­красно.

Джона что-то яростно отрицал, отец его уговаривал. Ронни прислонилась к двери, жалея Джону и себя.

Что сделать такого, чтобы прогнать кошмары? Так хотелось стоять рядом с любимым парнем и счастливыми родственни­ками.

Ей представилось сияющее лицо Меган, когда та танцевала со своим отцом на свадьбе. Боль снова пронзила ее при мысли, что они с отцом никогда не разделят радости в этот трогатель­ный момент. 

Ронни закрыла глаза и заткнула уши, пытаясь заглушить плач Джоны. Такой беспомощный, такой пронзительный, как у ма­ленького ребенка. Такой испуганный... Он никогда не поймет, что происходит. И никогда до конца не оправится от потери. Ни­когда не забудет этот ужасный день.

— Принести воды?

Она едва расслышала слова, но почему-то поняла, что они адресованы ей. Подняв полные слез глаза, она увидела стояще­го перед ней пастора Харриса.

И не смогла ответить, едва сумела покачать головой. Лицо у него было доброе, но она видела беспомощно опущенные пле­чи, пальцы, судорожно стиснувшие набалдашник трости.

— Мне очень жаль, — устало пробормотал он. — Представить невозможно, как все это тяжело для тебя. Твой па — человек особенный.

Ронни кивнула.

— Как вы узнали, что па здесь? Он вам звонил?

— Не он. Одна из медсестер. Я бываю здесь два-три раза в неделю, и когда Стива привезли, посчитали, что я должен знать. Всем известно, что я считаю Стива своим сыном.

— Вы с ним поговорите?

Пастор Харрис взглянул на закрытую дверь.

— Только если он захочет меня видеть.

Судя по расстроенному лицу, он уже успел услышать крики Джоны.

— Но я уверен, что он захочет, особенно после разговора с вами. Ты понятия не имеешь, как он боялся этой минуты.

— Вы беседовали об этом?

— Много раз. Он любит вас больше жизни и не хочет ранить. И конечно, знал, что его дни сочтены, но вовсе не желал, чтобы вы обнаружили правду таким вот образом.

— Не важно. И это ничего не изменит.

— Но все изменилось, — возразил пастор.

— Потому что я знаю?

— Нет. Потому что вы все лето были вместе. До того как вы приехали, он так нервничал! Не из-за болезни, а потому что ему так не терпелось поскорее вас увидеть. И он молился, чтобы все прошло хорошо. Вряд ли ты сознаешь, как сильно он тосковал по тебе. Как любит тебя и Джону. Он буквально дни считал. При каждой встрече говорил мне: «Девятнадцать дней... двенадцать...» А накануне приезда? Он несколько часов драил дом и перести­лал постели. Конечно, это всего лишь хижина, но видела бы ты, что там творилось до уборки! Он хотел, чтобы вы навсегда запом­нили это лето. Хотел все время быть с вами. И как все родители, хотел, чтобы вы были счастливы. Хотел знать, что у вас все хо­рошо. Что вы умеете принимать верные решения. Именно в этом он нуждался, и именно это вы ему дали.

Ронни прищурилась.

— Но я не всегда принимаю верные решения.

Пастор улыбнулся.

— И это лишний раз доказывает, что ты всего лишь человек. Он не ожидает совершенства, но гордится той молодой женщи­ной, которой ты стала. Сам сказал это всего несколько дней на­зад, и видела бы ты его, когда он это говорил! В ту ночь я молил­ся и благодарил Бога за Стива! Твоему па было очень тяжело, когда он сюда приехал. Я уже боялся, что он никогда больше не будет счастлив. И все же, несмотря ни на что, теперь вижу, что ошибся. Стив умирает счастливым человеком.

Этот проклятый ком в горле!

— Что мне делать теперь?

— Вряд ли ты что-то сможешь сделать.

— Но я боюсь. А па... — пробормотала Ронни.

— Знаю, — кивнул священник. — И хотя вы оба дали ему столько счастья, твой па тоже боится.

Вечером Ронни стояла на заднем крыльце, слушая ритмич­ный шум прибоя. Над головой подмигивали звезды, но весь ос­тальной мир казался другим. В спальне Уилл о чем-то разгова­ривал с Джоной, так что в доме были люди, но почему-то каза­лось, что в комнатах совсем пусто.

Пастор Харрис по-прежнему был с отцом. Он сказал Ронни, что намерен остаться на ночь, так что она может отвести Джону домой. Но ей все равно было стыдно уходить. Назавтра отцу на­значено обследование и еще одна встреча с доктором. Он, ко­нечно, устанет и захочет отдохнуть, но Ронни хотела быть в боль­нице, рядом с отцом, даже если он будет спать. Потому что при­дет время, когда она не сможет...

Позади скрипнула дверь. Уилл осторожно ее прикрыл. Ронни не оглянулась, продолжая смотреть на песчаный берег.

— Джона наконец заснул, — сообщил Уилл. — Но по-моему, так и не понял, что происходит. Сказал, что уверен, что доктора поставят па на ноги, и все время спрашивает, когда он вернется.

         Ронни вспомнила, как плакал Джона в палате, и с трудом смогла кивнуть. Уилл обнял ее.

— Как ты? — спросил он.

— А ты как думаешь? Я только что узнала, что отец умирает. И возможно, не доживет до Рождества.

— Знаю, — мягко ответил он. — И мне очень жаль. Пони­маю, как тебе тяжело. Я сегодня переночую здесь. Если что-то случится и тебе придется ехать в больницу, я посижу с Джоной. И могу оставаться столько, сколько понадобится. Конечно, че­рез несколько дней я должен ехать, но, пожалуй, позвоню дека­ну и объясню, что происходит. Занятия начнутся только на сле­дующей неделе.

— Ты все равно ничего не исправишь, — ответила Ронни не­много резче, чем следовало бы. — Неужели не понятно?

— Я ничего не пытаюсь исправить...

— Пытаешься. Но не можешь.

Ей неожиданно показалось, что сердце вот-вот разорвется.

— И все равно не поймешь, что мне приходится выносить.

— Я тоже потерял брата, — напомнил он.

— Это не одно и то же!

Она сморщила нос, пытаясь остановить слезы.

— Я так подло вела себя с ним. Бросила музыку, во всем его винила и целых три года почти ни словом не перемолвилась. И этих лет не вернуть. Но может, не будь я такой злобной ведьмой, он бы не заболел. А вдруг во всем виноват стресс, вызванный моим поведением! Это все я, я...

Она вырвалась из объятий Уилла.

— Ты тут ни при чем.

Он снова попытался обнять ее, но она стала его отталкивать и, не добившись успеха, заколотила кулачками по его груди.

— Пусти меня. Я сама со всем справлюсь.

Но Уилл по-прежнему прижимал ее к себе, и, поняв, что он не отступит, Ронни устало обмякла и заплакала.

Она лежала в темной комнате, прислушиваясь к звуку дыха­ния Джоны. Уилл спал в гостиной на диване.

Ронни понимала, что нужно бы отдохнуть, но все время не­вольно прислушивалась, не звонит ли телефон. И воображала худшее: у отца снова начался приступ кашля, он потерял много крови, и ничем, совсем ничем помочь нельзя...

Рядом на тумбочке лежала отцовская Библия. Часом ранее Ронни просмотрела ее, сама не зная, чего ищет. Может, он под­черкивал абзацы или загибал страницы?

Перелистывая книгу, Ронни поняла, что ее часто читали, по­тому что страницы были истертыми. Ей хотелось бы понять, ка­кие главы больше всего любил отец, но не нашлось никаких до­казательств того, что он предпочитал одни главы другим.

До этой минуты Ронни никогда не читала Библию. Но по­чему-то была уверена, что теперь будет читать в поисках того скрытого смысла, который сумел найти отец. Наверное, это пас­тор Харрис дал ему Библию, а может, он сам купил... Почему она так и не догадалась спросить?

Но спросит. Обязательно спросит. Если ей останутся одни воспоминания, хотелось бы собрать как можно больше. И сей­час впервые за много лет она просила Бога дать ей достаточно времени для этого...

Уилл

Спал он плохо. И всю ночь слышал, как Ронни ворочается и ходит по комнате. Он понимал, какое потрясение она пережи­вает. Понимал ее моральное оцепенение, сознание собственной вины, нежелание верить в худшее и гнев — все это он пережил после смерти Майки. Годы притупили эмоциональный шок, но оставили воспоминание о противоречивых желаниях — побыть в чьем-то обществе и остаться одному.

Ему было больно за Ронни и Джону, слишком маленького, чтобы осознать значение происходящего. И даже за себя. Стив был невероятно добр к нему, и они проводили в доме Ронни куда больше времени, чем в его собственном. Ему нравилось, как Стив возится на кухне, как обращается с Джоной словно со взрослым человеком. Уилл часто видел их на пляже, где они запускали змеев, играли в догонялки у самого прибоя или сосредоточенно возились с витражом. В отличие от большинства отцов, хвастав­шихся, что они выделяют время для общения с детьми, Стив посвящал им каждую свободную минуту. Никогда не злился, никогда не повышал голос. Может, знал, что умирает, но вряд ли это объясняет все. Отец Ронни был просто хорошим челове­ком, находившимся в мире с собой и окружающими. Любил де­тей и считал, что они достаточно умны, чтобы принимать вер­ные решения.

Наверное, он когда-нибудь захочет стать таким же отцом. Хотя он любил отца, все же тот не всегда был тем добродушным, веселым человеком, которого видела Ронни. В жизни Уилла были долгие периоды, когда он почти не видел отца: Том много тру­дился, чтобы создать и укрепить свой бизнес. К этому нужно до­бавить часто отсутствующую мать и гибель Майки, на пару лет повергшую в депрессию всех Блейкли. Временами ему даже хо­телось иметь другую семью. Правда, ему и с этой очень повезло; кроме того, обстановка за последнее время немного улучшилась. Но за эти годы случилось много чего тяжелого, и иногда он меч­тал о другой жизни.

А вот Стив был совершенно иным родителем.

Ронни рассказывала, что, когда играла на пианино, он мог часами сидеть рядом. Но Стив никогда ни словом об этом не об­молвился. Сначала Уилл считал это странным, но потом принял за веское доказательство любви отца к дочери.

Ронни не хотела говорить об этом, вот Стив и молчал, хотя любовь была когда-то главной составляющей их жизни вместе. И сейчас ничуть не угасла. Стив даже заколотил нишу, потому что Ронни видеть не могла пианино.

Кто еще на его месте мог бы это сделать?

Только Стив, человек, которым Уилл восхищался, у которо­го учился и каким надеялся быть, когда станет старше.

Уилла разбудил утренний свет, дерзко ворвавшийся в окна гостиной. Потянувшись, он встал, выглянул в коридор и увидел, что дверь в комнату Ронни открыта. Очевидно, она уже просну­лась. Он нашел ее на крыльце, на том же месте, что и прошлой ночью. Она не обернулась.

— Доброе утро, — прошептал он. Плечи Ронни устало опустились.

— Доброе утро, — ответила она наконец, оборачиваясь и едва заметно улыбаясь. Молча распахнула руки, и он прижал ее к себе, благодарный за ласку.

— Прости за вчерашнее, — пробормотала она.

— Нет причин извиняться, — заверил он, целуя ее волосы. — Ты ничего плохого не сделала.

— Сделала, но все равно спасибо.

— Я не слышал, как ты встала.

— Уже довольно давно, — вздохнула Ронни. — Звонила в больницу. Поговорила с па. Хотя он ничего не сказал, я поняла, что у него адские боли. Па считает, что его подержат пару дней, после того как сделают полное обследование.

В любой другой ситуации Уилл заверил бы ее, что все будет в порядке и что все образуется. Но в этом случае оба знали, что слова ничего не значат, поэтому он молча прижался к ее лбу своим.

— Ты хоть поспала немного? Я слышал, как ты прошлой но­чью ходила по дому.

— Почти не спала. Забралась в постель к Джоне, но мозг от­казывался отключиться. И не только из-за па. Еще и потому, что через два дня ты уезжаешь.

— Я ужесказал, что могу отложить отъезд. Если ты во мне нуждаешься, я...

Ронни покачала головой:

— Не стоит. Тебе предстоит начать совершенно новую главу жизни, и я не могу отнять ее.

— Но мне не обязательно ехать сейчас. Занятия начинаются не сразу...

— Не стоит, — повторила она мягко, но непреклонно. — Ты едешь в колледж, да и ты все равно мне не поможешь. Пусть это звучит грубо, но так оно и есть. Он мой отец. Не твой. Моя боль — это моя боль. Яне хочу думать о том, чего ты готов лишиться из-за моих бед. Ты это понимаешь?

В ее словах была доля правды, хотя Уилл и желал бы, чтобы она ошибалась. Уилл помолчал, прежде чем развязать плетеный браслет и протянуть ей.

— Я хочу, чтобы он был у тебя, — прошептал Уилл, и по вы­ражению ее лица было видно, что она понимает, как много зна­чит для нее подарок.

Ронни снова улыбнулась мимолетной улыбкой и сжала брас­лет. Уилл уже хотел сказать что-то, когда дверь мастерской со стуком распахнулась. На секунду Уилл подумал, что кто-то туда вломился, но тут же увидел Джону, неуклюже тащившего во двор сломанный стул. Неимоверным усилием он поднял стул и забро­сил на дюну около мастерской. Даже на расстоянии было замет­но, как он взбешен.

Ронни уже сбегала с крыльца.

— Джона! — завопила она, пустившись бежать.

Уилл бросился за ней и едва не сбил с ног у самой двери в мастерскую. Заглянув внутрь, он увидел, что Джона пытается двигать по полу тяжелый ящик. Он трудился изо всех сил, не об­ращая внимания на их внезапное появление.

— Что ты делаешь? — вскрикнула Ронни. — И когда успел сюда прийти?

Джона, громко пыхтя, продолжал толкать ящик. 

— Джона!!!

Наконец-то ее крики достигли своей цели. Повернувшись к Уиллу и сестре, он удивленно вскинул брови.

— Я не могу дотянуться до него! Роста не хватает! — пояснил он со слезами.

— До чего ты не можешь дотянуться? — допрашивала Рон­ни. — Господи, да у тебя кровь!

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » »»