Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде Гаскелл Элизабет

– О, это пустяки! Недавно отец дёшево купил целую стопку книг. Я и раньше немного знала о Данте и очень любила Вергилия. Чистить яблоки совсем легко, но вот если б я понимала старый итальянский… Жаль, что вы не знаете этого языка!

– Жаль и мне, – сказал я, тронутый пылкостью, с какою Филлис произнесла последние слова. – Вот если бы здесь был мистер Холдсворт… Он превосходно говорит по-итальянски – уж это наверно.

– Кто такой мистер Холдсворт? – спросила моя кузина, поднимая глаза.

– Наш главный инженер, первоклассный малый! Чего он только не умеет!

Эти слова были продиктованы мне чистосердечной гордостью за моего патрона, перед которым я преклонялся. Кроме того, сам не будучи образованным и начитанным, я рад был хотя бы заявить, что служу под началом у того, кто блистает обширными познаниями.

– Где же он выучился итальянскому?

– Строил железную дорогу в Пьемонте, а это ведь, кажется, в Италии. Со всеми рабочими ему приходилось говорить на их языке. И я слышал от него, что он без малого два года провёл в чужих краях, где были только итальянские книги.

– Ах! – воскликнула Филлис. – Как бы было славно…

Сказав эти слова, она осеклась. Я не знал, следует ли говорить то, что пришло мне на ум, и всё же произнёс:

– Если вы желаете, я попрошу его разрешить ваши затруднения.

С минуту помолчав, Филлис ответила:

– Нет, не нужно, пожалуй. Но я вам очень признательна. Быть может, со временем я сама всё разберу, хотя бы вообще. К тому же я лучше затвержу слова, если никто не будет мне подсказывать. Теперь же я должна отложить книгу, а вы ступайте в столовую. Ещё не готово тесто для пирогов, а по субботам у нас всегда бывает холодный обед.

– Нельзя ли мне вам помочь?

– О, пожалуйста. Вернее, помогать не нужно, но я буду рада, если вы останетесь для компании.

Слова Филлис были мне одновременно и лестны, и огорчительны. Я не без удовольствия отметил, что нравлюсь кузине. У меня доставало глупости примеривать на себя роль любовника, но притом доставало и ума осознать, что, ежели бы у неё родились такие помыслы, она, конечно, не выразила бы своей симпатии ко мне столь откровенно. В утешенье я сказал себе, что Филлис мне не чета: эта девушка в детском переднике переросла меня на полголовы, читает книги, о каких я даже не слыхивал, и рассуждает о них так, будто для неё они намного интересней любых житейских дел. С тех пор я никогда больше не думал о моей дорогой кузине Филлис как о женщине, которую однажды мог бы назвать своею спутницей и владычицей своего сердца. Однако, навсегда прогнав эту мысль, я лишь упрочил нашу дружбу.

Поздним вечером пастор вернулся из Хорнби, где обходил дома своих прихожан. Очевидно, лишь немногое из того, о чём он тревожился, было высказано им вслух, но и из этого стало ясно, что дневной труд не принёс ему удовлетворения:

– Я совсем не вижу людей. Все они заняты своими делами: хлопочут кто в лавке, кто на складе. Им это необходимо, и упрекать их нельзя. Только если пасторское слово чего-то стоит, то мужчины нуждаются в нём не меньше, чем женщины.

– Быть может, вы могли бы посещать их там, где они трудятся, и напоминать им о христианском долге? – сказала миссис Хольман, убеждённая, по всей вероятности, в том, что речи её супруга всюду будут уместны.

– Нет, – он покачал головой. – Я сужу о своих прихожанах по себе. Когда тучи на небе предвещают ночной дождь, а у меня ещё не убрано сено, едва ли я буду рад брату Робинсону, приди он на поле потолковать со мною о вечном.

– Но вы, отец, по крайней мере делаете добро женщинам, а они могут передать ваши слова мужьям и детям.

– Мне только и остаётся, что надеяться на это, так как я лишён возможности говорить с мужчинами прямо. Ну а жёны их, прежде чем выйти ко мне, принимаются украшать себя лентами и прочими безделушками, как будто наставление моё скорее дойдёт до их сердца, если они облачатся в лучшие свои наряды. К примеру, миссис Добсон сегодня… Я так счастлив, Филлис, что вся эта мишура тебя не заботит!

Немного покраснев, моя кузина смиренно возразила:

– Боюсь, отец, она заботит и меня. Я часто думаю о том, что тоже хотела бы носить на шее красивые яркие ленты, как у дочерей сквайра.

– Но, мистер Хольман, это ведь естественно! Я и сама не так возвышенна, чтобы хлопковые платья нравились мне больше шёлковых!

– Любовь к нарядам – силки для добродетели, – произнёс священник мрачно. – Кроткий нрав – вот истинное украшение. К слову сказать, жена, – прибавил он, внезапно осенённый какою-то мыслью, – я тоже грешен. Не могли бы мы с вами перейти из нашей спальни в серую комнату?

– В серую комнату? Перебираться теперь? В такой поздний час? – недоумённо произнесла миссис Хольман.

– Да, – подтвердил пастор. – Это уберегло бы меня от искушения. Взгляните на мой подбородок! – продолжал он. – Я порезал его нынче утром и утром третьего дня, когда брился. Нельзя и сосчитать, сколько раз я ранился в последнее время, а виной всему моя нетерпеливость. Я злюсь, видя, как Тимоти Купер работает на дворе.

– Он просто-напросто лентяй, – сказала миссис Хольман, – и не заслуживает жалованья, которое вы ему платите. Этот бездельник мало к чему годен, но и то, что он мог бы делать, он делает дурно.

– Вы правы, – согласился священник, – однако он слаб умом и притом имеет жену и детей.

– Тем хуже для него.

– Но этого уже не изменишь, и, если я откажу ему от места, его никуда больше не примут. Я не могу спокойно смотреть, когда утром он бесцельно бродит по двору. Его нерадивость вводит меня во грех, и я опасаюсь, что однажды от этого пострадает не только мой подбородок: я сойду вниз и прогоню Тима, после чего его жене и детям придётся голодать. Потому я и прошу вас перебраться в серую комнату.

Тот мой визит на Хоуп-Фарм почти ничем больше не запомнился мне. В воскресенье мы отправились в Хитбриджскую часовню, медленно и чинно вышагивая по узким деревенским улицам между живых изгородей, уже тронутых желтизной и багрянцем наступающей осени. Пастор шёл немного впереди, заложив руки за спину и опустив голову: миссис Хольман пояснила, что он обдумывает проповедь, с которой ему предстоит обратиться к пастве. Мы переговаривались между собою полушёпотом, чтобы не мешать его раздумьям. Нельзя было не заметить того почтения, с каким приветствовали пастыря все, кто попадался нам на пути, – и бедные, и богатые. Ни слова не произнося, он отвечал им дружеским взмахом руки.

По мере нашего приближения к городку мы всё чаще встречали молодых мужчин, которые провожали пасторскую дочку восхищёнными взглядами. Следуя их примеру, я посмотрел на Филлис внимательнее: по тогдашнему обыкновению она накинула поверх белого платья чёрную пелерину. Соломенный чепец украшала одна лишь коричневая лента. Но если наряду моей кузины недоставало красок, то милое её лицо, слегка зарумянившееся от ходьбы, было живо и свежо, как роза. Даже белые уголки её глаз чуть отсвечивали голубизной, а зрачки казались особенно синими под сенью тёмных ресниц. Свои золотистые волосы Филлис причесала настолько гладко, насколько позволяла их природная склонность кудрявиться. Если сама моя кузина и не замечала восхищения в обращённых на неё взглядах, то маменька наверняка была наблюдательней дочери: ревниво оберегая своё сокровище, пасторша не могла не радоваться, что и чужие глаза видят его блеск. Она и сердилась, и гордилась, выражая эти чувства с тем красноречием, на какое только было способно её доброе лицо.

После обеда мне надлежало вернуться в Элтем, чтобы приготовиться к следующей неделе. Как я узнал впоследствии, мистер и миссис Хольман были обеспокоены тем, что мне приходится путешествовать в воскресный день, и сомневались, следует ли им приглашать меня вновь, но все же пригласили.

С тех пор я приезжал на Хоуп-Фарм всякий раз, когда позволяли дела, благо мистер Холдсворт смотрел на мои родственные визиты с дружеской снисходительностью. С появлением новых знакомых я вовсе не стал меньше им восхищаться. К счастью, в моём сердце хватало места для всех, и, насколько я теперь помню, у Хольманов я так лестно отзывался о своём патроне, а в беседах с ним так расхваливал Хольманов, что человеку старшему и лучше знающему людей моя горячность показалась бы недальновидной и даже несколько смешной. Я и вправду был недальновиден, поскольку, случись пасторскому семейству повстречаться с мистером Холдсвортом, обе стороны почти наверно разочаровались бы друг в друге после моих несдержанных похвал. Вероятно, был я и смешон, хотя в те дни никто, пожалуй, не считал меня таковым. Пастор с неподдельным интересом и доброжелательством выслушивал мои рассказы о бесчисленных достоинствах моего начальника и о всевозможных случаях, происходивших с ним в разных странах. Мистер Холдсворт, с своей стороны, любил расспрашивать меня о ферме и о жизни её обитателей. Всё это занимало его до той степени, до какой он мог интересоваться тем, что оставалось на словах и не переходило в дело.

Итак, на протяжении той осени я бывал у Хольманов по меньшей мере раз в месяц. Жизнь в их доме текла так ровно и безмятежно, что из всей той поры я припоминаю лишь одно событие, да и оно никому, кроме меня, не показалось значительным: Филлис перестала носить столь не нравившиеся мне детские передники. Не знаю, что послужило тому причиной, но однажды их сменили премилые льняные фартуки, надеваемые по утрам, и чёрный шёлковый, предназначавшийся для послеобеденных часов. А когда приблизились холода, то и синее хлопчатое платье замещено было коричневым шерстяным. Написав эти строки, я невольно вспомнил однажды прочитанную мною книгу, в которой о переселении из летних спален в зимние говорилось как о знаменательном событии в жизни семейства[11].

Под Рождество мой дорогой отец приехал повидать меня, а также спросить мнение мистера Холдсворта об изобретении, которое впоследствии стали именовать ведущим колесом Мэннинга. Мой патрон (как я, должно быть, уже говорил) высоко ценил отца с ученических лет, когда работал с ним вместе в крупной механической мастерской. Мистер Холдсворт и отец часто, смеясь, вспоминали другого джентльмена-подмастерья, который из боязни попортить руки брался за кузнецкую работу не иначе как в белых замшевых перчатках. Нередко патрон говорил мне, что у моего родителя талант, сравнимый с изобретательским даром Джорджа Стивенсона[12].

Теперь отец приехал в Элтем, чтобы спросить у мистера Холдсворта совета относительно новых своих идей, а также рассказать о деловом предложении, полученном от некоего бирмингемского фабриканта. Мне отрадно было видеть то уважение, какое питали друг к другу эти двое: мистер Холдсворт, молодой, красивый, блестяще образованный, элегантно одетый (не зря им восхищалась вся местная молодёжь), и мой отец, чьё добротно сшитое воскресное платье давно вышло из моды, а простое умное лицо избороздили резкие морщины – следы трудов и раздумий. Годы работы в литейном цехе окрасили его руки так, что воде и мылу уже не под силу было их очистить. Говорил он с заметным северным акцентом, меж тем как мистер Холдсворт мягко растягивал слова на южный манер, из-за чего многие в Элтеме находили его высокомерным.

Досуг моего отца большею частью занимали разговоры об упомянутом деле, однако он считал, что не должен уезжать, пока не засвидетельствует почтения родственникам, которые оказались столь добры к его сыну. Потому мы с ним вдвоём доехали по незаконченной железной дороге до Хитбриджа, а оттуда пешком отправились на ферму, где нас уже ожидали.

Мне было странно и вместе с тем приятно наблюдать, как два человека, чьи жизни столь различны, мгновенно сошлись, точно по велению инстинкта, стоило им спокойно и прямо взглянуть на лица друг друга. Мой отец был худощав и жилист, пяти футов и семи дюймов росту, мистер Хольман – широкоплеч, полнокровен, на шесть дюймов его выше. Оба они не имели склонности много говорить (пастор, пожалуй, казался ещё молчаливей моего родителя), однако между собою они оживлённо беседовали и даже пошли вместе в поле. Я словно сейчас вижу, как отец шагает, заложив руки за спину, и со вниманием слушает то, что священник говорит ему о возделывании почвы и о других крестьянских работах. Время от времени рука отца как будто невольно протягивается к тому или другому орудию, которое он критически оглядывает. Мистер Хольман охотно отвечает на его вопросы, предлагаемые с толком и к месту. Когда мы зашли посмотреть скотину, загнанную в устланные свежей соломой хлева (с запада над горизонтом нависла огромная туча, предвещавшая снежную бурю), отец выказал к анатомии коровы такой интерес, словно сам собирался стать фермером. Он извлёк из кармана книжицу, в которой обыкновенно записывал замеры механических деталей, и под заголовком «Корова» вывел целый столбец достоинств, как то: «прямая спина», «маленькая морда», «глубокая грудь». Машинка для измельчения ботвы не понравилась ему. Сперва он заявил, что она неуклюжа, а потом, уже в доме, погрузился в молчаливые раздумья.

Тем временем Филлис и её матушка накрывали в столовой чай. Миссис Хольман попросила извинения за то, что гостя принимают не в парадной комнате, где едва ли будет уютно в столь холодный вечер, однако слова пасторши остались без внимания: мысли отца занимала машина, а по мне, ничто не могло быть лучше, чем сидеть у огня, который, потрескивая, бросает на стены яркие отсветы, да греть ноги о белоснежные плитки, ставшие горячее малинового коврика, что лежит прямо перед очагом.

После чаю, когда мы с Филлис принялись весело беседовать, до нас долетело недоумённое восклицание миссис Хольман:

– О! Что вы делаете, мистер Мэннинг?!

Обернувшись, я увидел, как мой родитель вынул из камина прямой горящий прут. С минуту обождав и убедившись, что инструмент пригоден для его цели, он подошёл к буфету, выскобленному до безукоризненной чистоты, и принялся на нём чертить. Очевидно, отец счёл, что лучшей замены мелу или углю, чем обгоревшая древесина, ему не найти, так как карандаш, носимый им в кармане для записей в книжке, недостаточно толст и мягок. Кончив рисунок резальной машины, он принялся объяснять её устройство мистеру Хольману, всё это время молчаливо за ним наблюдавшему. Пасторша между тем извлекла из выдвижного ящика тряпицу и украдкой коснулась края чертежа, делая вид, будто заинтересована им не менее мужа. На самом же деле ей не терпелось проверить, легко ли стирается рисунок и суждено ли её буфету вновь стать таким же белым, как прежде.

Филлис была отправлена за книгой по динамике, которую священник показывал мне в день нашего знакомства. Отец принялся разбирать трудные места, используя выражения столь же ясные, как его ум. Если требовалась иллюстрация, он набрасывал её своим прутом, а мистер Хольман слушал и смотрел, подперев массивную голову ладонями и едва ли замечая Филлис. Она тоже склонилась над книгой, опустив руку пастору на плечо, и, как истинное дитя своего отца, жадно впитывала знания.

Мне стало жаль бедную пасторшу: и сейчас, и не один раз прежде, что бы миссис Хольман ни делала, ей не под силу было понять того наслаждения, какое приносили её мужу и дочери их интеллектуальные искания, не говоря уж о цели этих исканий. Я подумал, что, неспособная разделить многих увлечений супруга, она, должно быть, порою испытывала нечто наподобие ревности к Филлис, ставшей для него куда более подходящей компаньонкою, нежели она сама. Пастор же, вероятно, догадывался об этом и потому подчас внезапно переменял предмет разговора, обращаясь к жене с особою ласковостью, благодаря чему к ней всегда возвращалось довольство и спокойствие. Что до моей кузины, то она, полагаю, не видела всех этих лёгких теней, ибо до высшей степени почитала обоих родителей, бывших для неё святыми Петром и Павлом, а кроме того, имела свойство слишком увлекаться чтением или беседой, чтобы думать о том, как держатся и как глядят на неё окружающие.

В отличие от самой Филлис, я увидел в тот вечер, что она весьма симпатична моему отцу. Возможно, причиной тому стали сделанные ею вопросы – свидетельство того, как точно она поняла его разъяснения, – а также редкая её красота. Как бы то ни было, когда она вышла из комнаты, он без колебаний выразил хозяевам своё восхищение их дочерью. Очевидно, тогда же в его уме родился прожект, о котором он заговорил со мною в моей элтемской треугольной комнате день или два спустя.

– Пол, – начал отец, – я никогда не предполагал, что стану богатым человеком, но, по видимости, это может со мною скоро случиться. Моя новая машина, – он произнёс её техническое наименование, – вызвала к себе интерес, и Эллисон, фабрикант из Боро Грин, предложил мне стать его компаньоном.

– Сам мистер Эллисон, мировой судья?! Который держит свой выезд?

– Да, мой мальчик, Джон Эллисон. Но едва ли я тоже буду разъезжать в собственном экипаже. Хотя надеюсь, что и ходить пешком твоей матушке не придётся, ведь она уже не молода, как раньше. Так или иначе, до богатства мне ещё далеко. Полагаю начать с третьей доли дохода. Она составит, вероятно, семь сотен или больше. Притом я приобретаю возможность развивать свои идеи, что для меня гораздо важнее денег. У Эллисона, кстати сказать, нет сыновей, потому, если всё будет идти своим чередом, дело однажды окажется в твоих руках. Барышни Эллисон ещё малы, а когда они подрастут, чтобы выйти замуж, их супруги могут быть не из нашей профессии. Тогда тебе выпадет шанс, и ты не упустишь его, сын, если проявишь упорство. Великий изобретатель из тебя едва ли выйдет, но такие, как ты, зачастую живут лучше тех, кто предаётся фантазиям о несозданных вещах. Я очень рад был увидеть в родственниках твоей матушки столько ума и добросердечья. Пастора я полюбил как брата, а супруга его – хорошая тихая женщина. Сказать по правде, Пол, я буду счастлив, если однажды ты придёшь ко мне с известием, что Филлис Хольман станет моею дочерью. Не имей эта девушка ни пенни, она могла бы составить счастье мужчины. Между тем от отца к ней перейдёт дом с землёю. По состоянию вы будете ровней друг другу, если наше дело заладится.

Лицо моё пылало. Я хотел ответить, но не находил слов. Мысль о том, чтобы когда-нибудь обзавестись женою, приходила мне в голову и прежде, однако я был удивлён и сконфужен, нежданно услышав такие речи от отца. Заметив моё замешательство, он слегка улыбнулся и проговорил:

– Ну, мой мальчик, что же ты скажешь своему старику-отцу? Ты, разумеется, ещё очень молод, но я в твои годы отдал бы правую руку, появись у меня надежда жениться на девушке, которую я любил.

– На моей матери? – спросил я, уловив в отцовском тоне странную перемену.

– Нет, Пол. Твоя матушка – чудесная женщина, лучше не сыскать. Но та, о которой я мечтал в юности, не знала о моих чувствах к ней. Через год или два она умерла, ни о чём не подозревая. Пожалуй, ей радостно было бы узнать, как я её любил. Бедная Молли! Мне пришлось оставить родные места, чтобы зарабатывать себе на хлеб, а вернувшись, я уже не застал её в живых. Больше я не приезжал в те края. Так вот, мой мальчик: если тебе мила Филлис Хольман и ты полагаешь, что и сам можешь быть ей мил, то у тебя всё сложится счастливее, чем у меня.

Коротко посовещавшись с самим собою и придя к ясному заключению, я наконец-то ответил:

– Отец! Даже полюби я Филлис Хольман, я никогда бы не смог добиться от неё взаимности. Она мне всё равно что сестра, а я для неё брат, младший брат. – Лицо моего родителя чуть помрачнело. – Вы ведь видели, как она развита. Ум её скорее мужской, нежели женский. Греческий и латынь…

– Всё это девушки забывают, стоит им превратиться в жён и матерей.

– Но Филлис знает и многое другое. Она не только образованна, но и мудра. Едва ли она станет высоко ценить меня в сравнении с мистером Хольманом, с которым проводит столько времени, а я бы хотел, чтобы жена относилась ко мне с почтением.

– Жёны почитают мужей не за то, сколько книг они изучили, – возразил отец. Очевидно, ему жаль было расставаться с планом, с которым он успел уже свыкнуться. – Женщина уважает мужа… Не знаю, право, как лучше сказать… за то, что он силён, разумен и честен, а ты, мой мальчик, полагаю, именно таков.

– Не думаю, отец, чтобы я хотел иметь жену выше меня ростом, – сказал я с улыбкой.

Он тоже улыбнулся, но невесело и, помолчав немного, промолвил:

– Что ж, признаться, я размышлял об этом несколько дней и радовался своей затее, как если бы изобрёл новую машину. «Вот, – думал я, – наш Пол, благоразумный, воспитанный молодой человек девятнадцати лет, никогда не огорчавший ни свою мать, ни меня. Пусть он не красавец, однако собой не дурён и со временем может приобрести неплохое состояние. А вот его кузина. Родство их не слишком близкое, а самое, так сказать, подходящее. Ей семнадцать. Хорошая добропорядочная девушка. Воспитание сделало её способной трудиться и умом, и руками». Как единственное дитя своего отца, она унаследовала его учёность – в этом скорее её беда, нежели изъян. А кроме того, я уже говорил тебе, что, став матерью семейства, она всё позабудет – помяни моё слово. Когда Богу угодно будет призвать к себе её родителей, она унаследует дом и землю. А глаза у Филлис так же красивы, как у бедной Молли, и кожа, белая, точно молоко, то заливается румянцем, то снова бледнеет, и прехорошенькие губки…

– О, мистер Мэннинг, кто же эта прекрасная леди? – спросил мистер Холдсворт.

Он услыхал последние слова, внезапно нарушив наш tte--tte и тем самым немало смутив нас обоих. Как ни странен был предмет нашего разговора, мой отец, человек простой и прямодушный, не стал скрывать правды.

– Я рассказал Полу о предложении, которое получил, и о возможностях, которые оно перед ним открывает…

– Возможности эти поистине заманчивы, – сказал мой патрон, – но я не думал, что у них «прехорошенькие губки».

– Вы шутник, мистер Холдсворт, – ответил отец. – Когда вы вошли, я как раз говорил Полу, что, если б он и его кузина Филлис Хольман понравились друг другу, я не стал бы чинить им препятствий.

– Филлис Хольман? Дочь того самого фермерствующего священника, который живёт в Хитбридже? Выходит, что, позволяя вам, Пол, часто делать родственные визиты, я способствовал соединенью двух сердец? Сам я ничего об этом не знал.

– Здесь и нечего знать, – проговорил я, стараясь не выказывать всей своей досады. – В наших сердцах не больше любви, чем может быть между сестрою и братом. Я сказал отцу, что не гожусь Филлис Хольман в мужья: она выше и умней меня, а я хотел бы, когда настанет время, обзавестись женой, которая будет уступать мне и ростом, и образованием.

– Так, стало быть, это о её хорошеньком ротике вы давеча говорили? А я, признаться, полагал, будто женская красота несовместна с умом и учёностью. Но прошу прощения, что нарушил вашу приватную беседу. Я пришёл к мистеру Мэннингу по делу.

Предметы, о которых отец толковал с моим начальником, в ту пору мало меня занимали, и я всё думал о давешнем разговоре. Чем дольше я размышлял, тем отчётливее видел, что чувства мои именно таковы, как я их описал. Я горячо любил Филлис Хольман как сестру, но не мог вообразить её своею невестой. Нет, она никогда бы не снизошла (лучшего слова не найти) до того, чтоб стать моей женой. Из раздумий о том, какова должна быть моя будущая супруга, меня вывели слова отца, с теплотою отзывавшегося о мистере Хольмане как о человеке неординарном и достойном всяческих похвал. Я не знал, почему беседа о диаметре ведущего колеса (таков был первоначальный её предмет) настолько переменила своё русло, но одно я видел отчётливо: отцовские речи пробудили в моём патроне любопытство.

– Отчего же, Пол, – произнёс он почти укоризненно, – вы никогда не говорили мне, до чего удивительный субъект – ваш родственник-пастор?

– Возможно, сэр, я и сам не вполне это понимал, – ответил я, – но если и понимал, то не думаю, чтобы вы стали слушать меня, как моего отца.

– Здесь вы, пожалуй, правы, старина! – рассмеялся мистер Холдсворт, и в тот момент я в который раз подивился приятности и живости его лица.

Хотя тем вечером я немного сердился на своего начальника (за то, что он вошёл так внезапно и услыхал простодушные излияния моего родителя), его весёлый заразительный смех мгновенно вернул ему прежнюю власть надо мною. Но даже не случись этого тотчас же, мистер Холдсворт непременно занял бы свой пьедестал назавтра, когда после отъезда моего отца заговорил о нём со мною с таким уважением и так искренно восхищался его великим изобретательским даром, что я не смог скрыть своего волнения.

– Спасибо, сэр! – вырвалось у меня – Я вам глубоко признателен!

– Ну что вы! Право, не за что. Я не говорю ничего, что не соответствовало бы истине. Ум вашего отца – бирмингемского рабочего, самоучки, как сказали бы многие, – никто не шлифовал, не подкреплял преимуществами, какими снабжают нас путешествия и обширные связи. Он сам отливал свои мысли, как сталь, сам сделал себе имя и состояние, но притом не утратил прямодушия и простоты. Мне трудно бывает сохранять спокойный вид, когда я думаю о том, сколько денег потрачено на моё обучение, сколько городов я объездил и сколько книг прочёл, не сделав после всего этого ничего такого, о чём стоило бы говорить. Должно быть, в вас течёт какая-то особенная кровь? Ведь и родственник ваш, мистер Хольман, сделан, по-видимому, из того же теста.

– Но наше родство с ним не кровное. Он муж кузины моей матери.

– Вот как? Это рушит всю мою теорию. И тем не менее я хотел бы познакомиться с пастором.

– О, вам непременно будут очень рады на Хоуп-Фарм! – с горячностью произнёс я. – Сказать по правде, мистер и миссис Хольман уже не раз просили меня вас привести, однако я боялся, что вы сочтёте их скучными.

– Отнюдь! Только сейчас я и в самом деле не смог бы поехать, даже если получил бы приглашение. Мне предстоит отправиться в ***скую долину по поручению *** компании, чтобы осмотреть местность и определить, пригодна ли она для строительства железнодорожной ветви. Эта работа, вероятно, отнимет немало времени, и здесь я смогу бывать лишь наездами. Однако в моё отсутствие вы прекрасно со всем справитесь. Единственное, что выше ваших сил, – это помешать старому Джевонсу напиваться в стельку.

Далее мистер Холдсворт стал давать мне указания по руководству людьми, занятыми на строительстве нашей линии, и ни в тот день, ни в последующие несколько месяцев мы не возвращались к разговору о посещении Хоуп-Фарм. Долина, куда он вскоре отправился, была сырым и тёмным колодцем, где даже в разгар лета солнце скрывалось за горами к четырём часам пополудни. Вероятно, именно климат стал причиной тому, что в начале нового года мистер Холдсворт тяжело заболел и лежал в лихорадке на протяжении многих недель, которые сложились в месяцы. Его единственная родственница, замужняя сестра, приехала из Лондона ухаживать за ним. Я тоже по мере возможности бывал у него, привозя с собою «укрепляющие вести», как называл он мои сообщения о ходе работ, которыми я, признаюсь без ложной скромности, довольно успешно руководил в его отсутствие. Дело двигалось медленно, но верно, что вполне отвечало интересам компании в пору всеобщего застоя, когда деньги стали цениться на вес золота. Как и следовало ожидать, мой досуг теперь существенно сократился, и всё же изредка я наведывался на Хоуп-Фарм, где меня радушно встречали и всякий раз спрашивали о состоянии здоровья мистера Холдсворта.

Наконец (если память мне не изменяет, это было в июне) мой начальник окреп настолько, чтобы возвратиться в элтемскую квартиру и снова взять на себя часть своих прежних обязанностей. Миссис Робинсон, его сестра, несколькими неделями раньше уехала в Лондон, так как разболелись её дети. Я видел мистера Холдсворта лежащим в маленькой гостинице в Хенслидейле в разгар его болезни, и всё же именно здесь, в Элтеме, в прежней обстановке, я в полной мере ощутил произошедшую с ним перемену, которая огорчила меня до глубины души. Прежде тот, кого я так любил и кем восхищался, был речист, жизнерадостен, решителен и энергичен. Теперь же его здоровье пошатнулось настолько, что от малейшего усилия он становился молчалив и падал духом. Любое решение давалось ему с трудом, а задумав какой-либо шаг, он, казалось, не находил сил для осуществления своего замысла. Безусловно, всё это было более чем естественно для человека, перенёсшего тяжкую болезнь и не вполне ещё от неё оправившегося, но я, за неимением опыта, крайне встревожился и, вероятно, излишне сгустил краски, говоря о состоянии мистера Холдсворта с добрыми обитателями Хоуп-Фарм. Откликнувшись на мой рассказ со свойственной им серьёзностью и простотою, Хольманы немедленно предложили то единственное, чем могли помочь.

– Привезите его сюда, – сказал пастор. – Наш воздух благотворно влияет на здоровье, особенно сейчас, в июне. Дни стоят тёплые, и мистер Холдсворт сможет прогуливаться в лугах. Ароматы цветов и трав лечат лучше любых снадобий.

– А кроме того, – вставила миссис Хольман, с трудом дождавшись, когда её муж договорит, – скажите ему, что у нас всегда есть свежайшие яйца и сколько угодно молока. Дейзи, по счастью, недавно отелилась, а молоко у неё не хуже, чем у других коров сливки. Мы приготовим клетчатую комнату, где по утрам бывает так солнечно!

Филлис ничего не сказала, но, судя по выражению её лица, заинтересовалась прожектом не меньше остальных. Я не заставил себя долго уговаривать: уж очень велико было моё желание познакомить своего патрона с Хольманами. Вернувшись в Элтем, я тут же передал мистеру Холдсворту их предложение, однако он оказался слишком утомлён дневными заботами, чтобы захотеть утруждать себя визитом к чужим для него людям. К моему разочарованию, приглашение было скорее отвергнуто, нежели принято. Но к утру в настроении моего начальника произошла перемена: он извинился за вчерашнюю нелюбезность и сообщил о своём намерении поскорее собрать вещи, чтобы уже в ближайшую субботу отправиться на ферму.

– Но вы, Мэннинг, должны поехать со мной, – сказал он. – Прежде я был довольно-таки развязным малым и любил общество неизвестных мне людей, но после болезни превратился почти что в барышню. При встрече с незнакомцами меня бросает то в жар, то в холод, как происходит, надо полагать, с прекрасным полом.

Итак, всё было решено: в субботу после обеда мы отправлялись на Хоуп-Фарм, где мистер Холдсворт собирался прогостить неделю или десять дней, если тамошний воздух и образ жизни окажутся для него подходящими. Руководить строительством он мог из Хитбриджа, а я по мере своих сил замещал бы его в Элтеме. Чем меньше дней оставалось до субботы, тем сильнее я беспокоился о том, как блистательный мистер Холдсворт поладит с тихими и старомодными Хольманами и понравится ли семье священника молодой человек, не раз бывавший на континенте и перенявший многие иноземные привычки. Желая подготовить своего патрона к предстоящей встрече, я то и дело рассказывал ему какой-нибудь незначительный случай из жизни на Хоуп-Фарм.

– Мэннинг, – сказал он однажды. – Вижу, вы боитесь, что для ваших друзей я недостаточно хорош. Выкладывайте всё как есть, дружище!

– Нет, – смело ответил я, – вы хороши, но я сомневаюсь в том, что их и ваши добродетели окажутся одного сорта.

– Стало быть, вы уже успели усвоить, что две добродетели разных сортов, каждая из которых видит истину по-своему, могут разойтись друг с другом сильнее, чем добродетель и в меру раскрывшийся порок, ибо последний часто бывает к истине равнодушен?

– Полагаю, всё это метафизика, и такие разговоры могут вам повредить.

– Если человек изъясняется словами, которых вы не понимаете, толкуя о том, чего не понимает он сам, это и в самом деле метафизика. Кажется, такое определение дал ей великий шут?[13]

– Этого я не знаю. Знаю, однако, что вам лучше лечь в постель. А ещё я хотел у вас спросить, в котором часу мы завтра отправимся. Я должен буду пойти к Хепуорту, чтобы он отослал те письма, о которых мы говорили.

– Дождёмся утра. Тогда и увидим, – ответил мой патрон.

Вялость и нерешительность его тона свидетельствовали о чрезмерной усталости, и я поспешил удалиться. Следующий день выдался именно такой, каким и надлежало быть погожему июньскому дню. Солнце оживило мистера Холдсворта и подкрепило его силы, вместе с которыми к нему вернулось желание ехать: теперь ему не терпелось отправиться на Хоуп-Фарм поскорее. Я опасался, что мы прибудем слишком рано, когда нас ещё не ждут, но с той неукротимой энергией, которой преисполнился в то утро мой начальник, решительно ничего нельзя было поделать. Мы подошли к пасторскому дому прежде, чем на тенистой стороне деревенской дороги успела обсохнуть роса. У закрытой боковой двери лежал, нежась на солнце, спущенный с цепи огромный пёс Пират. То, что дверь заперта, меня удивило: летом она обыкновенно бывала распахнута с утра и до вечера. Но и теперь её затворили лишь на щеколду, отодвинув которую я заглянул внутрь. Собака наградила меня взглядом, сочетавшим подозрительность с доверчивостью. Комната оказалась пустой.

– Ума не приложу, где они, – сказал я своему спутнику. – Но вы пройдите и сядьте: вы, должно быть, устали с дороги.

– Вовсе нет. Этот сладкий ароматный воздух лучше тысячи микстур, а в комнате душно и пахнет золой. Скажите лучше, что мы предпримем.

– Заглянем в кухню и спросим у Бетти, куда ушли хозяева.

Мы обогнули дом и вошли на скотный двор в сопровождении Пирата, которым, очевидно, двигало чувство долга. Бетти мыла кастрюли из-под молока в холодной ключевой воде, которая, журча, стекала тонкой струйкой в каменную лохань. В такой прекрасный день почти вся кухонная работа делалась на свежем воздухе.

– Ах, надо же! – воскликнула Бетти. – А хозяин с хозяйкой в Хорнби. Не думали они, что вы придёте так рано. У миссис Хольман есть в городе кое-какие дела. Вот она и решила, что сходит туда, а к обеду вернётся.

– К обеду нас разве не ждали?

– И ждали, и нет. Хозяйка сказала, что, ежели вы не приедете, мы обойдёмся холодной ягнятиной, а если приедете, то приготовим цыплёнка и грудинку. Пойду-ка я займусь этим, а то грудинка варится долго.

– Филлис тоже ушла? – спросил я, бросив взгляд на мистера Холдсворта, который тем временем уже успел завязать дружбу с Пиратом.

– Нет. Она где-то тут, недалеко. Может, в огороде, горох собирает.

– Идёмте туда, – сказал мистер Холдсворт, вдруг прекратив играть с собакой.

Огородик Хольманов был в той поре, когда обильный урожай овощей и фруктов – ещё не данность, но уже предчувствие. За этим клочком земли хозяева, пожалуй, ухаживали не так рьяно, как за прочими своими владениями, и всё же он казался ухоженнее большинства фермерских огородов: по обеим сторонам гравийных дорожек пестрели цветы, старая стена, защищавшая насаждения от северного ветра, почти скрылась от глаз за зеленью плодовых деревьев не самого плохого сорта. На откосе, ведущем к рыбному пруду, тесно и словно бы наугад, безо всякого плана, расположились большие клубничные грядки, малиновые заросли и розовые кусты. От главной дорожки тянулись нити, к которым подвязан был горох. Над ним, склонившись, хлопотала Филлис. Как только шуршание гравия под нашими ногами достигло её слуха, она выпрямилась и с секунду неподвижно стояла, ладонью заслонив глаза от солнца, а затем медленно к нам приблизилась, слегка раскрасневшаяся от видимого смущения. Никогда прежде мне не случалось видеть мою кузину смущённой. Пожав ей руку, я представил своего спутника:

– Вот мистер Холдсворт, Филлис.

Она подняла на него глаза и снова их опустила, зардевшись ещё ярче: приветствуя её, джентльмен снял шляпу и поклонился – такая галантность была на Хоуп-Фарм в диковину.

– Отца и мамы нет дома. Они огорчатся. Вы обещали написать, Пол, но не написали.

– Во всём виноват я, – сказал мистер Холдсворт. Он прекрасно понял Филлис, как если бы она выразилась яснее. – Я не вполне ещё расстался с привилегиями больного, одна из которых – право быть нерешительным. Вчера вечером ваш кузен спросил меня, в котором часу мы отправимся, но я колебался.

Теперь же, очевидно, колебалась Филлис, не знавшая, что с нами делать. Желая помочь ей выйти из затруднения, я взял у неё до половины наполненную корзинку, которой она всё ещё не выпускала из рук, и спросил:

– Вы уже закончили собирать горох? Мы могли бы остаться и помочь вам.

– Если угодно. – Обратившись к мистеру Холдсворту, она прибавила: – Но, должно быть, вас это утомит, сэр?

– Ничуть. Это возвратит меня на два десятка лет назад, когда я собирал горох в саду своего деда. Полагаю, мне будет разрешено съесть несколько горошин, пока я тружусь?

– Конечно, сэр. Но, возможно, вам больше хотелось бы клубники? Некоторые ягоды уже поспели. Пол мог бы вас проводить.

– По видимости, вы мне не доверяете, но позвольте заявить вам, что я превосходно умею рвать горох и буду бдительно следить за тем, чтобы ни один неспелый стручок не попал в корзину. Если я берусь за работу, моё начальство обыкновенно остаётся мною довольно.

Такие полушутливые речи были непривычны моей кузине. Обвинение в недоверчивости смутило её, и поначалу она словно бы хотела оправдаться, но предпочла промолчать. На протяжении следующих пяти минут мы все в деловитом молчании собирали горох. Затем мистер Холдсворт поднялся:

– Боюсь, я вынужден забастовать, – произнёс он немного устало. – Я оказался не так силён, как мне представлялось.

Его признание мгновенно вызвало у Филлис прилив раскаяния: он в самом деле стал бледен, и она принялась упрекать себя за то, что позволила ему ей помочь.

– Это было так беспечно с моей стороны! Я не знала… Вернее, я думала, вас это и вправду развлечёт… Мне следовало предложить вам чего-нибудь поесть, сэр! Ах, Пол, мы нарвали уже довольно. До чего это было глупо с моей стороны забыть, что мистер Холдсворт недавно болел!

Залившись краской, моя кузина торопливо повела нас к дому. Как только мы вошли, она придвинула мистеру Холдсворту тяжёлое кресло с мягкой обивкой, и тот устало в него опустился. Двигаясь с бесшумным проворством, Филлис принесла из кухни небольшой поднос с вином, водой, пирогом, домашним хлебом и свежесбитым маслом. Пока гость ел, она стояла рядом и обеспокоенно за ним наблюдала. Питьё и пища вернули цвет его обескровленному лицу, и он принялся, смеясь, извиняться за то, что напугал нас. Тогда Филлис, словно устыдившись своего столь простодушно выказанного участия к незнакомцу, вернулась под власть холодной застенчивости, которая обыкновенно охватывала её в компании неизвестных ей людей. Принеся прошлонедельную газету, которую мистер Холдсворт прочитал пятью днями ранее, она тихо вышла. Он, поддавшись апатии, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, будто хотел уснуть.

Я, крадучись, заглянул в кухню, но Филлис там не оказалось: она вышла во двор, обогнула дом и, усевшись на ступени, с каких женщины садятся на лошадь, принялась лущить собранный горох. Пират лежал у её ног, время от времени огрызаясь на пролетавших мух. Я вызвался помочь кузине, но крепкие и сладкие молодые горошины чаще попадали ко мне в рот, чем в миску. За общим занятием мы тихо беседовали, боясь, что звуки наших голосов через открытые окна проникнут в комнату, где отдыхал Холдсворт.

– По-вашему, он красив? – спросил я.

– Возможно, но я мало на него смотрела, – ответила она. – Вы не находите, что он похож на иностранца?

– Да, он стрижёт волосы на иностранный манер.

– По моему мнению, англичанин должен и выглядеть как англичанин.

– Не думаю, чтобы он придавал этому значение. Он говорил мне, что начал так подстригаться в Италии, где все носили подобные причёски, а потом, уже в Англии, не стал менять фасон.

– Почему же он пожелал отличаться от других на родине, если не хотел этого за границей?

То, что Филлис упрекнула моего друга в непоследовательности, немного задело меня, и я предпочёл переменить предмет.

– Когда вернётся ваша матушка?

– Вероятно, с минуты на минуту. Но не исключено, что она задержится: ей нужно повидать больную миссис Мортон, у которой она может пробыть до обеда. Не пора ли вам, Пол, проведать мистера Холдсворта? Вдруг ему снова стало дурно?

Я исполнил просьбу кузины, но необходимости в этом не было: мой патрон стоял у окна, держа руки в карманах. Очевидно, он наблюдал за Филлис и мною в продолжение нашей беседы.

– Так это и есть та девушка, Пол, которую ваш добрый отец прочил вам в жёны? – спросил он, повернувшись ко мне. – В тот вечер, когда я прервал вашу с ним беседу, вы были настолько скромны, что объявили этот союз невозможным. Неужели вы и теперь придерживаетесь того же мнения? Минуту назад мне так не показалось.

– Филлис и я понимаем друг друга, как брат и сестра, – ответил я твёрдо. – Будь я даже единственным мужчиной на земле, она не подумает назвать меня своим супругом. Да и мне непросто будет взглянуть на неё… – что-то помешало мне сказать «как на жену», – так, как того желает мой отец. Но мы очень дороги друг другу.

– Признаться, вы меня удивляете: не тем, что любите Филлис как сестру, а тем, что считаете невозможным полюбить столь прекрасную женщину иной любовью.

Женщину! Прекрасную женщину! До сих пор моя кузина казалась мне милым, но угловатым ребёнком. Моему мысленному взору она по-прежнему представлялась в детском переднике поверх платья. Теперь мы оба, мистер Холдсворт и я, повернулись к окну и смотрели на неё: она только что кончила работу и, стоя к нам спиной, подняла над головою корзинку с опущенной в неё миской. Пират упоённо подпрыгивал и лаял, пытаясь завладеть тем, что представлялось ему богатой добычей. Наконец Филлис наскучило играть: замахнувшись на пса словно бы с намерением его ударить и скомандовав ему: «Тихо, Пират! Сидеть!» – она обернулась, чтобы посмотреть, не потревожило ли гостя её восклицание. Увидев нас, она вся покраснела и заспешила прочь, сопровождаемая Пиратом, который по-прежнему играючи увивался вокруг хозяйки.

– Хорошо бы сделать с неё набросок, – сказал мистер Холдсворт, поворотясь ко мне.

Он вернулся в кресло и молча просидел минуту или две, после чего опять встал.

– Сейчас я бы многое отдал за книгу. Чтение успокоило бы меня, – сказал он и принялся оглядывать комнату. На краю доски для игры в однопенсовики хозяева оставили несколько томов. Мистер Холдсворт стал вслух читать заглавия на корешках: – Комментарии Мэтью Генри, часть пятая, «Полное руководство домашней хозяйки», Берридж «О молитве»… Данте «Ад»?! Кто же это читает? – воскликнул он в крайнем удивлении.

– Филлис. Я ведь говорил вам: не помните? Она к тому же знает латынь и греческий.

– Ну разумеется! Я помню! Просто не сразу смог сопоставить ваши рассказы с тем, что вижу. Выходит, эта тихая девушка, что столь усердно хлопочет по хозяйству, и есть та учёная особа, которая повергла вас в отчаяние своими вопросами, когда вы впервые сюда явились? Конечно! Та самая «кузина Филлис»! А вот её заметки: она выписала трудные устаревшие слова. Хотел бы я знать, каким словарём она пользуется. Баретти ей здесь не поможет. Постойте-ка! У меня при себе карандаш. Я подпишу наиболее расхожие значения, чтобы немного облегчить ей труд.

Сев с книгой и листком за круглый столик, мистер Холдсворт занялся написанием объяснений и дефиниций, что было мне не вполне по душе, хотя почему, я и сам точно не знал. Вероятно, мне показалось, будто мой патрон ведёт себя слишком вольно. Едва он успел завершить свою работу, вложить листок в книгу и вернуть её на прежнее место, как с улицы послышался шум колёс. Выглянув в окно, я увидел миссис Хольман: она сошла с двуколки, принадлежавшей соседу, и, сделав перед ним книксен в знак благодарности, направилась к дому. Я вышел ей навстречу.

– Ах, Пол! Как мне жаль, что я задержалась! Томас Добсон сказал, что, если я подожду четверть часа, он… Но где же ваш друг? Я надеюсь, он приехал?

Появившись в этот самый момент, Холдсворт со свойственной ему приятностью взял руку миссис Хольман и сердечно поблагодарил её за приглашение, прибавив, что уже ощутил прилив сил.

– Я чрезвычайно рада вам, сэр! Мысль о том, чтобы пригласить вас к нам, пришла на ум моему мужу. Я было подумала, что в нашем тихом доме вы станете скучать, ведь Пол говорит, вы столько путешествовали… Но мистер Хольман сказал, что немного скуки, вам, вероятно, не повредит, раз вы не совсем ещё здоровы. Потому мы решили просить Пола вас привезти. Надеемся, сэр, вам будет здесь хорошо и вы погостите у нас подольше. Предложила ли вам Филлис чего-нибудь поесть и выпить? Если хотите набраться сил после болезни, вам следует кушать понемногу, но часто.

И она начала без церемоний, с бесхитростным материнским участием расспрашивать гостя о его здоровье. Он, казалось, тотчас понял её простую добрую душу, и они прекрасно поладили между собой. С пастором, возвратившимся домой под вечер, мистер Холдсворт сошёлся не так скоро, ибо при первой встрече мужчины обыкновенно испытывают некую естественную взаимную антипатию. Однако и гость, и хозяин очень старались эту антипатию преодолеть, хотя каждый из них и рассматривал другого как образчик чуждой породы людей.

В воскресенье после обеда мне пришлось покинуть Хоуп-Фарм, поскольку в Элтеме меня ждали не только собственные мои дела, но и обязанности мистера Холдсворта. В том, что в моё отсутствие на ферме будет царить полное согласие, я уверен не был: ещё до того как я уехал, почтенный пастор и мой друг, которого я так превозносил, успели раз или два разойтись во мнениях. В среду я получил короткую записку, в которой Холдсворт просил прислать ему кое-какие книги, теодолит и другие геодезические инструменты – всё это нетрудно было передать в Хитбридж по выстроенной нами ветви. Я отправился к своему патрону на квартиру и собрал то, что значилось в списке: итальянский, латынь, тригонометрию. Из одних только книг, без приборов, вышла увесистая посылка. Мне стало любопытно, как обстоят дела на Хоуп-Фарм, однако отправиться туда я смог лишь в субботу.

Сойдя с поезда, я увидел Холдсворта, пришедшего в Хитбридж, чтобы меня встретить. Он был уже совсем не тот, каким я его оставил: за несколько дней его кожа потемнела, в глазах заблестели искорки, апатия рассеялась. Я сказал ему, что с виду он очень поздоровел.

– О да! Жду не дождусь, когда снова начну работать. Неделю назад я и помыслить боялся о делах, теперь же мне не терпится к ним вернуться. Деревенский воздух творит со мною чудеса.

– Выходит, вы довольны своим пребыванием на ферме?

– Хоуп-Фарм – место по-своему удивительное. Там так спокойно, как и должно быть в деревне, однако нет той скуки, какую я всегда считал неотъемлемой частью сельской жизни. Пастор – умнейший человек и интересный собеседник.

– Так вы с ним ладите? Признаться, я опасался, что вы не сойдётесь.

– Боюсь, раз или два я был очень близок к тому, чтобы рассердить его преувеличенным заявлением или необдуманным оборотом речи. Беседуя с людьми обыкновенными, мы, как правило, взвешиваем слова с меньшим тщанием, но, увидев, как легко оскорбить слух почтенного пастыря, я начал строже за собою следить. Полагаю, это упражнение весьма полезно: я стал привыкать выражаться так, чтобы в точности передавать свои мысли, не производя при этом пустых эффектов.

– Значит, вы с мистером Хольманом теперь друзья?

– В определённых пределах – бесспорно. Никогда прежде я не встречал в людях такой жажды знаний. Начитанностью он во многих вопросах меня превосходит, однако я путешествовал и немало повидал своими глазами… Вас не удивил список книг, которые я просил привезти?

– Я подумал, что с ними вам едва ли придётся много отдыхать.

– Некоторые из них для пастора, а некоторые – для его дочери. Видите ли, про себя я называю её Филлис, но, говоря о ней с другими, боюсь показаться фамильярным. Приходится быть изобретательным, поскольку величать барышню мисс Хольман здесь, кажется, никто не привык.

– Итальянские книги для неё?

– Да! Вообразите: она решила начать изучение итальянского с «Божественной комедии»! Я предложу ей «I promessi sposi»[14] – превосходный роман Мандзони. Он лучше подходит для новичков. Если же она непременно захочет совладать с Данте, то с моим словарём ей будет легче.

– Она нашла те надписи, которые вы оставили в её списке трудных слов?

– О да! – отозвался мистер Холдсворт со счастливой улыбкой.

Очевидно, он хотел было пересказать мне всё в подробностях, но сдержал свой порыв.

– Не станет ли священник возражать против того, чтобы дочь его читала романы?

– Бросьте! Что может быть безобиднее? Книга не укусит, и бояться её нечего. Во всяком случае, роман Мандзони – вещь очаровательная и вполне невинная. Вы ведь не думаете, будто ваши друзья принимают поэмы Вергилия за Евангелие?

Тем временем мы подошли к ферме. Мне показалось, что Филлис приветствовала меня теплее обычного. Миссис Хольман тоже была сама любезность. И всё же я почему-то чувствовал себя так, будто лишился своего места, которое теперь занимал Холдсворт. Он знал жизнь дома в мельчайших подробностях, осыпал хозяйку знаками сыновнего участия, а с Филлис держался снисходительно-ласково, как старший брат, – именно так и не более того. Когда он принялся с интересом расспрашивать меня о состоянии дел в Элтеме, миссис Хольман воскликнула:

– Ах! Следующая неделя будет для вас так непохожа на нынешнюю! Должно быть, вы приметесь за работу с большим усердием, но если о себе не заботиться, то можно опять заболеть. Тогда вам придётся вернуться к нам и нашей тихой жизни.

– Разве мне обязательно быть больным, чтобы снова вас посетить? – произнёс мистер Холдсворт с теплотою в голосе. – Боюсь только, что вы приняли меня слишком радушно, и теперь я стану докучать вам визитами.

Приехав на ферму, я привёз с собой дух деятельности, по которой мой начальник, полагаю, уже успел немного стосковаться. Потому неудивительно, что после недельного отдыха моё общество было для него отрадно. Во время одной из наших бесед я заметил, что Филлис посматривает на нас с печальным любопытством, однако, стоило ей встретиться со мною взглядом, она отвернулась, густо покраснев.

В тот вечер мне довелось коротко побеседовать с пастором. Я вышел на дорогу, ведущую в Хорнби, и решил прогуляться ему навстречу, так как миссис Хольман уснула за работой, а мистер Холдсворт давал Филлис урок итальянского. Когда священник заговорил со мной о моём друге, я был этому рад, поскольку мнение хозяина о госте очень меня интересовало.

– Да! Он мне нравится, – произнёс мистер Хольман с расстановкой, будто взвешивая каждое слово. – Нравится. Полагаю, моя симпатия к нему оправданна. Однако я не могу не чувствовать, будто пойман им в сеть, и поначалу даже почти испугался, что он увлечёт меня за собой против собственного моего суждения.

– Он славный – это несомненно. Мой отец очень его ценит, да и сам я хорошо с ним знаком. Я бы не привёл его сюда, если б не думал, что он вам понравится.

– Да, – отозвался пастор и, снова немного помолчав, продолжил: – Полагаю, он достойный человек. Иногда его речам не хватает серьёзности, и всё же они удивительны. Он словно бы оживляет Горация и Вергилия, рассказывая о своих путешествиях на их родину, где, по его словам, до сих пор… Но это всё равно что мелкими глотками пить горячительный напиток. Слушая вашего друга, я начинаю забывать о своём долге, и мне порою кажется, будто меня уносит бурный поток. Так, в минувшее воскресенье я говорил с мистером Холдсвортом о земных предметах, какие вовсе не подобает упоминать в святой день.

Между тем мы подошли к дому, и беседа наша прервалась. Но прежде чем тогдашний мой визит на Хоуп-Фарм завершился, я воочию увидел, что мой патрон и вправду, сам того не желая, приобрёл над её обитателями своеобразную власть.

Удивляться этому не приходилось, ведь жизнь его была намного богаче их жизней, и он умел рассказывать о ней так непринуждённо и притом так необыкновенно. Слова он охотно подкреплял рисунками, благо карандаш всегда имелся у него под рукой. Стоило отыскаться нескольким обрывкам бумаги, на них в считанные минуты запечатлелись механизмы, какие используют на севере Италии для подъёма воды, телеги для перевозки винограда, буйволы, пинии и множество всякой всячины. После того как все мы рассмотрели наброски, Филлис собрала их и унесла.

Эдвард Холдсворт! Со дня нашей последней встречи прошло немало лет. Ты был превосходным малым. Добрым малым. Но сколько скорби ты принёс тем, кто открыл для тебя своё сердце!

Часть III

Вскоре я получил недельный отпуск, который провёл в доме своих родителей. Дела отца шли в гору: предприятие процветало к удовольствию обоих компаньонов. Несмотря на возросший достаток, скромное домашнее хозяйство велось по-старому, однако матушка теперь могла позволять себе кое-какие новые удобства. Меня представили супругам Эллисонам, и я впервые увидел хорошенькую Маргарет Эллисон, впоследствии ставшую моей женой.

Возвратившись в Элтем, я узнал, что в моё отсутствие наши руководители приняли то решение, о котором поговаривали уже давно: управление строительством железной дороги постановили перенести в Хорнби, куда Холдсворту и мне теперь надлежало перебраться, с тем чтобы как можно больше времени отдавать работе над завершением ветви. Эта перемена весьма способствовала нашему общению с обитателями Хоуп-Фарм. После дневных трудов мы пешком отправлялись на ферму и, проведя пару часов в благоухании цветов и трав, успевали вернуться до темноты. Пожалуй, мы охотно гостили бы и дольше: свежий воздух и сельские пейзажи казались моему патрону и мне куда привлекательнее душных городских комнат, которые мы сообща нанимали. Однако задерживаться в пасторском доме допоздна нам не случалось, ибо мистер Хольман, неукоснительно следовавший правилу рано ложиться и рано вставать, без лишних церемоний выпроваживал нас сразу же после вечерней молитвы. При мысли о том лете в моей памяти проходит длинная вереница счастливых дней и дорогих моему сердцу картин. До сих пор они не перепутались в моём мозгу, и я прекрасно помню, что жатва бывает после сенокоса, а яблоки сбирают после жатвы.

Переезд в Хорнби отнял немало времени, в продолжение которого мистер Холдсворт и я оказались слишком заняты, чтобы делать визиты. Пока я гостил у родителей, мой друг посетил Хоуп-Фарм лишь раз. Но постепенно наша жизнь вернулась в прежнюю колею, и однажды, душным вечером, мы наконец решили прогуляться за город, а заодно и повидать пасторское семейство. Прежде чем выйти, я хотел дописать письмо домой, которого не отослал в срок из-за сумятицы последних дней. Мистер Холдсворт сказал, что пойдёт один, а я, если пожелаю, могу отправиться следом.

Выйдя из дому около часа спустя, я снял сюртук и нёс его, перекинув через руку, – до того жаркий и тяжёлый был воздух. Ферма встретила меня распахнутыми настежь окнами и дверьми. На деревьях не колыхался ни один лист. Стояла такая тишина, что поначалу мне показалось, будто дом покинут всеми обитателями, однако, подойдя ближе, я услышал высокий нежный голос, принадлежавший миссис Хольман: она сидела в столовой совершенно одна и, работая спицами при тусклом свете пасмурного вечера, пела гимн.

Радостно меня приветствовав, пасторша пересказала мне маленькие домашние новости двух прошедших недель. Я же поведал ей о том, как обстоят дела у моих родителей, после чего спросил, куда все ушли. Оказалось, что Бетти вместе с работниками отправилась в поле убирать последнее сено, так как, по мнению мистера Хольмана, до утра непременно должен был начаться дождь. Сам пастор, а также Филлис и мистер Холдсворт помогали в уборке. Миссис Хольман тоже думала пойти с ними, но всё же сочла, что пользы от неё будет немного. Лучше ей остаться и смотреть за домом, когда вокруг столько всякого сброда! Она боится меня обидеть, ведь я работаю на строительстве железной дороги, однако землекопы, которых нанимает моё начальство, кажутся ей похожими на разбойников. Я спросил миссис Хольман, не страшно ли ей оставаться одной и не будет ли она возражать, если и я вслед за всеми отправлюсь убирать сено. Радостно одобрив моё предложение, пасторша указала мне путь: через двор, мимо пруда, по полю, обсаженному ясенями, на луг, что лежит повыше, – посреди него растут два куста остролиста.

Прибыв на место, я увидел Бетти в окружении работников. Всё сено было уже скошено, и теперь его вилами бросали на телегу. Стоя на сенной горе, один из мужчин подхватывал пахучие охапки сухой травы и укладывал их. В стороне растянулся Пират: тяжело дыша, он охранял принесённые крестьянами корзинки, фляги и небольшую кипу сброшенной одежды (шёл восьмой час вечера, однако жара по-прежнему стояла невыносимая). Работники громко и весело переговаривались между собою. Ни пастора, ни Филлис, ни своего патрона я среди них не нашёл. Поняв, что я их ищу, Бетти сама ко мне приблизилась и сказала:

– Они там, дальше. Взяли какие-то штуки, которые принёс мистер Холдсворт, и пошли за ворота.

Я пересёк поле и оказался на широкой возвышенности, испещрённой красными дюнами, холмиками и впадинами. День догорал, и ели, видневшиеся вдали, уже погрузились в лиловую тень, однако внутри их тёмного кольца всё ещё ярко золотились привольно разросшиеся кусты утёсника. Здесь, чуть поодаль полевой ограды, я увидал своих друзей. Все трое застыли, увлечённо склонив головы над теодолитом мистера Холдсворта: мой патрон обучал пастора азам топографической съёмки. Лишь только я приблизился, мне тут же вручили мерную цепь. Филлис была поглощена уроком не менее своего отца: ей до того не терпелось услышать ответ на вопрос, который он задал, что она едва не забыла меня поприветствовать.

Тем временем тучи продолжали сгущаться, и спустя каких-нибудь пять минут после моего прихода нас ослепила вспышка молнии. Небо зарокотало, и через миг над нашими головами раздался трескучий раскат грома. Дождь, опередивший всеобщие ожидания, стеной обрушился на землю. Застигнутые врасплох, мы стали метаться в поисках крова. Филлис была в одном лишь домашнем платье, без шали и без шляпки. Действуя с быстротою молний, ежесекундно сверкавших то здесь, то там, мистер Холдсворт снял сюртук, укутал им плечи и шею моей кузины и, не тратя лишних слов, повёл нас к песчаным наносам – единственному доступному нам убогому укрытию. Устроясь под нависающим гребнем одной из дюн, мы сидели так близко друг к другу, что Филлис, бывшая между нами, с трудом смогла развести руками, чтобы снять с себя сюртук и набросить его на плечи владельцу.

– Ах, да вы совсем вымокли! – воскликнула она, коснувшись рубашки моего друга. – А вы ведь едва успели оправиться от лихорадки! О, мистер Холдсворт, мне так жаль!

Он улыбнулся, слегка повернув к ней голову:

– Если мне и суждено простудиться, то я сам виноват в том, что заманил вас сюда.

В ответ Филлис снова пробормотала:

– Мне так жаль!

– Ливень разошёлся не на шутку! – заговорил мистер Хольман. – Но сено с Божьей помощью удастся спасти. Как бы то ни было, конца этому потопу не видно, и я, пожалуй, схожу домой за чем-нибудь, что защитит вас от грозы.

И Холдсворт, и я вызвались пойти вместо пастора, но он остался непреклонен, хотя, вероятно, мудрее было бы поручить эту прогулку моему начальнику, который и без того уже успел до нитки промокнуть. Как только её отец удалился, Филлис выглянула из нашего укрытия и окинула взором охваченную непогодой пустошь: некоторые из приборов мистера Холдсворта так и остались лежать на земле. Прежде чем мы смогли бы помешать кузине, она выскочила под дождь и принялась подбирать инструменты. Мой патрон в нерешительности поднялся: он не знал, следует ли ему помочь Филлис или же нет. Между тем она триумфально возвратилась в наше убежище. С её прелестных длинных волос, которые теперь растрепались, стекала вода, глаза радостно сияли, щёки, зарумянившиеся от бега, светились здоровьем.

– Так, так, мисс Хольман! Вот это я и называю своеволием, – проговорил Холдсворт, принимая из рук Филлис спасённые ею приборы. – Нет, благодарить я вас не стану. – Между тем взгляд его был преисполнен благодарности. – Когда я давеча слегка промок, стараясь услужить вам, это крайне вас раздосадовало, и вы решили доставить мне то же неудобство, какое испытали сами, а ведь месть – это так не по-христиански!

Человек, которому не в диковину то, что французы называют badinage[15], не принял бы замечания моего патрона всерьёз. Однако Филлис, не знавшая света и не привыкшая к легкомысленным речам, очень смутилась. Слово «христианский» было для неё слишком свято, чтобы употреблять его шутя. И хоть она не вполне поняла, что предосудительного мистер Холдсворт усмотрел в её поступке, ей, очевидно, захотелось отвести от себя обвинение. То простодушие, с каким она принялась оправдываться, позабавило моего друга, и он ответил ей новою шуткой. Она смешалась ещё сильнее. Тогда Холдсворт вдруг оставил свой шутливый тон и сказал что-то уже вполне серьёзное, причём так тихо, что я не разобрал слов. Филлис, вспыхнув, умолкла.

Немного погодя вернулся мистер Хольман, сделавшийся похожим на ходячую груду шалей, плащей и зонтов. Всю дорогу до фермы Филлис держалась подле него. Мне показалось, что она стала избегать моего патрона, хотя теперь он разговаривал с нею в точности так, как всегда, когда бывал серьёзен: любезно, предупредительно и словно бы её опекая. Вид нашей промокшей одежды, разумеется, произвёл в доме большое волнение, но отнюдь не это побудило меня познакомить читателя с маленьким происшествием того вечера. До ночи я не переставал думать о том, что же мистер Холдсворт сказал Филлис там, на пустоши, и почему его тихий голос так подействовал на неё. Когда я вспоминаю тот миг в свете дальнейших событий, он кажется мне особенно значительным.

Как я уже писал, после переезда в Хорнби наши визиты на Хоуп-Фарм участились. В оживлённых беседах, ставших почти ежедневными, менее других принимали участие миссис Хольман и я. Выздоровев, мистер Холдсворт слишком часто заводил речь о материях, недоступных пониманию пасторши, а его лёгкий шутливый тон слишком часто заставлял её чувствовать себя, как говорят, не в своей тарелке. Полагаю, он намеренно избрал эту манеру, поскольку просто не знал, о чём можно серьёзно толковать с добрейшей, по-матерински участливой хозяйкой, чей ум настолько мало развит, что не приемлет ничего, кроме забот о муже, дочери, хозяйстве, да ещё, пожалуй, о прихожанах мужа, поскольку паства в её глазах неразрывно связана с пастырем. Мне и прежде доводилось видеть тень ревности, мелькавшую на лице миссис Хольман даже тогда, когда её супруг увлечённо беседовал с Филлис, а она, жена и мать, не могла разделить их увлечения. Я заметил это вскоре после своего знакомства с обитателями Хоуп-Фарм и восхищён был тем тактом, с каким священник переводил разговор на доступные супруге повседневные предметы. Что же до Филлис, то она привычно следовала за отцом и в силу своей дочерней почтительности к обоим родителям не видела причины, побуждавшей мистера Хольмана направлять беседу в другое русло.

Но вернусь к мистеру Холдсворту. Говоря со мной, священник не раз отзывался о нём с лёгким недоверием. Причиной тому были необдуманные слова моего друга, которые, как подозревал пастор, зачастую противоречили истине и здравому смыслу. Однако я не мог не ощущать, что мистер Хольман, вероятно, не стал бы порицать несерьёзность мистера Холдсворта, если бы не испытывал на себе его чар и не боялся им поддаться. Холдсворт, в свою очередь, преклонялся перед благонравием и прямотой мистера Хольмана, восхищался им как человеком ясного ума и необычайной жажды знаний. Я никогда не встречал людей, которые находили бы большую радость в беседах друг с другом, нежели эти двое.

Кузине Филлис мой начальник по-прежнему был старшим братом: давал новые направления её занятиям, разрешал её затруднения, терпеливо способствовал оформлению и выражению многих её мыслей. Теперь, разговаривая с нею, он почти всегда оставался серьёзен и не прибегал к легкомысленному тону, который она понимала с таким трудом.

Однажды, в пору сбора урожая, мистер Холдсворт нашёл где-то листок бумаги и принялся набрасывать на нём колосья пшеницы и быков, тянущих гружённые виноградом повозки. Между делом он непрерывно беседовал с Филлис и мной. Миссис Хольман время от времени дополняла наш разговор своими не вполне уместными замечаниями. Нежданно мой друг произнёс:

Страницы: «« « 12345 » »»