Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде Гаскелл Элизабет
– Не шевелите головою! Я хочу сделать набросок. Признаться, я уже пробовал рисовать вас по памяти, но тогда у меня ничего не вышло. Теперь же, я думаю, выйдет. Если портрет удастся, я подарю его вашей матушке. Ведь вам бы хотелось, чтобы я изобразил Филлис в образе Цереры, не так ли, миссис Хольман?
– О да, конечно, благодарю вас, мистер Холдсворт. Но если вы воткнёте ей в волосы эту соломинку, – он держал над покорно склонённой головой своей натурщицы несколько пшеничных колосьев, окидывая её оценивающим взглядом художника, – то растреплете волосы. Филлис, дорогая, тебя будут рисовать: сходи наверх и гладко причешись.
– Ни в коем случае! Прошу прощения, мэм, но мне бы хотелось, чтобы локоны Цереры струились свободно.
Итак, он приступил. Я видел, что его пристальные взгляды смущают Филлис: она то краснела, то бледнела, дыхание её участилось. Наконец мистер Холдсворт сказал:
– Прошу вас минуту или две смотреть на меня. Попробую схватить ваши глаза.
Взглянув на него, она затрепетала и, внезапно поднявшись с места, покинула комнату. Загорелое лицо моего друга слегка побледнело, но он, не сказав ни слова, продолжил свою работу. Неестественную тишину нарушила миссис Хольман: оторвавшись от рукоделья, она посмотрела на нас поверх очков и спросила:
– В чём дело? Куда ушла Филлис?
Холдсворт не ответил. Я же счёл необходимым что-нибудь сказать и сказал глупость, однако даже глупость в тот момент была лучше молчания. Когда я, обещав позвать кузину, вышел в холл, она быстро сбежала по лестнице мне навстречу и, надевая шляпку, проговорила:
– Я иду к отцу на пятиакровое поле.
Филлис вышла в открытую дверь, именуемую ректором, прошагала прямо перед окнами столовой и исчезла за маленькими белыми боковыми воротцами. Мистер Холдсворт и пасторша её видели, поэтому мне не пришлось передавать им, куда она пошла. Миссис Хольман завела со мной долгую беседу о том, стало ли моей кузине холодно или жарко и почему она удалилась столь внезапно.
Весь оставшийся день Холдсворт был очень молчалив. К рисованию портрета он вернулся лишь во время следующего нашего визита, да и то по просьбе миссис Хольман. Берясь за карандаш, он сказал, что позировать ему больше не нужно, поскольку грубый эскиз, на какой он только и способен, того не стоит. Филлис, когда я вновь увидел её после нашей случайной встречи у лестницы, была такой же, как обычно. Причины своего внезапного бегства из столовой она мне не объяснила.
Итак, насколько я мог судить тогда и насколько помню теперь, всё успокоилось. Больше ничто как будто бы не нарушало привычного нам уклада, пока не пришла пора большого сбора яблок. По ночам уже случались заморозки, а утром и вечером землю окутывал туман, однако днем солнце светило по-прежнему ярко. Как-то раз мистер Холдсворт и я оказались близ Хитбриджа и решили употребить отведённое рабочим обеденное время для визита на ферму, обитатели которой, как было нам известно, собирали в тот день яблочный урожай. К нашему приходу у дверей пасторского дома уже громоздились огромные бельевые корзины, полные спелых плодов, чей аромат наполнял собою комнаты. Чувствовалась всеобщая радость по случаю сбора последних даров лета. Листья пожелтели, готовые слететь на землю от легчайшего дуновения; кусты астр, разросшиеся в огородике, хвастали последними цветками. Мистеру Холдсворту и мне незамедлительно велено было испробовать плодов с разных деревьев и высказать своё суждение. Исполнив этот приказ и позволив набить наши карманы теми яблоками, которые пришлись нам особенно по вкусу, мы приготовились отправиться восвояси.
Немногим ранее, во фруктовом саду, внимание моего друга привлёк какой-то цветок, бывший в моде в годы его детства и с тех пор нигде ему не встречавшийся. Не знаю, скоро ли он сам позабыл о тех восхищённых словах, которые тогда проронил. Я же вновь о них вспомнил, лишь когда Филлис, куда-то отлучившаяся в последнюю минуту нашего торопливого визита, вдруг появилась перед нами с маленьким пучком тех самых цветов. Перевязав стебли травинкой, она преподнесла букетик моему другу, который тем временем стал уже прощаться с её отцом. В ту секунду я посмотрел Холдсворту в лицо и впервые увидел в его чёрных глазах несомненное выражение любви. Они не просто благодарили дочь хозяина за скромное подношение. Их взор был полон нежной мольбы. Полон страсти. Филлис смущённо отпрянула. Взгляд её встретился с моим. Отчасти чтобы скрыть овладевшее ею смятение, отчасти чтобы не обидеть меня, своего старого друга, невниманием, она побежала рвать мне в подарок запоздалые чайные розы. Никогда прежде я не получал от неё подобных знаков внимания.
Чтобы поспеть на линию прежде, чем возвратятся рабочие, мы вынуждены были шагать быстро и дорогою почти не разговаривали. Оставшийся день прошёл в трудах, также не располагавших к беседе. Когда же вечером мы пришли на нашу совместную квартиру, на столе лежало письмо для Холдсворта, пересланное в Хорнби из Элтема. Наш чай уже подоспел, и потому я, с утра ничего не евший, не обратил большого внимания на то, как мой друг распечатал и прочёл послание. Несколько минут он молчал, а затем наконец произнёс:
– Старина! Я должен буду вскорости вас покинуть.
– Как? Вы уезжаете? Куда?
– Это письмо пришло ко мне с запозданием. Оно от Грейтхеда. – Грейтхед был знаменитым в ту пору инженером. Теперь он умер и его имя почти забыто. – Он хочет видеть меня по делу. Скажу вам прямо, Пол: я получил весьма выгодное предложение отправиться в Канаду для управления строительством железной дороги.
Слова Холдсворта повергли меня в растерянность:
– Но что скажет на это наша компания?
– Грейтхед надзирает за строительством этой линии и будет руководить строительством линии в Канаде. Глядя на него, многие наши пайщики наверно также приобретут акции канадской железной дороги. Полагаю, трудностей не возникнет. Грейтхед говорит, что подыскал молодого человека мне на замену.
– Я уже его ненавижу, – проговорил я.
– Спасибо, дружище, – рассмеялся Холдсворт. – Но, право, не стоит. Если на нынешнюю мою должность никого не найдут, я, конечно, вынужден буду остаться, однако место, которое мне предлагают, очень выгодное. Жаль только, я не получил этого письма днём раньше: Грейтхед пишет, что конкуренты наши того и гляди начнут строить свою линию. А знаете, Пол? Пожалуй, я отправлюсь сегодня же. Доеду до Элтема паровозом, а там сяду на ночной поезд. Не хотел бы я, чтобы Грейтхед счёл меня нерешительным.
– Но вы ещё вернётесь? – спросил я, огорчённый необходимостью внезапной разлуки с другом.
– О да! Во всяком случае, надеюсь. Вероятно, потребуется, чтобы я отплыл ближайшим же пароходом, то есть в субботу. – Холдсворт принялся стоя пить и есть. По видимости, он делал это механически, совершенно не думая ни о пище, ни о питье. – Решено. Еду сегодня же. Готовность действовать быстро очень важна в нашем ремесле. Запомните это, дружище! Я рассчитываю ещё вернуться, но, ежели выйдет иначе, помните все заветы, какие слетели с моих мудрых уст! Где моя дорожная сумка? Хорошо, если удастся улучить лишних полчаса и собрать вещи, которые я оставил в Элтеме. Долгов у меня нет. Мою долю квартирной платы вы сможете внести за меня из моего жалованья. Его выдадут четвёртого ноября.
– Так значит, вы не вернётесь, – пробормотал я уныло.
– Когда-нибудь непременно вернусь, уж будьте покойны, – весело ответил Холдсворт. – Может, через несколько дней, если Грейтхед решит, что я не гожусь для работы в Канаде. А может, дело окажется не столь срочным, как я предполагал. Так или иначе, вас, Пол, я вряд ли забуду. Полагаю, строительство новой ветви продлится не более двух лет, а там, кто знает, вероятно, нам доведётся ещё поработать вместе.
Я мало на это надеялся. Пережитые дни счастья не возвращаются. Как бы то ни было, я всеми силами старался помочь другу: собирал его одежду, бумаги, книги, инструменты и впихивал всё это в чемодан, который нам с трудом удалось закрыть. Со сборами было покончено много быстрее, чем мы рассчитывали, и я побежал в депо сказать, чтоб дали паровоз. Решили, что я поведу его сам. Пока мы, сидя на нашей квартире, ожидали, когда приготовят машину, Холдсворт взял с каминной полки цветы, принесённые с Хоуп-Фарм, и вдохнул их аромат, тронув букетик губами.
– Только одно меня огорчает. Знай я раньше, я мог бы попрощаться с… с ними.
Слова эти были сказаны с печальной серьёзностью. Лицо моего патрона и друга омрачилось наконец тенью предстоящей разлуки.
– Я им скажу, – ответил я. – Уверен, они будут очень расстроены.
Мы помолчали.
– Ни одно другое семейство меня так к себе не располагало.
– Я знал, что они вам понравятся.
– Как внезапно могут меняться наши помыслы! Ещё утром я был полон надежд… – он осёкся. – Пол, вы хорошо уложили тот набросок?
– Рисунок головы? – спросил я, хотя и сам знал, что мой товарищ говорит о незаконченном портрете Филлис, которому так и не посчастливилось быть дополненным тенями или цветом.
– Да. До чего у неё милое невинное лицо! И притом… Боже мой! – Вздохнув, Холдсворт поднялся, вложил руки в карманы и, явно взволнованный, принялся ходить взад и вперёд по комнате. Внезапно он остановился супротив меня. – Непременно расскажите им обо всём. Передайте пастору, как я огорчён был тем, что не смог проститься с ним. Я благодарен ему и его жене за их доброту. А Филлис… Дай-то Бог, через два года я возвращусь и сам открою ей своё сердце.
– Так вы любите её?
– Люблю ли? Да, люблю! Разве возможно увидеть эту девушку такой, какой видел её я, и не полюбить? Удивительное, редкое создание – что красотою, что нравом. Благослови её Бог! Пусть ничто не нарушит спокойствия и невинности этого чистого существа. Два года – срок немалый, но ведь она живёт так замкнуто, Пол… будто спящая красавица. – Теперь Холдсворт улыбался, хотя минутою раньше мне казалось, что слёзы вот-вот выступят у него на глазах. – Но я приеду из Канады, как принц, и разбужу её для любви. Надеюсь, мне это будет не так уж и трудно, а, Пол?
Самодовольная нота, прозвучавшая в последних его словах, неприятно задела меня, и я промолчал.
– Видите ли, – продолжил Холдсворт, словно бы оправдываясь, – мне предлагают большое жалованье, а сверх того я смогу сделать себе имя, которое в будущем откроет передо мною ещё лучшие перспективы.
– Филлис к этому безразлична.
– Да, но я выиграю в глазах её родителей. – Снова не дождавшись от меня ответа, Холдсворт сказал: – Пожелайте мне удачи, Пол. Вы ведь хотите, чтобы я стал вашим кузеном?
Раздался пронзительный гудок: паровоз, готовый отправиться, ждал нас в депо.
– О, конечно! – проговорил я. Напоминание о скорой разлуке заставило меня вновь почувствовать теплоту к моему другу. – Я хотел бы, чтоб вы поженились сегодня же, а я был бы у вас шафером.
– Спасибо, старина! Эх, ну и тяжеленный этот чёртов чемодан! (Хорошо, что мистер Хольман меня не слышит!)
Мы вышли в темноту и торопливо зашагали к депо. Холдсворт как раз поспел на ночной элтемский поезд, а я, с грустью проводив друга, отправился спать на прежнюю свою квартиру над лавкой мисс Доусон. Как и следовало ожидать, на протяжении следующих нескольких дней мне приходилось работать за двоих: за себя самого и за бывшего своего патрона. Вскоре от него пришло письмо, короткое, но сердечное. Его предположения сбылись, и в ближайшую же субботу ему надлежало покинуть Англию, а на освобождённое им место уже назначили другого инженера, который должен был приехать в Элтем в понедельник. Письмо завершалось постскриптумом: «Букетик отправляется со мною в Канаду, но и без него я непрестанно вспоминал бы Хоуп-Фарм».
Настала суббота. Отправиться на ферму я смог лишь поздним вечером. Уже ударили заморозки, в чистом небе ярко горели звёзды, а под ногами у меня похрустывал иней. Вероятно, прежде чем я вошёл в дом, его обитатели услыхали мои шаги. В столовой все были заняты своими привычными делами. Когда я появился на пороге, Филлис устремила приветливый взгляд туда, где мог бы стоять мой спутник, но уже через миг возвратилась к своей работе, молча потупив разочарованный взгляд.
– А где же мистер Холдсворт? – спросила миссис Хольман спустя минуту или две. – В прошлый раз я заметила, что он кашлял. Надеюсь, его лихорадка к нему не вернулась?
Чувствуя себя гонцом, принесшим дурную весть, и решив обойтись без предисловий, я неловко усмехнулся:
– О нет! Его здоровье совершенно поправилось. Настолько, что он отбыл в Канаду.
Произнося эти слова, я нарочно не глядел на свою кузину.
– В Канаду?! – воскликнул пастор.
– Уехал?! – воскликнула его жена.
Филлис не проронила ни звука.
– Да, – ответил я. – В тот день, когда мы у вас были, нам на квартиру доставили запоздалое письмо. Холдсворту пришлось срочно выехать в Лондон, где с ним желали обсудить план строительства железной дороги в Канаде. Сегодня он отплыл. Он очень сожалеет, что не смог с вами проститься. После получения того письма он принужден был покинуть город в течение двух часов и просил меня от его имени выразить вам глубочайшую признательность за вашу доброту. Он хотел прийти и поблагодарить вас сам, но, увы, не смог.
Филлис поднялась и бесшумно покинула комнату.
– Очень жаль, – сказал мистер Хольман.
– Ах, и мне! – вздохнула пасторша. – Я привязалась к этому молодому человеку с тех самых пор, как в июне месяце ухаживала за ним после болезни.
Пастор принялся расспрашивать меня о дальнейших планах моего друга и даже достал большой старинный атлас, чтоб отыскать те города, между которыми должна была протянуться дорога. Вскоре часы на лестнице пробили восемь: пришло время ужина, который на Хоуп-Фарм всегда подавали без опоздания. Филлис возвратилась в столовую. Лицо моей кузины было бескровно и неподвижно, а сухие глаза избегали на меня смотреть, поскольку в то мгновение, когда она вошла, я позволил себе бросить на неё любопытно-сочувственный взгляд, тем самым, очевидно, оскорбив девичью честь. За ужином Филлис понуждала себя говорить, но ни слова не сказала о моём друге и ни разу о нём не спросила.
Весь следующий день она была неизменно бледна, как после тяжёлого потрясения, и уклонялась от разговоров со мною, хоть в остальном тщилась держать себя по-прежнему. Несколько раз я повторил в её присутствии дружеские слова, сказанные Холдсвортом о Хоуп-Фарм, но она их словно бы не слышала. В таком расположении духа я и покинул свою кузину воскресным вечером.
Мой новый патрон оказался куда строже прежнего и бдительно следил за тем, чтобы я не отлучался со службы раньше положенного срока. Поэтому прошло немало времени, прежде чем я снова смог навестить своих друзей.
Стоял холодный туманный ноябрь. Воздух в столовой пасторского дома казался тяжёлым и влажным, и даже потрескивание огромного полена в камине не сообщало комнате прежнего уюта. Миссис Хольман и Филлис молча сидели у огня со своею работой. Пастор разложил на буфете книги и сосредоточенно читал при одинокой свече. Общая боязнь помешать его занятиям, очевидно, объясняла воцарившуюся в доме необычайную тишину. Так или иначе, моё появление не было встречено равнодушно: всё семейство приветствовало меня тепло, хотя и без аффектации, в своей обыкновенной спокойной манере. Мой промокший плащ унесли сушиться, Бетти поторопили с ужином, а мне самому было предложено кресло у камина, откуда я прекрасно мог видеть всё, что делалось в комнате. Взгляд мой незамедлительно упал на Филлис, бледную и изнурённую. В голосе её слышалась боль, и, привычно хлопоча по хозяйству, она как будто уже не была прежней. Мне трудно объяснить, в чём заключалась произошедшая с ней перемена: двигалась она, пожалуй, всё так же проворно, однако без обычной своей живости и лёгкости. Миссис Хольман принялась осыпать меня вопросами, и даже пастор, отложив книги, стал у камина, чтобы послушать, какие вести я принёс из города. Прежде всего мне пришлось объяснить, почему я так долго (более пяти недель) не появлялся на Хоуп-Фарм. Ответ был прост: я усердно трудился, неукоснительно выполняя распоряжения нового своего начальника, который оказался не склонен давать подчинённым свободу.
– Верно, Пол, – сказал мистер Хольман, одобрительно кивнув. – «Рабы, во всём повинуйтесь господам вашим по плоти…»[16] Признаться, я боялся, что при Эдварде Холдсворте вам жилось излишне вольно.
– Ах! – откликнулась пасторша. – Бедный мистер Холдсворт! Должно быть, он плывёт сейчас по солёному морю.
– Нет, – возразил я, – он уже высадился на берег и прислал мне письмо из Галифакса.
Едва я это сказал, на меня посыпался новый дождь вопросов. Когда судно причалило? Каким было плаванье? Хорошо ли Холдсворт его перенёс? Что он теперь делает? И далее в таком духе.
– Мы часто думали о нём, Пол, когда дул сильный ветер. В понедельник, на прошлой неделе, ураган сломал наше старое айвовое дерево (то, что стояло справа от большой груши). И когда оно упало, я попросила мистера Хольмана особо помянуть в молитве всех, кто путешествует на кораблях по глубокой воде. Он сказал, что мистер Холдсворт, вероятно, уже на берегу, но я сказала, что даже если это и так, то пусть наша молитва поможет кому-нибудь другому, кому грозит опасность. Мы с Филлис обе полагали, что мистер Холдсворт пробудет в море не менее месяца.
В эту минуту моя кузина заговорила. Голос её не сразу ей подчинился и показался мне выше обыкновенного:
– Мы думали, плаванье продлится месяц или больше, если корабль будет парусным. Но мистер Холдсворт, по-видимому, сел на пароход?
– Старый Обадайя Гримшоу плыл в Америку целых шесть недель, – заметила миссис Хольман.
– Мистер Холдсворт, полагаю, ещё не составил мнения о новой своей работе? – спросил пастор.
– Нет, он ведь едва успел сойти на берег. Письмо, которое он прислал, довольно коротко. Если позволите, я прочту его вслух: «Дорогой Пол! После не самого приятного путешествия я наконец-то вновь ступил на твёрдую землю. Пишу вам, поскольку знаю, что весть эта вас обрадует. Скоро поведаю обо всём пространнее, но теперь вынужден поторопиться, чтобы успеть отправить письмо с обратным рейсом. Кажется, будто я не был в Хорнби уже сто лет, а на Хоуп-Фарм и того долее. Букетик при мне. Кланяйтесь от меня Хольманам. Ваш Э. X.».
– Письмо и вправду недлинное, – молвил пастор. – И всё же утешительно знать, что бури последних дней не застали мистера Холдсворта в открытом море.
Филлис ничего больше не сказала и не подняла головы от своей работы, однако сомневаюсь, чтобы она сделала хоть один стежок, пока я читал послание своего друга. Мне захотелось узнать, угадала ли она, о каком букетике он говорил, но определить это с точностью было нельзя. Когда Филлис наконец подняла лицо, я увидел на её щеках, ещё недавно совершенно бледных, два алых пятнышка.
Пробыв на ферме час или два, я заспешил в Хорнби, сказав хозяевам, что не знаю, когда смогу прийти снова, так как мы (под этим «мы» я подразумевал компанию) подрядились строить линию в Хенслидейле – том самом месте, где бедного Холдсворта застигла лихорадка.
– Но вас ведь отпустят на Рождество? – проговорила миссис Хольман. – Если ваши руководители не безбожники, они, конечно, не могут приказать вам работать в такой праздник!
– Но, возможно, молодому человеку захочется поехать домой? – спросил пастор, умеряя пыл своей супруги, но притом, полагаю, не менее её желая, чтобы я встретил Рождество на ферме.
Филлис устремила на меня долгий грустный взгляд, которому трудно было бы противиться, да я и не думал о сопротивлении: при новом моём патроне не приходилось даже надеяться на отпуск, какой позволил бы мне доехать до Бирмингема и провести в родительском доме хотя бы недолгое время. Потому ничто не могло быть для меня приятнее, чем прогостить сутки или двое на Хоуп-Фарм. Мы условились, что встретимся на рождественском богослужении в Хорнби, после чего придём вместе на ферму и я, ежели будет возможно, заночую в пасторском доме.
В назначенный день я смог прийти на службу лишь с опозданием и, весьма этим смущённый (хоть задержался не по своей вине), занял место у двери. Когда богослужение завершилось, я вышел из часовни и стал ждать Хольманов на крыльце. Неподалёку от меня собрались в кружок почтенные прихожане. Из-за начавшегося снегопада они не спешили расходиться и, обменявшись праздничными пожеланиями, продолжали беседу. Я старался не слушать того, что не предназначалось для моих ушей, но вдруг нечаянно уловил имя Филлис Хольман. Упоминание о кузине рассеяло мою щепетильность. Внезапно мне подумалось, что, если я и уделю чужой беседе некоторое внимание, это едва ли причинит кому-то вред.
– Её с трудом можно узнать, – произнесла одна из прихожанок.
Другая отозвалась:
– Я спросила у пасторши: «Здорова ли ваша Филлис?» А та говорит, что да. Просто, дескать, немного ослабла из-за простуды. Словом, миссис Хольман как будто не слишком встревожена.
– Напрасно, – отозвалась некая пожилая матрона. – В их семье многие умирали молодыми. Взять хотя бы Лидию Грин, родную сестру нашей пасторши: бедняжка захворала и умерла, когда ей было не больше лет, чем Филлис теперь.
Эта беседа, отнюдь не внушавшая мне бодрости, была прервана появлением пасторского семейства. Я ощущал такую тревогу и тяжесть на сердце, что едва ли смог как подобает ответить добрым своим родственникам на их приветствия и поздравления. Искоса взглянув на Филлис, я заметил, что она подросла, став при этом легче и тоньше. Румянец, горевший на её щеках, на краткое время меня обманул, позволив мне думать, будто кузина имеет такой же здоровый вид, как и прежде. Однако дома, лишь только мы пришли, она погрузилась в молчание и кровь отхлынула от её лица, ставшего мертвенно-белым, а запавшие серые глаза преисполнились тоски. Невзирая на произошедшие с ней перемены, Филлис держала себя так же, как раньше, – вернее, как в день моего последнего визита на Хоуп-Фарм. Казалось, никакое недомогание её не беспокоило, и я подумал, что сердобольные сплетницы прихожанки, вероятно, напрасно тревожились, а пасторша была права, отнеся бледность дочери на счёт недавней тяжёлой простуды.
Следующий день я, согласно первоначальному своему намерению, провёл у Хольманов. Снегопад не прекращался, и толстая белая перина успела накрыть собою всё вокруг, но к ночи крестьяне ждали ещё более сильной метели. Пастор встревоженно хлопотал, проверяя, вся ли скотина загнана в хлева и всё ли приготовлено на случай, если в ближайшее время погода не переменится. Работники кололи дрова и свозили зерно на мельницу, стараясь успеть до той поры, когда дорога станет совсем непроезжей. Миссис Хольман и Филлис взошли на чердак, где хранились яблоки, и принялись укрывать плоды, чтобы защитить их от мороза. Я же большую часть утра отсутствовал и вернулся в дом лишь за час до обеда.
Зная, что моя кузина намеревалась помогать матери по хозяйству, я удивился, увидав её неподвижно сидящей у буфета. Подперев голову обеими руками, она читала – так, по крайней мере, могло показаться. Когда я вошёл, Филлис не подняла головы, однако пробормотала, что матушка отослала её вниз, подальше от холода. Заметив на лице своей юной родственницы следы слёз, я подумал, будто причиной их послужил какой-то маленький каприз. (Бедная Филлис! И как я только мог заподозрить эту тихую кроткую девушку в своенравии и гневливости!) Я нагнулся поправить огонь в камине, о котором, по-видимому, позабыли из-за всеобщей суматохи, и, вороша угли, внезапно уловил звук, заставивший меня замереть и прислушаться. Да, это был плач. Филлис всхлипнула, не сумев сдержать нового приступа рыданий.
– Филлис! – вскричал я и протянул к ней руки, искренно сочувствуя её горю, каким бы оно ни было.
Моя кузина оказалась проворней меня и, прежде чем я успел приблизиться, отпрянула, будто боялась, что я стану её удерживать. Не прекращая плакать, она быстро устремилась к дверям и с возгласом: «Не нужно, Пол! Я этого не вынесу!» – выбежала навстречу колкому морозному воздуху.
Несколько минут я стоял в недоумении. Что приключилось с Филлис? До сей поры в пасторской семье, казалось, царила полнейшая гармония. Моя кузина была созданием удивительно добрым и нежным. Родители души в ней не чаяли, и, разболись у неё хотя бы мизинец, все в доме, пожалуй, были бы глубоко огорчены. Может ли быть, чтобы Филлис обидел я? Нет, она расплакалась прежде, чем я вошёл. Подойдя к буфету, я заглянул в оставленный ею том. Книга оказалась итальянской, и я не разобрал ни слова, однако заметил на полях карандашные пометки, сделанные рукою Холдсворта.
Возможно ли такое? Неужели он причина этой бледности, этой худобы, этих тоскующих взглядов и этих тщетно подавляемых рыданий? Догадка мелькнула в моём мозгу подобно молнии, которая озаряет ночное небо, заставляя нас помнить то, что мы увидели в её свете, даже когда всё вокруг вновь погрузится во тьму. Продолжая стоять с книгою в руке, я услыхал шаги миссис Хольман, сходящей по ступеням. В ту минуту я не расположен был с нею беседовать и потому, следуя примеру Филлис, поспешил выйти из дому.
На земле лежал снег, и по оставленным на нём отпечаткам я без труда определил, куда направилась моя кузина и где к ней присоединился верный Пират. Их следы привели меня во фруктовый сад, к большой поленнице, прилаженной к стене одной из надворных построек, и я вдруг вспомнил, что во время первой нашей прогулки Филлис рассказывала мне, как девочкой любила прятаться за этой кладью дров. Здесь было её тайное убежище, куда она забиралась с книжкою или рукодельем, когда не была нужна в доме. Очевидно, и теперь моя кузина нашла приют в любимом уголке своих детских лет, позабыв о том, что следы на свежевыпавшем снеге непременно её предадут.
Сквозь просветы между поленьями я сразу же увидел Филлис, хоть и не сразу сообразил, как к ней пробраться. Она устроилась на толстом бревне, Пират сидел рядом. Щека её опиралась на голову пса, а руки обвивали его шею. Он служил хозяйке и подушкой, и грелкою, давая ей тепло, столь необходимое в тот холодный горький день. Филлис тихо стонала, как стонет раненое животное или, скорее, как плачет ветер. Пират, польщённый оказанной ему честью, а также, вероятно, проникнутый состраданием, махал по земле тяжёлым хвостом, но кроме того не шевелил ни единым мускулом, пока не заслышал мои шаги. Едва я приблизился, он, ещё меня не видя, навострил чуткие уши и вскочил на ноги, издав отрывистый недоверчивый лай. С секунду мы оба были неподвижны. Я колебался, не зная, разумны ли будут слова, готовые сорваться с моего языка. Но и бездействовать, видя страдания дорогой кузины, было для меня невыносимо, ведь я думал, что могу вернуть ей утраченный покой. Даже затаив дыхание, я не сумел обмануть слух Пирата. Почуяв моё присутствие, он выскочил из-под сдерживавшей его хозяйской руки.
– Ах, Пират, не оставляй меня хоть ты, – проговорила Филлис, словно жалуясь.
Я окликнул её. Пёс выбежал из-за поленницы, невольно указав мне вход в убежище своей госпожи.
– Вылезайте, Филлис! Вы ведь уже простужались недавно, и вам нельзя сидеть здесь в такой непогожий день. Подумайте, как все огорчатся, если вы снова заболеете!
Она вздохнула, но подчинилась: вышла, нагнувшись, из своего укрытия и стала против меня посреди пустынного оголившегося сада. Лицо её было так печально и так кротко, что я почувствовал желание извиниться перед нею за вынужденную властность своего тона.
– Иногда мне становится душно в доме, – сказала Филлис, – и я прихожу сюда. С детства я полюбила здесь сидеть. Спасибо вам за заботу, но не нужно было за мною идти. Я не простудилась бы за такой короткий срок.
– Зайдёмте в этот хлев, Филлис. Я хочу сказать вам кое-что, но не могу говорить на таком морозе, ведь я не столь закалён, как вы.
Полагаю, она предпочла бы от меня убежать, но все её силы были уже растрачены. Потому она с видимой неохотою последовала за мной. В хлеву, куда я её привёл, было чуть теплее, чем на дворе, и пахло дыханием коров. Филлис вошла, а я остался стоять на пороге, решая, как лучше начать. Наконец я собрался с силами:
– Есть ещё одна причина, побуждающая меня беречь вас от простуды. Если вы заболеете, то Холдсворт будет крайне огорчён и встревожен, когда я напишу ему об этом туда, – под словом «туда» я подразумевал «в Канаду».
Филлис вскинула на меня пронзительный взгляд и с лёгким нетерпением отворотилась. Она наверно выбежала бы вон, не заслони я собою дверь. Решив, что отступать уже поздно, я торопливо продолжил:
– Он много говорил об вас перед отъездом. В тот вечер, когда мы были с ним здесь и вы… подарили ему тот букет. – Филлис заслонила лицо руками, однако теперь, несомненно, слушала меня с большим вниманием. – Прежде между нами не заходила об этом речь, но нежданная разлука сделала его откровеннее, и он признался, что любит вас и надеется по возвращении предложить вам своё сердце.
– Молчите! – Филлис с усилием выдохнула это слово, которое не раз тщилась произнести прежде, но не могла совладать с удушьем. Она открыла лицо и, отвернувшись, потянулась к моей руке. Я мягко сжал её пальцы в своих. Затем она облокотилась на бревенчатую переборку и, опустив голову, беззвучно заплакала. Сперва я не понял этих слёз и подумал, будто ошибался в чувствах кузины и слова мои ничего не принесли ей, кроме раздражения.
– Но Филлис! – произнёс я, шагнув к ней. – Я думал, вам, вероятно, отрадно будет это услышать. Он говорил так горячо, как если бы и вправду очень вас любил, и я надеялся, что вы приободритесь…
Филлис подняла голову и посмотрела на меня. Боже мой, что это был за взгляд! Её глаза, всё ещё сверкающие слезами, выражали почти неземное счастье, на щеках вспыхнул сочный румянец, а нежные губы восторженно разомкнулись. Но уже в следующую секунду она спрятала свою радость, словно бы испугавшись того, что выказала намного больше, нежели простую благодарность. Так значит, моя догадка оказалась правдива! Я хотел подробнее передать Филлис слова, сказанные моим другом на прощание, но был остановлен ею:
– Молчите! – она снова спрятала от меня лицо и спустя полминуты очень тихо продолжила: – Прошу вас, Пол, не говорите больше ничего. Я слышала уже довольно и очень вам за это признательна, но… но предпочла бы, чтоб остальное он сказал мне сам, когда вернётся.
Филлис снова заплакала, но уже совсем не прежними слезами. Ни слова больше не говоря, я стал её ждать. Вскоре она повернулась ко мне, избегая смотреть мне в глаза, и, взяв меня за руку, словно мы с нею были детьми, сказала:
– Нам лучше воротиться в дом. По моему лицу ведь не скажешь, что я плакала?
– По вашему лицу я сказал бы, что вы простыли.
– Ах нет, я чувствую себя хорошо. Только озябла немного, но согреюсь, пока бегу по двору. Бежим вместе, Пол.
И мы помчались к дому, держась за руки. На пороге Филлис остановилась:
– Пол, прошу вас, не станем больше говорить об этом.
Часть IV
Придя в Хорнби на пасхальное богослужение, я узнал, как переменилось мнение приходских кумушек о состоянии здоровья пасторской дочери: совершенно позабыв свои прежние мрачные предсказания, они наперебой твердили миссис Хольман, что у Филлис цветущий вид. И я, поглядев на кузину, не мог с ними не согласиться. С самого Рождества мы с нею не встречались. Сообщив ей весть, которая заставила её сердце биться быстрее и радостнее, я вскорости покинул Хоуп-Фарм. Теперь же я видел сияющее здоровьем лицо кузины, слышал расточаемые ей комплименты, и мне отчётливо вспоминался наш разговор в хлеву. Встретившись с нею взглядом, я получил немое подтверждение тому, что мысли наши совпали. Филлис, покраснев, отвернулась. Поначалу моё присутствие её как будто бы смущало. После столь продолжительной разлуки она намеренно избегала меня, чем я был довольно сильно раздосадован.
Сказав те слова, которые так оживили мою кузину, я отступил от своих всегдашних правил. Нет, Холдсворт не брал с меня клятвы хранить его признание в тайне. Ни намёком он не дал мне понять, что рассчитывает на моё молчание. И всё же я испытывал смутное беспокойство, вспоминая о порыве, которому поддался, увидев страдания Филлис. Полный решимости сообщить обо всём Холдсворту, я взялся за письмо, но, дойдя до середины, застыл с пером в руке. Мне вдруг подумалось, что, раскрыв бывшему патрону разгаданную мною девичью тайну, я совершу ещё худшую ошибку, чем уже совершил, когда передал кузине его слова – сказанные вслух и вполне ясно. Вне всякого сомнения, Филлис любила моего друга и даже едва не лишилась здоровья, переживая разлуку с ним. И всё же я не считал себя вправе написать ему об этом. А не объяснив руководивших мною мотивов, нельзя было сообщить о том, что меня тяготило. Итак, я решил не касаться этого предмета. Как Филлис сказала мне тогда, в хлеву, она хотела, чтобы при встрече Холдсворт прямо раскрыл ей свои чувства во всех их тонкостях и красках. Так пускай он насладится, самолично выманив отрадное признание из её девственных уст. Я догадывался, нет, я знал, что на сердце у моей кузины, но знание это должно было остаться при мне.
После того как Холдсворт приступил к своим новым обязанностям, я получил от него два письма, дышавших жизнью и энергией. В каждом из них он посылал поклон обитателям Хоуп-Фарм, причём в словах его ощущалась не одна лишь учтивость. Всякий раз он будто бы вскользь, однако вполне отчётливо упоминал Филлис, тем самым показывая, что ей отведено в его памяти особое место. По прочтении я пересылал канадские письма мистеру Хольману, поскольку они заинтересовали бы его, даже не будь он знаком с их автором: написанные умно и с подлинно художнической выразительностью, они позволяли деревенскому пастору ощутить дыхание заокеанской жизни. Я часто спрашивал себя, есть ли такое ремесло, в каком мистер Хольман не преуспел бы, сложись его судьба иначе. Он мог бы стать прекрасным инженером (уж это я знал доподлинно), притом же, как многие сухопутные жители, мечтал о плаванье, видя в морской стихии таинственную притягательность, что, однако, не мешало ему увлечённо изучать книги по законоведению: однажды, когда в руки его попал труд Делольма о британской конституции, он принялся рассуждать о юридических тонкостях, бывших далеко за гранью моего понимания.
Но вернусь к письмам Холдсворта. Отсылая их мне по прочтении, пастор прилагал к ним список навеянных ими вопросов, которые я передавал бывшему своему начальнику в ответном послании. Со временем, сочтя цепочку слишком сложной, я предложил двум своим друзьям наладить между собою прямую корреспонденцию.
Таковы были наши сношения с Канадою в пору моего пасхального визита на Хоуп-Фарм, когда Филлис оказала мне вышеописанный застенчиво-сдержанный приём. Видя холодность своей кузины, я мысленно обвинил её в неблагодарности: ведь я по сей день сомневался в том, что хорошо поступил, передав ей слова Холдсворта. Вероятно, я совершил ошибку или глупость – чем бы ни был этот шаг, я решился на него ради Филлис, а она не только не стала ко мне приветливей, но как будто даже наоборот.
Наша отчуждённость, однако, продлилась не более нескольких часов. Очевидно, убедившись, что я ни словом, ни взглядом, ни намёком не намерен возвращаться к предмету, занимавшему все её мысли, Филлис заговорила со мною в прежней сестринской манере. После долгого моего отсутствия ей хотелось поведать мне о многом: о том, как захворал Пират и как все они о нём тревожились (посовещавшись, отец и дочь, равно удручённые страданиями старого пса, решили упомянуть его во время домашнего молебна, и на следующий же день ему полегчало). Затем Филлис заговорила о молитве и о правильном её окончании, о Божием промысле и других подобных материях. Пока беседа шла в таком духе, я сам себе казался норовистой лошадью, которая «артачится», отказываясь тянуть повозку по заданной колее. К счастью, вскорости разговор перешёл на породы цыплят. Филлис показала мне наседок, заслуживших звание примерных матерей, и добросовестно описала нрав каждого обитателя птичьего двора, а я не менее добросовестно выслушал её рассказ, будучи уверен в его правдивости и точности.
Потом мы пошли в лес, что зеленел за обсаженным ясенями лугом, и искали первоцветы да свежие сморщенные листочки. По прошествии первого дня Филлис уже не боялась оставаться со мною наедине. Никогда прежде я не видел её такой прелестной и такой счастливой, хотя полагаю, что причины своего счастья она сама не понимала. Даже сейчас я ясно представляю свою кузину под расцветающими ветвями дерева – они пока ещё серы, но с каждым днём становятся всё зеленей. Нисколько не заботясь о шляпке, сбившейся с головы на шею, Филлис держит в обеих ладонях нежные лесные цветы. Моего взгляда она не замечает: её внимание поглощено мелодичным смехом какой-то птички в зарослях кустарника. Нигде мне не доводилось встречать человека, который знал бы голоса и повадки пернатых лучше, чем моя кузина. Она умела переговариваться с птицами, подражая их трелям, чем удивляла меня и в предыдущие вёсны, но в тот год её пение, идущее из глубины счастливого сердца, было прекрасно, как никогда.
Родители не могли нарадоваться расцвету своей Филлис. Любя её саму, добрая пасторша в придачу отдавала ей нерастраченную любовь к сыну, умершему малюткой. Однажды я услышал, как, посмотрев на дочь долгим задумчивым взглядом, миссис Хольман тихо сказала: «До чего она теперь похожа на Джонни…» Затем последовали неясные жалобные возгласы и мягкие самоуспокоительные покачивания головы, но едва ли они заглушили боль утраты, которой ничто в этом мире не могло бы восполнить.
Что до старых слуг, то они любили Филлис немою любовью, нечасто выражаемой словом или делом, как крестьяне обыкновенно любят дары своей земли. Моя кузина казалась мне розой, пышно расцветшей на солнечной лужайке у одинокого дома и заслоняемой им от бурь. Помню строки из какой-то книги: «Её никто не восхвалял и мало кто любил»[17]. Эти стихи всегда напоминали мне о Филлис, хоть их и нельзя было безоговорочно к ней отнести: почти все её любящие жили с нею под одной кровлей, и я не слыхал расточаемых ей похвал. Но хоть никто не превозносил достоинств моей кузины, благодаря бесхитростной своей доброте и прирождённой мудрости она всегда бывала права в глазах родителей.
Когда мы оставались с Филлис вдвоём, имя Холдсворта не упоминалось, но, как читателю известно, я пересылал его письма мистеру Хольману, и, окончив дневные труды, пастырь не раз заговаривал со мною за трубкой о моём отсутствующем товарище. Тогда Филлис молча слушала, чуть ниже обыкновенного склонив голову над рукоделием.
– Мне недостаёт его сильнее, чем я ожидал, не в обиду вам будь сказано, Пол. Однажды я заявил, будто беседовать с ним всё равно что пить горячительный напиток, но тогда мы ещё слишком мало знали друг друга, и, возможно, я был настроен чересчур критически. Некоторым людям мир видится в ярких красках, и они соответственно о нём говорят. Мистер Холдсворт из таких. Я же, поддавшись гордыне и приняв на себя роль судии, счёл его речи недостаточно правдивыми и трезвыми. Они в самом деле были бы легковесны, если б исходили, к примеру, из моих уст, но он человек иного склада и, говоря в свойственной ему манере, может оставаться и искренним, и серьёзным. Я понял, что подходил к нему с ошибочною меркой, когда в прошлый четверг меня посетил брат Робинсон и объявил мне, будто, позволив себе небольшую цитацию из вергилиевых «Георгик», я впал в пустословие и уподобился язычникам. Он дошёл даже до того, что назвал греховным изучение чужих языков. По его убеждению, говоря на иноплеменных наречиях, мы нарушаем волю Господа, который сказал, увидев вавилонскую башню: «Смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого»[18]. Для быстрого ума, острых чувств и проворных слов Холдсворта я есть то же, что для меня брат Робинсон.
Первым облачком, нарушившим мой покой, стало новое письмо из Канады. Я нашёл в нём две или три фразы, обеспокоившие меня сверх меры, ежели не искать в них скрытого смысла, а были они таковы: «В этом пустынном краю я наверно тосковал бы, если б не дружба, завязавшаяся между мною и французом по фамилии Вантадур. В кругу его семьи я коротаю долгие вечера. Никто из тех, кого я знал прежде, не пел на разные голоса так прекрасно, как дети Вантадуров. Иностранный дух, сохранившийся в их нравах и привычках, напоминает мне о счастливейших днях моей жизни. А вторая из дочерей, Люсиль, чем-то удивительно похожа на Филлис Хольман».
Тщетно я пытался убедить себя в том, что Холдсворт, вероятно, находит удовольствие в обществе новых своих знакомых именно по причине их сходства с пасторским семейством. Тщетно я себе твердил, будто ничто не может быть естественнее этой дружбы и не с чего ждать тревожных последствий. Сам не зная почему, я был обеспокоен дурным предчувствием, которое воскресило мои сомнения. Не ошибся ли я, передав слова Холдсворта кузине Филлис? То радостное настроение, в каком она пребывала тем летом, разительно отличалось от её прежнего ничем не возмущаемого спокойствия. Если я, забывшись, взглядом давал ей понять, что вижу произошедшую в ней перемену, она, вспыхивая, заливалась ярким румянцем. При воспоминании об нашем совместном секрете, Филлис потупляла глаза, словно стыдясь откровения, которое нёс в себе их блеск. И всё же я, снова и снова думая об этом, утешал себя тем, что превращение, произошедшее с кузиной, – лишь плод моей глупой фантазии, ведь в противном случае мистер и миссис Хольман, конечно, встревожились бы. В действительности же они оставались в полной безмятежности, словно ничего не замечали.
Моя собственная жизнь также должна была вскоре измениться. В июле истекал срок моей службы на *** железной дороге: строительство близилось к завершению, и я намеревался возвратиться в Бирмингем, чтобы занять приготовленную для меня нишу в процветающем предприятии моего родителя. Однако все мы считали, что, прежде чем покинуть север, я должен провести несколько недель на Хоуп-Фарм. Отец был рад этому плану так же, как и я сам, а Хольманы то и дело принимались обсуждать наши предстоящие занятия и прогулки. Я наслаждался бы предвкушением каникул, если б оно не омрачалось сожалением о «тех словах» (так я уклончиво именовал про себя признание Холдсворта, неосмотрительно переданное мною кузине Филлис).
Жизнь на ферме была слишком проста, чтобы мой приезд мог нарушить мирное её течение. Меня ожидала здесь собственная комната, словно я приходился хозяевам сыном. Я знал уклад, которому следовали обитатели дома, знал, что и от меня, как от члена семьи, ждут соблюдения принятого порядка.
Лето сообщило всему вокруг ощущение глубокого покоя. Тёплый золотистый воздух наполнен был жужжанием насекомых, голосами крестьян, перекликавшихся между собою в полях, и гулким шумом повозок, которые с грохотом катились по мощёным дорогам в нескольких милях от нас. Птицы, утомлённые зноем, не пели. Лишь из леса за выкосом порою доносилось воркование диких голубей. Коровы, зайдя по колено в воду пруда, взмахами хвостов отгоняли назойливых мух. Пастор, без галстука и шляпы, без сюртука или хотя бы жилета, стоял, тяжело дыша, посреди луга и с улыбкой смотрел на Филлис: моя кузина вела за собою работников, которые мерными движениями ворошили охапки пахучего сена. Дойдя до изгороди, она бросила грабли и обратилась ко мне с непринуждённым сестринским приветствием.
– Идёмте сюда, Пол! – прокричал священник. – Такое солнце нельзя упускать, и ваша помощь будет нам весьма кстати. «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай»[19]. Такая работа пойдёт вам на пользу, молодой человек, ибо перемена занятия есть лучший отдых.
Охотно согласившись исполнять роль крестьянина, я занял подобающее мне место позади Филлис. Сообразно с нехитрою иерархией, она, дочь хозяина, шла во главе ряда, а замыкал его мальчик, которому вменялось в обязанность прогонять воробьёв с ветвей плодовых деревьев. Мы трудились до тех пор, пока красное солнце не скрылось за вершинами дальних елей. Затем пришло время ужина, молитв и сна. До глубокой ночи за открытым окном моей спальни заливалась какая-та лесная пташка, а на заре подняли гвалт куры и петухи.
Вещи, нужные мне на первые дни, я привёз с собою сам, остальное же должны были прислать позднее. Как раз в то утро на ферму явился носильщик. Кроме чемоданов он доставил мне несколько писем, пришедших после моего отъезда. Помню, я был в столовой и беседовал с миссис Хольман о том, какой способ хлебопечения предпочитает моя матушка, причём вопросы, предлагаемые мне хозяйкою, требовали познаний, коими я не обладал. Сей затруднительный для меня разговор прервало появление одного из работников: взяв из его рук письма, но не успев на них даже взглянуть, я поспешил расплатиться с носильщиком и лишь потом увидал на одном из посланий канадский штемпель. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, я торопливо спрятал конверт в карман сюртука и мысленно возблагодарил случай за то, что в этот самый момент находился наедине с своею милою ненаблюдательной родственницей. По неведомой причине я вдруг ощутил странную дурноту, а на расспросы собеседницы, вероятнее всего, стал отвечать невпопад. Наконец я поднялся к себе в комнату (якобы затем, чтоб разобрать свой багаж) и, сев на край кровати, распечатал письмо Холдсворта.
Казалось, будто я читал эти строки прежде – с такою точностью мне было известно всё, о чём в них сообщалось. Я знал, что мой друг женится – нет, уже женился – на Люсиль Вантадур (письмо доставили пятого июля, а торжество состоялось двадцать девятого июня). Я знал, чем он объяснит свой выбор. Знал, как он счастлив. Не выпуская письма из ослабевших пальцев, я устремил взгляд перед собою: на замшелом стволе старой яблони свил гнездо зяблик, и теперь птица-мать хлопотала над своим потомством. Сегодня я смог бы точь-в-точь зарисовать ту картину: каждый листик на дереве и каждое птичье пёрышко, – но тогда я глядел за окно и словно бы ничего не видел.
Между тем крестьяне вернулись с полей обедать. Стук тяжёлых подошв и бодрые голоса принудили меня очнуться. Я знал, что должен сойти в столовую. Должен всё рассказать Филлис – иного пути не было: эгоизм, присущий тем, кто не помнит себя от радости, а также фатовская любовь к всевозможным новинкам побудили Холдсворта разослать свадебные карточки всем элтемским и хорнбийским знакомым, не исключая меня и «добрых друзей с Хоуп-Фарм» (об этом своём намерении он сам упомянул в постскриптуме). Теперь Филлис, наряду с прочими, была для него лишь «добрым другом».
В тот день я с величайшим трудом дождался окончания обеда. Помню, как заставлял себя есть и говорить. Помню, с каким недоумением смотрел на меня священник. Он был не из тех, кто склонен без веских причин дурно думать о ближнем. Но на его месте любой решил бы, будто я пьян. Как только приличия позволили мне подняться из-за стола, я пробормотал, что отправляюсь гулять.
Поначалу я, по всей вероятности, старался заглушить свои чувства быстрой ходьбою. Так или иначе, опомнился я на вересковой возвышенности, оставив далеко позади поросшую утёсником пустошь. Крайняя усталость вынудила меня замедлить шаг. Всё то время, пока я шёл, меня одолевало нестерпимое желание вымарать из жизни те несколько минут, когда я совершил тот ужасный промах. Порой моя злоба против самого себя сменялось злобою, конечно напрасной, против бывшего моего патрона. Должно быть, я провёл на одинокой возвышенности более часа, прежде чем направился к дому с намерением рассказать всё Филлис при первой же возможности. Роль глашатая настолько меня тяготила, что мне стало дурно, едва я вошёл в дом (из-за духоты хозяева не закрывали ни окон, ни дверей).
Моя кузина была в кухне одна. Стоя у буфета, она толстыми ломтями нарезала большой хлеб для проголодавшихся работников, которые с минуты на минуту могли прийти с полей, поскольку небо стремительно затягивалось тяжёлыми грозовыми облаками. Услыхав мои шаги, Филлис обернулась.
– Вам бы следовало быть на поле и помочь с сеном, – произнесла она всегдашним своим спокойным и приятным голосом.
Когда я вошёл, она мягко напевала какой-то гимн, и теперь, очевидно, внутренне ощущала его умиротворяющую торжественность.
– Вероятно, вы правы. Скоро, по видимости, начнётся дождь.
– Да, вдали уже гремит гром. Маме пришлось лечь в постель с головною болью. А вы…
– Филлис, – прервал я её, спеша исполнить ненавистную обязанность, – нынче я гулял так долго, поскольку мне необходимо было подумать о письме, которое я получил утром. Письмо из Канады. И я не могу вам передать, как сильно оно меня огорчило.
С такими словами я протянул кузине послание Холдсворта. Цвет её лица слегка переменился, но, полагаю, это было скорее отражением моей собственной бледности, нежели следствием догадки о содержании письма. Не поняв моего жеста, она взяла листок не сразу, а лишь после того как я попросил её его прочесть. Тогда она, порывисто опустилась на стул и, облокотись о комод, подперла голову обеими ладонями. Письмо лежало перед нею, я же стоял немного позади. Лишённый возможности следить за тем, как изменяется лицо моей кузины, я с тяжёлым сердцем устремил взгляд в окно. Каким мирным казался двор – царство покоя и изобилия! Какой глубокой тишиной и неподвижностью объят был дом! На широкой лестнице тикали невидимые мне часы. Единожды послышался хруст тонкой бумаги: Филлис перевернула лист. Теперь она, вероятно, прочла письмо до конца, однако сидела не шевелясь. Ни слова, ни вздоха. Держа руки в карманах, я всё так же смотрел в окно. Не знаю, сколько продлилось это молчание. Тогда оно показалось мне бесконечно, невыносимо долгим. Наконец я отважился взглянуть на Филлис. Она встрепенулась, почувствовав и поймав мой взгляд:
– Не огорчайтесь так, Пол, прошу вас! Мне нестерпимо это видеть. Вам не о чем сожалеть – так, во всяком случае, я полагаю. Вы ведь не совершили ничего дурного. – При этих её словах я издал стон, который она вряд ли могла слышать. – А мистер Холдсворт… Разве это плохо, что он женится? Уверена, он будет счастлив! О, как я на это надеюсь! – Последняя нота была слишком близка к плачу, и Филлис, боясь, по-видимому, не совладать с собою, переменила тон и заговорила быстрее: – Люсиль – это, я думаю, то же, что по-английски Люси? Люсиль Холдсворт – красивое имя, и, пожалуй… Я позабыла, что хотела сказать… Ах да! Полагаю, Пол, нам не следует больше возвращаться к этому разговору. Но только запомните: вам не о чем жалеть. Вы ничего дурного не сделали. Вы были очень, очень добры, и если я буду видеть вас печальным, то… Не знаю… То я не выдержу и расплачусь.
Несомненно, её слёзы и теперь не заставили бы себя долго ждать, но внезапно небо потемнело и на деревню обрушилась буря. Гром грянул так, словно грозовая туча треснула пополам над самою крышей пасторского дома. Миссис Хольман, проснувшись, стала звать дочь. Работники и работницы, мгновенно промокшие до нитки, бегом устремились под кров. За ними последовал улыбающийся хозяин: благодаря тяжёлому труду длиною в целый летний день, сено большею частью находилось в полевом амбаре, и теперь игра стихии доставляла пастору лишь радость. В поднявшейся всеобщей суматохе я столкнулся с Филлис только раз или два. Она не сидела на месте, и хлопоты её, насколько я мог судить, были, как всегда, уместны и плодотворны.
Ночью, оказавшись один, я наконец-то испытал облегчение, позволив себе поверить, будто худшее уже позади. Пожалуй, всё оказалось не так страшно, как я ожидал. Последующие дни, однако, были отнюдь не счастливыми. Иногда я утешал себя тем, что, вероятно, сам выдумал ту странную перемену, которая произошла с моею кузиною. Переменись она в самом деле, её родители, её плоть и кровь, безусловно, заметили бы это первыми. Они же продолжали трудиться, по-прежнему спокойные и довольные. Более того, они казались мне даже бодрее обыкновенного, ибо «начатки плодов земли»[20], как выражался мистер Хольман, выдались на удивление богатыми и каждый работник получил причитавшуюся ему долю от этого изобилия.
За грозою последовали два ясных дня, в продолжение которых всё сено было вывезено с полей. После зарядили мягкие дожди: напитанная ими земля дала тучные колосья, скошенный луг покрылся свежею травой. Пользуясь сырой погодою, мистер Хольман позволял себе посвящать несколько лишних часов тихим домашним радостям. Суровые дни, когда почву сковывал мороз, были его зимней вакацией, а дождливая пора, следующая за уборкою сена, – летней.
Мы сидели в столовой при открытых окнах, вдыхая свежий аромат тёплого дождя, который тихо барабанил по листьям. Этот несмолкаемый звук, подобно нежному журчанию ручья или монотонному поскрипыванию мельничных колёс, приятно убаюкивает счастливых людей. Но двое из нас были несчастливы. О себе, по крайней мере, я мог сказать это с уверенностью. Я мучительно тревожился о Филлис. Со дня той грозы мне слышался в голосе моей кузины какой-то новый резкий призвук: словно, когда она говорила, не в тон её речи звенел колоколец. Взгляд утратил былую безмятежность, бледность и краска смущения сменяли друг друга без понятной мне причины. В тот день мистер Хольман, пребывая в счастливом неведении по части того, что столь прямо до него касалось, сидел над своими учёными книгами и томами латинских классиков. Читая вслух и делая наблюдения, он обращался не то ко мне, не то к Филлис. Инстинктом понимая, что она не в силах слушать мирных рассуждений, столь не созвучных её мятущемуся сердцу, я взял её всегдашнюю роль на себя и старался по мере возможности вникать в то, о чём вёл речь добрый пастырь.
– Подумать только! – воскликнул он, кладя руку на том, переплетённый пергаментом. – В первой книге «Георгик» Вергилий повествует о разравнивании почвы и об ирригации, ниже пишет о том, как следует отбирать семена, и советует своевременно осушать канавы. Ни один нынешний шотландский фермер ни изобретёт ничего лучшего, нежели косить пересохший луг ночью, при росе. Всё, о чём здесь поётся, осталось истиной и в наш век.
И священник стал декламировать латинские стихи, в такт гекзаметру похлопывая себя по колену линейкой. Очевидно, монотонное чтение раздражило Филлис, ибо она, порывисто дёрнув рукой, запутала нить, которою шила, и тут же с треском её оборвала. Всякий раз, когда я слышу этот звук, он кажется мне следствием боли, внезапно поразившей сердце работницы. Миссис Хольман, однако, истолковала его иначе. Продолжая безмятежно вязать, она промолвила:
– Должно быть, нитка плоха.
Слова эти, произнесённые тоном ласкового участия, переполнили чашу терпения Филлис:
– Нитка плоха! Всё плохо! Я так от всего устала!
Отложив рукоделие, моя кузина торопливо вышла. Сомневаюсь, чтобы ещё хоть раз за всю свою жизнь она позволила себе проявить темперамент столь энергически. В иной семье такой жест вполне бы мог остаться незамеченным, однако в пасторском доме, где всегда царили мир и добросердечье, эта внезапная резкость была как гром среди ясного неба. Мистер Хольман, отложив линейку и книгу, поднял на лоб очки. Супруга его поначалу заметно встревожилась, однако секунду спустя придала лицу спокойное выражение и рассудительно проговорила:
– Полагаю, это погода. Её каждый человек переносит по-своему. У меня, к примеру, всегда начинает болеть голова.
Она поднялась, чтобы последовать за дочерью, но, не дойдя до двери, передумала и снова села. Добрейшая мать! Ей мнилось, будто лучшее средство при внезапном нервическом всплеске – притвориться, что никто его не заметил.
– Продолжайте, мистер Хольман! – сказала она. – Эти стихи очень интересны. И хоть я их не вполне понимаю, мне приятно слышать ваш голос.
И пастор продолжил читать – сбивчиво и вяло, уже не отбивая линейкою такта. Когда сгустились сумерки (в тот июльский день рано свечерело, так как небо затянуто было облаками), Филлис неслышно возвратилась в столовую, как если бы ничего не случилось. Она снова взяла своё шитьё, однако из-за недостатка света скоро его оставила. Я увидел, как рука её украдкой протянулась к руке матери и как та ответила ей беззвучным поглаживанием. Мистер Хольман, тоже наблюдавший за этою нежною пантомимой, приободрился. Тон его стал веселее, однако предметы, о которых он прежде говорил с таким увлечением, теперь были ему, полагаю, столь же малоинтересны, как и мне. При всей любви его к сельскому труду, то, что творилось сейчас перед ним, заслонило собою повествование о земледельческих обычаях древних.
Запомнился мне и другой случай. Однажды, войдя в дом через кухню, я подвергся атаке служанки Бетти. Увидев, что она сбивает масло, я попросил у неё напиться пахты.
– Вот что я скажу вам, кузен Пол. – По примеру своих хозяев она привыкла звать меня так в глаза и за глаза. – С нашей Филлис что-то неладное, и, сдаётся мне, вы знаете, где собака зарыта. Сами-то вы ей не жених, – это наблюдение едва ли могло мне польстить, но Бетти не любила церемоний даже с теми, кого глубоко почитала, – а вот Холдсворт… Много бы я отдала за то, чтоб здесь не ступала его нога. Так-то вот я думаю.
Признаться, откровение это меня не обрадовало. Я не знал, что ответить проницательной служанке, вполне, судя по всему, разгадавшей тайну своей молодой госпожи. Желая сбить собеседницу с толку, я притворился, будто её слова очень меня удивили:
– Вы находите, что Филлис нездорова? Но отчего вы так решили? Полагаю, любой бы позавидовал её цветущему виду.
– Ах, кузен Пол! Да вы, стало быть, совсем ещё дитя, раз никогда не слыхали, что и больные бывают румяны. Только всё-то вы, голубчик, понимаете, и не пытайтесь даже меня обмануть. Я-то ведь сплю с нею по соседству и распрекрасно слышу, как она час за часом расхаживает ночью по комнате, вместо того чтоб лежать в постели! А с чего, по-вашему, она частенько входит в дом, запыхавшись, и падает вон в то кресло? – Бетти кивком указала на стул, стоявший у двери. – С чего просит воды? Прежде наша Филлис возвращалась с полей такая же бодрая и свежая, какой бывала с утра. Ежели тот ваш друг дурно с ней обошёлся, то пускай он за это ответит. Она ведь не девушка, а диво! Сладкая и крепенькая, точно орешек! Отец любит её пуще жизни, да и мать тоже, разве только муж для хозяйки главнее. Так, вы, стало быть, уж приглядите за своим приятелем, а то ведь я не потерплю, если он обидит нашу Филлис!
Что мне оставалось делать? Что говорить? Я хотел одним разом оправдать Холдсворта, уберечь тайну моей кузины и успокоить добрую служанку, но избрал для этого, увы, не лучший путь:
– Не думаю, чтобы Холдсворт сказал ей хоть слово о… о любви. Нет, я уверен: он ничего такого не говорил.
– Ах! Ах! Не говорил! Так разве человеку кроме языка не дадены ещё глаза и руки? По целой паре того и другого на брата!
– Но Филлис очень молода. Неужели, будь с нею что-то не так, её родители не заметили бы этого?
– Ежели хотите знать моё мнение, то я вам прямо скажу: «Нет!» Как, скажите на милость, они её промежду собой называют? «Дитя» – не иначе! Точно она первый ребёнок на белом свете! У них на глазах она выросла девушкой, а они всё смотрят на неё так, словно она младенец в пелёнках. Ну и могут ли они заподозрить, чтоб мужчина влюбился в младенца?
– Нет! – сказал я, усмехнувшись, но Бетти была серьёзна, как судья.
– То-то и оно! Вы вот от одной мысли об этом смеётесь, и мистер Хольман, хоть он не хохотун, тоже бы потешился, если б кто ему сказал, что можно влюбиться в малютку! Куда ваш Холдсворт уехал?
– В Канаду, – коротко ответил я.
– Канада то, Канада сё! – проговорила Бетти сердито. – Почём мне знать, где это? Скажите лучше, сколько туда ехать! День? Три дня? Неделю?
– Три недели, самое меньшее! – вскричал я в отчаянии. – И он либо уже женат, либо вот-вот женится. Теперь вам ясно?
В ответ я ждал новой вспышки гнева, но нет: дело было слишком серьёзно. Бетти опустилась на стул и минуту или две молча сидела с видом столь несчастным и подавленным, что я, силясь её утешить, принял более доверительный тон:
– Я сказал вам правду, Бетти. Уверен: он ни слова ей не говорил. Полагаю, она понравилась ему, но теперь всё это в прошлом. Лучшее, самое милосердное, что мы можем сделать для моей кузины… Я знаю, как вы её любите…
– Я нянчила Филлис вот этими руками! Из этих рук её братик в последний раз вкусил земной пищи! – Бетти промокнула глаза уголком передника.
– Тогда давайте не будем показывать ей, что мы горюем. Так она легче справится со своим горем. Её отец и мать даже не догадываются об нём, и мы тоже должны делать вид, будто ничего не подозреваем. Больше ей уж ничем не поможешь.
– Будьте покойны! Ведь было время, когда я и сама любила. И как ни крути, всё равно я жалею, что этот Холдсворт переступил наш порог. Уж лучше б он никогда здесь не появлялся со своими «Пожалуйста, Бетти!» и не лакал бы, как кот, наше молоко! Терпеть не могу всех этих любезностей! – Я счёл разумным не мешать сварливой служанке изливать злобу на отсутствующего Холдсворта. И если это было с моей стороны трусливо и вероломно, то я понёс заслуженную кару. – Джентльменам следовало бы думать, прежде чем любезничать с девушками! Иные мужчины воркуют, точно голуби, и притом, видно, думают, что они так же невинны! Вы, кузен Пол, не должны таким становиться. Хотя вам-то, по правде сказать, оно и не дадено: с лица вы не бог весть что, фигурой не вышли, да и в словах ваших никакого вреда. Прельстите разве глухого аспида.
Ни один молодой человек девятнадцати– двадцати лет не обрадовался бы, услышав о себе столь неблагосклонный отзыв, пусть даже от старейшей и безобразнейшей представительницы противоположного пола. Спеша переменить предмет, я вновь обратился к Бетти с призывом хранить секрет Филлис. В завершение нашей беседы почтенная служанка разразилась такою речью:
– Вы хоть и родня нашему пастору, а дурень, каких свет не видывал! И посылает же Бог умным людям таких кузенов! Неужто вы думаете, что коли на мне нету очков, как на вас, так я совсем ничего не смыслю? Да пусть мне отрежут язык и прибьют его на дверь сарая всем сорокам в назиданье, если я хоть одно лишнее слово скажу бедной девочке или кому другому! Ежели теперь ваша душенька наконец довольна, то ступайте и не мешайтесь здесь, на моей кухне!
Все эти дни, с пятого июля по семнадцатое, я, должно быть, не помнил о карточках, обещанных Холдсвортом. Вернее, позабыть о них совсем я, конечно, не мог, однако, сообщив Филлис о готовящейся свадьбе, перестал бояться, что они наделают переполох. Доставили их тогда, когда я уже и не ждал.
Почтовая реформа, прозванная в народе однопенсовой[21], была в ту пору уже введена, однако последствия её пока не давали о себе знать: тот нескончаемый поток корреспонденции, который теперь захватил едва ли не каждый английский дом, ещё не успел набрать силу, по крайней мере в том глухом краю. В Хорнби по-прежнему работала одна-единственная почтовая контора. Её служащий, старик Зекил, разносил письма по округе, набив ими карманы. Мне часто доводилось встречаться с ним на просёлочных дорогах близ Хитбриджа. Иногда я заставал его отдыхающим у живой изгороди, и он просил меня прочесть адрес, которого сам не мог разобрать даже через очки. Не будучи излишне щепетилен, почтальон охотно отдавал свою ношу в любые руки, лишь бы поскорее от неё избавиться и повернуть восвояси, потому, когда я спрашивал его, нет ли чего-нибудь для меня или Холдсворта, он неизменно ответствовал: «Кажись, что-то было». С этими словами Зекил принимался шарить по нагрудным карманам, жилетным карманам, задним карманам и, наконец, если до сих пор ничего не обнаруживал, по карманам на фалдах мундира, после чего с разочарованным видом сообщал: «Покамест красотка молчит, но завтра как пить дать напишет». Порою пастор сам приносил домой письмо из лавчонки, именовавшейся почтовой конторой Хитбриджа, или же прямо из Хорнби. Раз или два конверты, адресованные «мистеру» вверялись возчику Джосайе, если письмоносец встречал его на пути.
Должно быть, с того вечера, когда я сообщил Филлис опечалившее нас обоих известие, прошло уже около десяти дней, как вдруг, за обедом, священник произнёс:
– Кстати сказать, у меня в кармане послание. Филлис, передай-ка мне мой сюртук. – Было душно, и ради удобства пастор сидел за столом в рубашке и жилете. – Я ходил в лавку сказать о том, что бумага, которую мне прислали, портит перья, и заодно заглянул на почту. Там нашлось для меня письмо: его не доверили старому Зекилу, поскольку пересылка не была оплачена. Ах, вот и оно! Это от нашего друга Холдсворта. Я нарочно не распечатывал конверта, пока мы все не будем вместе.
Моё сердце словно бы прекратило биться. Я уставил взгляд в свою тарелку и не смел поднять головы. «Что теперь будет? – думал я. – Каково сейчас Филлис? Как она это перенесёт?» После нескольких секунд напряжённого молчания мистер Хольман воскликнул:
– О! Так здесь, я вижу, не письмо, а только две визитные карточки. Но имя мистера Холдсворта стоит лишь на одной из них. А что же тогда на другой? Миссис Холдсворт! Выходит, молодой человек уехал за океан и там отыскал себе жену!
Тут я поднял взгляд, чтобы хоть мельком увидеть Филлис. Мне показалось, будто всё это время она пристально на меня смотрела. Лицо её пылало, сухие глаза блестели. Губы были стиснуты так, словно она сколола их булавкою из боязни проронить слово или звук. Что же до миссис Хольман, то её черты не выражали ничего, кроме удивления и любопытства.
– Скажите, какой сюрприз! – вскричала она.
– Кто бы мог подумать! И до чего быстро всё сладилось! Ах, конечно, я желаю мистеру Холдсворту счастья! Постойте-ка: октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль… – она считала, разгибая пальцы, – июль уж почти прошёл, ведь сегодня двадцать восьмое… Минуло десять месяцев, однако следует отнять месяц дороги да…
– Вы знали об этом раньше? – спросил пастор, круто повернувшись ко мне.
Полагаю, в тот момент он ни о чём ещё не подозревал и лишь удивлён был моим молчанием.
– Я знал… Я слыхал… кое-что. Молодая леди происходит из семьи французских канадцев, – проговорил я, через силу выцеживая из себя слова, – фамилия её отца Вантадур.
– Люсиль Вантадур! – сказала вдруг Филлис.
Голос её прозвучал резко, как неотлаженный инструмент.
– Так ты тоже знала?! – воскликнул пастор.
Мы заговорили одновременно. Я пробормотал:
– Холдсворт писал мне, что, вероятно, женится, и я передал кузине…
Филлис сказала:
– Он женился на Люсиль Вантадур, француженке. Она из многочисленной семьи, проживающей близ Сент-Мориса. Верно? – Я кивнул. – Об этом мне сообщил Пол. Больше нам ничего не известно, ведь так? Отец, вы не видали в Хитбридже Хаусонов?
До конца обеда моя кузина была разговорчивее, нежели во все предыдущие дни. Делая бесчисленные вопросы, она силилась не задевать рану, одно прикосновение к которой причиняло ей нестерпимую боль. Уступая Филлис в самообладании, я старался следовать её примеру. Застольная беседа не слишком меня занимала, однако я не мог не заметить, что пастор чем-то озадачен и встревожен. Содействуя дочери, он всячески уводил миссис Хольман от известия, настолько её потрясшего, что она не прекращала издавать изумлённые возгласы. Каждый из нас, казалось, так или иначе был выведен из душевного равновесия. С каждым днём, с каждым часом я всё горше сожалел об ошибке, которую совершил, позволив себе вмешаться в чужие сердечные дела. Зачем в те несколько минут я не придержал глупого своего языка? Зачем был так безрассуден и нетерпелив в стремлении облегчить боль кузины Филлис? В раскаянии мне хотелось размозжить себе голову о стену. Всё, что я мог теперь сделать, – это по мере моих сил поддерживать мужественную девушку в стремлении скрыть постигшее её разочарование, оберегая тайну целомудренного сердца.
Читать бесплатно другие книги:
