Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде Гаскелл Элизабет

Тот обед тянулся так долго, что я стал думать, будто он никогда не кончится. Мучения Филлис я ощущал ещё острее, чем свои собственные. Все слова, какие мне до сих пор доводилось слышать в счастливом пасторском доме, были просты и правдивы. Если один из нас хотел что-либо сказать, он говорил это прямо, а если предпочитал молчать, молчал. Тишина ни в ком не вызывала неловкости, и никогда прежде мы не изнуряли себя попытками поддерживать беседу лишь ради самой беседы или для того, чтоб отогнать назойливые мысли и сомнения.

Наконец мы поднялись из-за стола, готовые вернуться к прерванным хлопотам, однако трое из нас утратили прежнюю жажду деятельности. Священник долго стоял, глядя в окно, а принудив себя покинуть столовую и пойти в поле, где трудились его работники, вздохнул. Направляясь к двери, он отворотил от нас встревоженное лицо. Когда мистер Хольман вышел, я исподволь взглянул на кузину: решив, что теперь никто за нею не наблюдает, она на миг позволила себе скинуть маску невозмутимости, отчего черты её сделались печальными и усталыми. Но едва миссис Хольман о чём-то заговорила, Филлис снова приняла бодрый вид и вскоре удалилась, спеша выполнить данное ей матерью поручение.

Оставшись со мною вдвоём, добрая пасторша опять заговорила о свадьбе. Она была из тех людей, что любят обсуждать новости с предельною обстоятельностью, а за обедом ей не позволили выговориться всласть.

– Подумать только! Мистер Холдсворт женат! Не могу поверить! Однако, пожалуй, этого следовало ожидать, ведь он такой замечательный молодой джентльмен! Только вот имя невесты мне не нравится. Оно звучит по-иностранному. Как её зовут? Скажите ещё раз, мой дорогой. Надеюсь, она сумеет заботиться о нём так, как подобает жене англичанина. Мистер Холдсворт слаб здоровьем, и, если не высушивать хорошенько его одежды, лихорадка может к нему возвратиться.

– Он всегда мне говорил, что после болезни стал сильнее прежнего.

– И всё же я об нём беспокоюсь. Он приятнейший молодой человек, но в лечении бывал нетерпелив. Твердил, будто ему тяжело, оттого что с ним нянчатся. Надеюсь, они скоро приедут в Англию и он возьмёт за правило себя беречь. А говорит ли его жена по-английски? Даже если не говорит, то уж он-то наверно знает французский. Мистер Хольман как-то сказал мне, что он превосходно владеет иностранными языками.

Так продолжалось до тех пор, пока, расслабленная духотою, пасторша не задремала над своим вязаньем. Тогда я потихоньку выбрался из дому. Мне нужно было побыть одному, чтобы многое обдумать и, увы, принять жестокие удары совести.

Придя в лес, я принялся лениво бродить среди деревьев. По гальке резво бежал шумный ручей. Встречая на пути большой камень или корень дерева, он огибал преграду, образуя крошечный пруд. С полчаса или даже дольше я бросал в воду голыши да кусочки коры, мысленно ища способа исправить положение дел. Раздумья мои, как и следовало ожидать, оказались бесплодны.

Далёкий звук рожка, созывавший работников с полей, возвестил мне о том, что пробило шесть и пора возвращаться. Порыв ветра донёс до меня отзвук громкого вечернего псалмопения. Пересекая пятиакровое поле, я увидал мистера Хольмана, беседовавшего с каким-то человеком. Из-за разделявшего нас расстояния я не смог разобрать слов, однако видел, как пастор нетерпеливо или протестующе взмахнул рукой (более точно определить природу этого жеста я бы не взялся), после чего быстро зашагал прочь. По всей видимости, он был поглощён размышлениями, поскольку даже не взглянул в мою сторону, хотя тропы, по которым мы шли к дому, сходились и, когда он меня обгонял, нас разделяли каких-нибудь двадцать ярдов.

Вечер выдался ещё более тягостным, чем обед. Священник молчал, чем-то, очевидно, подавленный и раздражённый. Бедная миссис Хольман совершенно растерялась, увидев мужа в столь несвойственном ему расположении духа. Она и сама говорила меньше обыкновенного, так как из-за жары и духоты ей нездоровилось. Моя кузина, всегда столь нежная, мягкая и почтительная к родителям, сейчас как будто бы не замечала ни мрачной серьёзности отца, ни жалобных взглядов обеспокоенной матери. Разговаривая со мной или с кем бы то ни было, Филлис придерживалась безразличных ей предметов и казалась невозмутимой, но видимость эта рассеялась, стоило мне взглянуть на её спрятанные под столом руки, которые она непрерывно сплетала и переплетала с такой конвульсивной страстностью, что от сильного сжатия пальцы делались совершенно белыми. Чем я мог помочь ей? Я говорил с нею так, как она, очевидно, того хотела. Вокруг её серых глаз, источавших странный тёмный свет, залегли глубокие тени, щёки пылали, но губы были бледны. Я удивлялся тому, что родители Филлис словно бы не видят всего этого, но, вероятно, они видели больше, чем могло показаться. По крайней мере пастор, как я убедился позднее, вовсе не был так уж слеп. Что до бедной миссис Хольман, то она боготворила мужа, и признаки его беспокойства были понятнее её простому сердцу, нежели проявления тайных страданий дочери. Когда же молчание супруга стало для пасторши невыносимым, она поднялась и, мягко положив руку на его могучую спину, которая теперь была сгорблена, спросила:

– Что с вами стряслось, мистер Хольман? Чем вы огорчены?

Священник словно бы очнулся ото сна. Филлис опустила голову и затаила дыхание, в страхе ожидая его ответа. Но он, бегло оглядев комнату, обратил своё широкое мудрое лицо к встревоженной жене и, принуждённо улыбнувшись, успокоительно погладил её руку.

– Меня мучит совесть, дорогая. Сегодня я позволил гневу овладеть мною и, едва понимая, что делаю, отказал Тимоти Куперу от места. Он загубил рибстонскую яблоню, что росла у нас в углу сада: взял и насыпал ей на ствол негашёной извести, из которой мы собирались приготовить раствор для строительства новой конюшни. Глупая голова! Дерево погибло, а ведь на нём было столько яблок!

– Ах! И сорт этот теперь очень редок! – с сочувствием проговорила миссис Хольман.

– Но Тимоти слабоумен и притом обременён семейством. Я и раньше часто злился на него за дурную работу, но каялся в этом грехе перед Господом и стремился обуздывать свой нрав. Однако больше так продолжаться не может. Сегодня моё терпение иссякло и я сказал Тимоти, чтобы искал себе новое место. Не будем больше говорить об этом, жена.

Нежно сняв лежавшую на его плече руку и прикоснувшись к ней губами, мистер Хольман погрузился в молчание, столь же глубокое, как и прежде, хотя, вероятно, чуть менее угрюмое. После этого короткого объяснения, произошедшего между её родителями, Филлис по неведомой мне причине напрочь лишилась своей деланной бодрости. Перестав разговаривать, она устремила взгляд в открытое окно на большую спокойную луну, медленно плывшую по сумеречному небу. В какой-то момент мне показалось, что глаза кузины наполнены слезами, но она не позволила им пролиться.

Сразу же после молитвы миссис Хольман предложила всем пойти спать. Филлис, уставшая и удручённая, с готовностью согласилась, однако пастор продолжал сидеть за столом перед огромной Библией. Каждый из нас пожелал ему доброй ночи. Он приветливо отвечал, не отрывая взгляда от раскрытой книги. Когда я, последний из всех, уже готов был покинуть комнату, священник сказал, всё так же не поднимая глаз:

– Пол, не соблаговолите ли вы задержаться на несколько минут? Я хотел бы с вами поговорить.

Тотчас поняв, о чём пойдёт речь, я осторожно затворил дверь, погасил свою свечу и, покорный судьбе, опустился в кресло. Мистер Хольман, по видимости, не мог решить, как начать разговор. Не услышь я от него самого, что он желает со мною беседовать, я подумал бы сейчас, будто он сосредоточенно читает. Наконец пастор поднял голову и сказал:

– Дело касается до вашего друга Холдсворта. Ответьте мне, Пол, нет ли у вас оснований предполагать, что он сыграл с Филлис злую шутку?

От одной мысли об этом в глазах мистера Хольмана вспыхнула испепеляющая ярость. Утратив присутствие духа, я смог лишь пробормотать:

– Злую шутку…

– Да! Надеюсь, вы понимаете, о чём я толкую. Быть может, он делал ей знаки внимания, ухаживал за ней, отчего она решила, будто он её любит, а потом уехал и позабыл её. Называйте это, как хотите, только не повторяйте моих слов, а ответьте. Ответьте правду, Пол.

Сказав так, мистер Хольман задрожал. Ни секунды больше не колеблясь, я произнёс:

– Не думаю, чтобы Эдвард Холдсворт мог дурно обойтись с моею кузиной. Он не ухаживал за Филлис, и, насколько мне известно, не совершал ничего такого, отчего она бы подумала, будто он влюблён в неё.

Я остановился, сбираясь с духом перед признанием. Мне хотелось по мере возможности сохранить любовь Филлис к Холдсворту в тайне, ведь тайну эту она оберегала, как святыню. Прежде чем отвечать, мне следовало поразмыслить, но не успел я подобрать верных слов, как священник нарушил молчание.

– Она моё единственное дитя, – промолвил он, словно говоря сам с собою, – моя маленькая дочь. Давно ли она стала взрослой? Я надеялся, что ещё не один год она будет под моим крылом. Мы с моею женою не пожалели бы собственных жизней, чтоб защитить её от всех бед и невзгод. – Затем он взглянул на меня и, возвысив голос, продолжил: – Что-то стряслось с моею девочкой. Известие о женитьбе вашего друга как будто встревожило её. Трудно поверить, Пол, чтобы тайные мечты и печали моей Филлис были известны вам лучше, чем мне… Но всё возможно, Пол, всё возможно. Если только это не грех, то, прошу вас, скажите, как ей помочь. Скажите, как снова сделать её счастливой.

– Боюсь, уже ничего не исправишь, – ответил я. – Единственное, что я могу, – это признать совершённую мною ошибку. Не то чтоб я согрешил… Скорее я заблуждался. Перед тем как уехать, Холдсворт сказал мне о своей любви к Филлис, а я передал ей его слова.

Итак, я во всём признался – во всём, в чём была моя вина. Сжав губы, я ждал, что ответит мистер Хольман. Пастор смотрел на стену прямо перед собою, и лица его я не видел. Собравшись было заговорить, он осёкся и стал перелистывать книгу. Каким тягостно безмолвным казалось всё вокруг: и эта комната, и сад за окном! Ни шороха листьев, ни пения птиц – ни единого звука, ни малейшего движения. Не зная, придёт ли этому конец, я слушал тиканье часов на лестнице да тяжёлое дыхание священника. Наконец терпенье моё иссякло, и я заговорил вновь:

– Я думал сделать лучше…

Тут пастор поднялся, захлопнув книгу, и только теперь я увидел, как он разгневан.

– Лучше, говорите вы?! Так, стало быть, по-вашему, это хорошо – говорить юной девушке то, о чём вы ни словом не обмолвились её родителям, которые верили вам, как собственному сыну?! – Он принялся мерить шагами душную комнату. Горькое негодование против меня сбивалось в нём, как масло. – Внушить ребёнку такие мысли! Нарушить покой девичьего сердца речами о любви! Причём о какой любви! – сейчас в его голосе звучало презрение. – О той, которую мужчина с готовностью предложит всякой молодой женщине! И каково мне было видеть то страдание – страдание, Пол! – что искажало лицо моей маленькой Филлис нынче за обедом! А я-то думал, вам можно доверять! Вы, сын столь достойного отца, могли вложить в детскую головку такие мысли! Вы пошли к девушке и наедине разговаривали с нею о другом мужчине, якобы желавшем взять её в жёны!

Невольно вспомнив детский передник, который моя кузина лишь недавно перестала повязывать поверх платья, я спросил себя о том, известно ли пастору и его супруге, что дочь их – уже не та девочка, какою была когда-то прежде. Священник говорил и думал о ней как о сущем ребёнке, чью невинную безмятежность я потревожил своими пустыми и глупыми речами. Зная, как он неправ, я даже не помышлял о том, чтоб возразить. Мои слова без того принесли пасторскому семейству немало скорби, и я ни на йоту не желал её умножать. Между тем священник всё говорил. То и дело он прерывал себя резкими, нетерпеливыми и ненужными движениями: передвигал стулья, перекладывал предметы на столе, – после чего снова восклицал:

– Она так юна, так чиста, так далека от мирской суеты! Как вы могли внушить ей, ребёнку, такие надежды, пробудить в ней такие чувства! Всё теперь закончилось, и за это я благодарен Господу, хоть мне и тяжко было видеть боль на несчастном её личике. Я не в силах простить вас, Пол. Вы не просто ошиблись, вы зло поступили, повторив моей дочери слова того человека.

Слыша лишь собственный голос, тихий, но притом исполненный гнева, мистер Хольман не заметил, как скрипнула дверь. Будучи обращён к ней спиною, он также не видел Филлис, появившуюся на пороге. Наконец обернувшись, он замер. Моя кузина, по-видимому, поднялась с постели. На ней была тёмная зимняя накидка, ниспадавшая крупными складками до белых нагих бесшумных ступней. На странно бледном лице чернели круги глазниц. Очень медленно подойдя к столу и опершись об него рукой, Филлис скорбно произнесла:

– Отец, вы не должны винить Пола. Я нечаянно услышала многое из того, о чём вы говорили. Он и впрямь сказал мне… И, возможно, дорогой Пол, мудрее было бы промолчать… Но Боже мой, Боже! Я сквозь землю готова провалиться со стыда! Он передал мне те слова, потому что у него доброе сердце и он видел… какой я стала несчастной, когда уехал его друг.

Филлис опустила голову и, казалось, упала бы, если б не опиралась о стол.

– Но почему? Не понимаю, – молвил её отец, хотя в действительности успел понять не так мало.

Она не отвечала, пока он не повторил своего вопроса. В эту минуту мне хотелось его ударить – так жесток он был в моих глазах, – и всё же, если б не эта жестокость, я не узнал бы наверно того, о чём до сих пор лишь догадывался.

– Я любила его, отец! – проговорила кузина Филлис, помолчав, и подняла взор на лицо пастора.

– Признавался ли он тебе в любви? Пол говорит, что нет!

– Никогда!

Она снова опустила глаза, поникнув хуже прежнего. Я испугался даже, что с нею сделается обморок.

– Мне трудно в это поверить, – голос священника был твёрд, однако после этих слов последовал вздох. Затем на секунду воцарилось мёртвое безмолвие. – Пол, я был к вам несправедлив. Вы заслуживаете порицания, но я обвинил вас и в том, в чём вашей вины нет.

Снова молчание. В какой-то миг мне показалось, что Филлис шевельнула побелевшими губами, но, вероятно, меня обмануло дрожащее пламя свечи. Над огнём порхал мотылёк, влетевший в комнату через открытое окно. Я мог бы его спасти, но не двинулся с места. Мой ум занимали иные мысли, и слишком тяжело было на сердце. После нескольких нескончаемо долгих минут тишины пастор проговорил:

– Филлис! Неужели ты не была счастлива с нами? Неужели мы мало тебя любили? – Казалось, она не поняла сделанного ей вопроса. Её прекрасные глаза болезненно расширились. Священник заговорил снова, будто ничего не замечая. Да он, я уверен, и вправду не видел лица своей дочери. – Ты готова была оставить нас, оставить родной дом, оставить отца и мать, чтобы следовать за этим чужим человеком, которого носит по миру?

Упрекая Филлис, пастор страдал и сам. В голосе его отчётливо слышалась боль. Возможно, в тот момент мистер Хольман и его дочь были как никогда далеки друг от друга, как никогда мало друг друга понимали. И всё же именно к нему она обратилась за помощью, когда к ней с новою силой подступил неведомый страх, бросивший тень на её черты. Филлис нетвёрдой поступью шагнула к отцу, но не устояла на ногах и, роняя руки ему на колени, простонала:

– Голова! Моя голова!

После этих слов она выскользнула из объятий, мгновенно раскрывшихся, чтобы её принять, и упала на пол, к ногам пастора. Пока жив, не забуду той муки, какою внезапно наполнился его взгляд. Век буду помнить то ужасное мгновение. Мы подняли Филлис. Лицо её странно потемнело, она не двигалась и не отвечала нам. Я бросился через дверь кухни во двор, к водяному насосу, а когда возвратился с наполненным стаканом, то увидел, что мистер Хольман держит дочь на коленях, прижимая к груди её голову, как если бы она была спящим ребёнком. Он попытался встать, не спуская с рук своей драгоценной ноши, но страх мгновенно отнял у него, могучего мужа, всю его силу. Несчастный пастырь упал в кресло, издав не то вздох, не то рыдание.

– Она ведь жива, Пол? Жива? – хрипло прошептал он, лишь только я приблизился.

Я и сам не мог говорить, а потому лишь указал на слабое подёргивание губ кузины. В эту минуту в столовую сошла миссис Хольман, привлечённая шумом в неурочный час. До сих пор я не забыл, как меня поразило её присутствие духа. Она была бледна и вся дрожала от испуга и дурноты, однако лучше своего мужа знала, что следует делать. Полагаю, пастор не обессилел бы так, если б не воспоминание о давешней беседе между ним и дочерью. Он утратил самообладание при мысли о том, что приступ болезни, какова она ни есть, вызван его словами.

Мы снесли Филлис наверх, и, покуда женщины укладывали её, всё ещё бесчувственную и скованную лёгкой судорогой, я выбежал из комнат, оседлал одного из коней и со всею прытью, на какую только способно было тяжеловесное животное, поскакал в Хорнби, чтобы разыскать доктора и привезти его на ферму. Доктора не оказалось дома, и никто не знал, вернётся ли он до утра. Помню, как я яростно дёрнул ночной колокольчик и, не сходя с лошади, приблизился к окну, из которого выглянул докторов ученик.

– Бог нам всем в помощь! – произнёс я.

Ответив на моё приветствие, добродушный парень молвил:

– Когда доктор будет, точно не скажешь, но мне думается, что скоро. Может, уже через полчаса. Как только он приедет, я скажу ему, чтоб отправлялся на Хоуп-Фарм. Заболела та красивая девушка, дочка Хольмана?

– Да.

– Очень жаль будет, если она уйдёт. Она ведь почти ещё ребёнок. Я сойду вниз и выкурю трубку в приёмной. А то могу уснуть до приезда доктора, ежели снова лягу.

– Спасибо вам, вы славный малый.

И я ускакал так же поспешно, как прискакал. Приехавший на рассвете эскулап заключил, что у Филлис мозговая горячка. Мы и сами это поняли в те ночные часы, что провели подле больной. От предсказания исхода осторожный доктор предпочёл воздержаться, не посулив ни выздоровления, ни скорого конца. Оставив указания, он обещал при первой возможности заехать снова, что уже само по себе свидетельствовало о серьёзности случая.

Благодаря Божьей милости Филлис поправилась, но недуг её оказался долог и изнурителен. Согласно прежнему моему плану, родители ждали меня домой в начале августа, однако с всеобщего немого одобрения я отказался от прежних намерений. В ту пору обитатели Хоуп-Фарм, особенно мистер Хольман, нуждались во мне, а что до отца, то он был бы не он, если б при подобных обстоятельствах потребовал моего возвращения.

Дом, где я ощущал себя столь необходимым, погрузился во тьму печали, словно туча заслонила от него солнце. Каждая живая душа горевала о Филлис. Даже бессловесные твари, казалось, знали и любили её. Работники трудились по-прежнему: не поддаваясь искушению безнадзорностью, каждый из них старался оправдать оказанное ему доверие. На следующее утро после того, как с Филлис сделался припадок, мистер Хольман, собрав людей в пустом амбаре, обратился к ним с просьбою молиться об его единственном чаде, после чего признался, что не может думать ни о чём на свете, кроме своей девочки, лежащей при смерти, и потому призывает их исправно работать без руководства. Вняв слову хозяина, честные слуги трудились, как я прежде уже говорил, не покладая рук. На каждом лице лежала печать тревоги и грусти. Утрами, когда скорбящий дом ещё стоял окутанный серою дымкою, работники по одному наведывались к Бетти. Она излагала последние известия, всегда немного преломлённые сквозь призму её ума. Крестьяне уныло слушали, в безмолвном сочувствии качая головами.

Как ни добры были эти простые бедные люди, на них не следовало полагаться в том, что касалось до быстрой и точной передачи поручений. Обязанности посыльного с готовностью принимал на себя я. Однажды Филлис потребовался холодный компресс на голову, и я помчался к сэру Уильяму Бентинку просить льда из его погребов. В другой раз мне поручили отправиться в Элтем (верхом ли, на поезде ли – как угодно, лишь бы скорее) и привезти на консилиум тамошнего доктора: возникли новые симптомы, и мистер Браун, врач из Хорнби, счёл их весьма тревожными.

Долгими часами я сиживал в остеклённом фонаре на площадке лестницы, близ старых часов, и прислушивался к звукам, что доносились из спальни больной, изредка нарушая душную тишину неподвижного дома. С мистером Хольманом мы часто встречались, но редко разговаривали. Он очень состарился. За дочерью супруги ходили сообща: казалось, в тот печальный день Господь поровну отмерил им необходимых сил. Забота о Филлис была для них священна, и ничьей помощи они не хотели. Даже Бетти допускалась к своей госпоже лишь в случае крайней необходимости.

Однажды я увидал Филлис сквозь приоткрытую дверь. Прелестные золотистые волосы давно остригли, на лбу лежали намоченные тряпицы. Больная с усталой монотонностью мотала головой, закрыв глаза и вполголоса напевая гимн вперемежку со стонами боли. Миссис Хольман сидела рядом. Не плача, она терпеливо и нежно меняла дочери компрессы. Пастора я сперва не заметил и лишь спустя несколько секунд различил в тёмном углу его коленопреклонённую фигуру с молитвенно сложенными руками. Дверь закрыли, и более я ничего не увидел.

Как-то раз к мистеру Хольману явились посетители. Брат Робинсон и другой священник пришли повидать его, прослышав о выпавшем ему «испытании». Встретясь с ним на площадке лестницы, я вполголоса доложил о визитёрах. Он странно встревожился:

– Они станут просить, чтоб я раскрыл перед ними душу. Я не смогу, Пол. Останьтесь подле меня. Эти люди желают мне добра, но духовная помощь в такое время… Бог, один лишь Бог может её дать.

Итак, я пошёл с мистером Хольманом. Оба посетителя, священники из близлежащих деревень, были старше его годами, но, очевидно, ниже по образованию и положению. По-видимому, моё присутствие казалось им излишним, но я, помня просьбу хозяина дома, остался в комнате и приличия ради сделал вид, будто читаю одну из принадлежавших Филлис книг, хотя в действительности не смог прочесть ни строчки. Вскоре меня пригласили на молебен, и мы все опустились на колени. Брат Робинсон «вёл», делая обширные цитации – большею частью, насколько я помню, из книги Иова. Если чтение Библии есть молитва, то молитва брата Робинсона основана была на стихах: «Вот ты наставлял многих… А теперь дошло до тебя, и ты изнемог; коснулось тебя, и ты упал духом»[22].

Посетители поднялись, я последовал их примеру, но мистер Хольман продолжал стоять на коленях. Через несколько минут, когда и он кончил молиться, мы, все четверо, чинно сели. После недолгого торжественного молчания Робинсон заговорил:

– Мы печалимся о тебе, брат Хольман, ибо горе твоё велико. Но мы желали бы тебе напомнить, что ты свет на вершине горы, и паства неусыпно смотрит на тебя. Давеча брат Ходжсон и я толковали о том, в чём теперь состоит твой долг, и мы пришли помочь тебе его исполнить. Прежде всего, Господу угодно, чтобы ты явил нам всем достойный пример смирения.

Услыхав это слово, бедный мистер Хольман видимо содрогнулся. Полагаю, в более счастливые минуты жизни наставления братьев по священству мало его тревожили, но теперь он был ослаблен своею бедою и в призыве смириться услышал утверждение неизбежности страшной утраты. Однако добрый мистер Робинсон был слишком глуп, чтобы это заметить.

– Все кругом говорят, – продолжал он невозмутимо, – что надежда на выздоровление твоего чада ничтожно слаба. Вероятно, тебе следует вспомнить об Аврааме, который, повинуясь велению Господа, готов был умертвить единственное своё дитя. Пусть его покорность послужит тебе примером. Позволь нам услышать из твоих уст: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[23]

Мистер Робинсон умок, ожидая ответа. Я нисколько не сомневаюсь, что мистер Хольман старался принять то, о чём говорили ему его собратья, однако не смог. Сердце слишком живо билось у него в груди, и было оно не из камня, а из плоти и крови.

– Я скажу это Господу моему, когда Он даст мне силы… Когда час пробьёт. – Брат Робинсон и брат Ходжсон переглянулись и покачали головами. Очевидно, они не ждали, что их призыв будет встречен отказом. Мистер Хольман, точно говоря с самим собою, прибавил: – Надежда ещё не угасла. Сердце, что дано мне Богом, весьма восприимчиво к ней, и я не стану упреждать время. – После этих слов он поворотился к своим визитёрам и заговорил громче: – Братья, Господь да укрепит меня, когда придёт время. Когда смирение, к коему вы меня призываете, станет необходимо. Пока же я не ощущаю его, а того, чего не ощущаешь, не следует и говорить. Не желаю, чтобы слова мои стали заклинанием…

Видно было, что мистер Хольман начинал уже сердиться. Речи его привели двух пастырей в немалое замешательство, и все же после непродолжительного молчания брат Робинсон, снова покачав головой, продолжил своё наставление:

– Сверх того, мы просим тебя внять голосу бича, что занесён над тобою, и размыслить о том, за какие грехи послано тебе сие испытание. Быть может, ты слишком много сил уделял твоей ферме и твоему скоту? Быть может, мирские науки внушили тебе пустые тщеславные мысли и ты позабыл о божественном? Быть может, ты сотворил из дочери твоей кумира?

– Я не могу ответить… Я не стану отвечать! – воскликнул отец Филлис. – В грехах своих я покаюсь перед Богом, и если будут они, как багряное[24] (а таковы они и будут в Его глазах), – прибавил мистер Хольман кротко, – то я найду утешение в том, что скорби посылаются нам Господом не от гнева, а во очищение.

– Брат Робинсон, отвечает ли это нашей доктрине? – почтительно осведомился третий священнослужитель.

Хоть мистер Хольман и просил меня его не оставлять, я почёл за благо отлучиться на кухню, чтобы позвать на помощь Бетти. Дело принимало серьёзный оборот, и мне подумалось, что небольшое отвлеченье может оказаться полезнее моего продолжительного присутствия.

– Да чтоб им пусто было! – вознегодовала почтенная служанка. – Вечно являются, когда их не просят! А аппетит у них дай боже! То, что я подаю мистеру Хольману да вам с тех пор, как заболела наша Филлис, будет им на один зубок. Холодной говядины осталось мало, а потому приготовлю-ка я яичницу с ветчиной. Тогда они, помяните моё слово, вмиг угомонятся. После кормёжки их болтливость как рукой снимает. В прошлый раз старый Робинсон бранил учение мистера Хольмана. Дескать, оно опасное. Хотя как по мне, так ему, Робинсону, бояться нечего, ведь его умишком ни в жизнь не понять, о чём толкует наш хозяин. Так вот. Развёл этот Робинсон такие речи, что, слушая их, недолго было и помереть. Но стоило ему набить себе брюхо, да глотнуть доброго эля, да выкурить трубочку, он сейчас стал как все люди. Даже шутки со мною готов был шутить.

Визит двух священников оказался единственным событием, нарушившим тягостное однообразие тех долгих дней и ночей. Конечно, о здоровье Филлис справлялись и другие жители округи. Соседи подолгу прогуливались вокруг фермы в надежде получить последние известия от кого-нибудь из слуг. Но к дому любопытствующие не приближались, так как из-за августовской жары двери и окна держали раскрытыми и любой сторонний шум проникал в комнаты. В жизни петухов и кур настала унылая пора: Бетти согнала их в пустой амбар и несколько дней продержала запертыми в темноте, однако даже в заточении они не перестали кукарекать и кудахтать.

Наконец наступил кризис. Моя кузина на многие, многие часы погрузилась в сон, а когда очнулась, тусклый огонёк её жизни уже горел чуть ярче. Пока она спала, мы все едва смели ходить и дышать. Надежды наши так долго казались тщетными, что теперь нам сделалось жутко, и мы боялись верить добрым знакам: ровному дыханию и повлажневшей коже больной, её губам, ставшим менее бледными.

Помню, как в сумерки того дня я тихонько выбрался из дома и пошёл по зелёной тропе. Вязы, стоявшие по обеим её сторонам, смыкали над нею свои кроны. У подножья холма, там, где она сливалась с дорогою, ведущей в Хорнби, построен был маленький мост. На низких его перилах сидел слабоумный Тимоти Купер, лениво бросавший в ручей кусочки извести. Когда я приблизился, он поднял голову, однако не приветствовал меня ни словом, ни жестом. Так как прежде он со мною здоровался, я подумал, что теперь бедняга, должно быть, грустит о потерянном месте. Но всё же разговор с живою душою принёс бы мне облегчение, и потому я сел подле Тимоти. Покуда я решал, как завязать беседу, он утомлённо зевнул.

– Ты устал, Тим?

– Устал. Но уже, пожалуй, можно и домой пойти.

– Давно ли ты здесь?

– Да почитай весь день. Часов этак с семи.

– Но зачем? Что ты делаешь?

– Ничего.

– Так к чему же тогда ты здесь сидишь?

– Сижу, чтоб телеги не ездили, – отвечал Тимоти, вставая, потягиваясь и встряхивая неуклюжими членами.

– Телеги? Какие ещё телеги?

– Те, что могут разбудить хозяйскую дочку. В Хорнби нынче ярмарка. Чего ж тут не понять, коли сами вы не полудурок?

Тим критически сощурился, словно бы измеряя мой ум.

– Так ты сидишь здесь целый день, чтоб на дороге было тихо?

– А чего мне ещё прикажете делать, коли мистер Хольман меня прогнал? Вы, часом, не слыхали, как у девушки здоровье?

– Она сейчас спит, и мы надеемся, что скоро ей станет лучше. Доброй ночи, Тимоти, и благослови тебя Бог!

Едва ли обратив внимание на мои слова, Тим сошёл с моста и тяжёлой поступью направился к своему дому. Я же воротился на ферму. В моё отсутствие Филлис пошевелилась и произнесла два или три слова. Миссис Хольман по капле вливала бульон в её полусознательно приоткрытый рот. Всех прочих жителей Хоуп-Фарм впервые за долгое время созвали на общую молитву, что сулило скорое восстановление прежнего покоя и счастья. Однако и в те дни, когда мы не сбирались вечерами в столовой, всё, что мы ни делали, было немою мольбою о выздоровлении Филлис, и теперь мы угадывали на лицах друг друга благодарное выражение. Опустившись на колени, мы стали ждать, когда раздастся голос мистера Хольмана. Но он не начинал. Его, силача, душили слёзы, и вместо слов послышалось рыдание. Тогда старый Джон повернулся, не вставая, и молвил:

– Сдаётся мне, хозяин, что все мы уже возблагодарили Господа в наших душах, а слова Ему сегодня, может, и не нужны. Да благословит нас всех Бог, и да исцелит он нашу Филлис! Аминь.

После этой краткой импровизированной молитвы, произнесённой старым Джоном, все мы поднялись с колен. «Нашей Филлис», как он её назвал, с каждым днём становилось лучше. Однако выздоровление её было медленным, и порой я унывал, боясь, что никогда уже она не станет прежней. Опасения мои частью оправдались.

При первой возможности я рассказал пастору о том, как Тимоти Купер на протяжении долгого летнего дня нёс добровольную вахту на мосту.

– Господи, прости меня! – воскликнул мистер Хольман. – Я возгордился. Первым местом, куда я отправлюсь, лишь только смогу покинуть свой дом, будет жилище Тимоти Купера.

Незачем и говорить, что Тим снова был принят на ферму. Впоследствии мне не раз приходилось восхищаться терпением, с каким пастор учил слабоумного выполнять ту лёгкую работу, которая отвечала скудным его способностям.

Кузину Филлис стали сносить вниз, в столовую, где она часами безмолвно лежала на просторном диване под окнами. День ото дня она бывала неизменна: нежна, тиха, грустна. Её телесные силы понемногу крепли, однако прежняя энергия не возвращалась, и мне не раз становилось жаль мистера и миссис Хольман, когда я видел их напрасные старания пробудить в ней интерес. Однажды пастор преподнёс дочери свёрток голубых лент и, нежно улыбнувшись, напомнил ей о том, как однажды она призналась ему в своей любви к подобным милым пустячкам, до которых так охоч прекрасный пол. Филлис поблагодарила отца, но, едва он вышел, отложила ленты и смежила веки.

Ещё меньшего успеха добилась её матушка, принесшая ей латинские и итальянские книги, столь любимые ею до болезни – вернее сказать, до того, как уехал Холдсворт. Отворотившись к стене, Филлис расплакалась, лишь только миссис Хольман покинула комнату. Слёзы молодой госпожи замечены были прозорливою служанкой, расстилавшей скатерть к раннему обеду.

– Полно, Филлис! – сказала Бетти, подходя к дивану. – Мы сделали для тебя всё, что могли, и доктора сделали всё, что могли, да и Господь, осмелюсь сказать, должно быть, сделал для тебя всё. Только, видно, ты этого не заслуживаешь, раз сама не хочешь ничего для себя сделать. Будь я тобою, я скорее б луну погасила, чем глядела бы, как рвётся сердце у отца и у матери. Каково им ждать, соизволит ли их дочка подняться на ноги и приложить старание, чтобы стать, как прежде, бодрой! Ну вот. До долгих проповедей я не охотница и больше ничего говорить не буду.

Через день или два, когда мы были вдвоём, Филлис спросила меня, что, по моему мнению, сказали бы мои родители, если б она захотела месяц-другой погостить у них. Слегка покраснев, моя кузина робко призналась мне в желании переменить обстановку и отвлечься от тягостных дум:

– Только на время, Пол. А потом… мы заживём безмятежно, по-старому. Я знаю, мы сможем. Я смогу. И так будет!

Парижская мода в Крэнфорде

Знаете ли вы, мои читатели, как жили наши крэнфордские друзья в 1856 году? Полагаю, нет.

Вне всякого сомнения, вы помните чету Гордонов. Ведь я рассказывала вам, что милая Джесси Браун стала женою майора Гордона, которого любила с юности. И даже превратившись из бедной девушки в богатую леди, она не позабыла добросердечных обитателей Крэнфорда.

Итак, Гордоны отправились путешествовать за границу, ибо находили в путешествиях большую отраду – как, должно быть, и все, кому довелось жить в полку. Теперь, в мае 1856 года, супруги приехали в Париж, с тем чтобы провести в этом славном городе и его окрестностях целое лето, однако мистер Людовик вскорости собирался возвратиться в Англию, о чём миссис Гордон мне написала. Я обрадовалась этой оказии, так как давно хотела сделать маленький подарок мисс Пул, любезно принимавшей меня в своём доме. В ответном письме я просила миссис Гордон подыскать что-нибудь элегантное, сшитое в новейшем вкусе и вместе с тем приличествующее даме почтенных лет. О новизне фасона я упомянула потому, что незадолго до того мисс Пул завела со мною продолжительную беседу о старомодности чепцов миссис Фитц-Адам, однако, как я поняла впоследствии, мне стоило предостеречь миссис Гордон от приобретения слишком модной вещи – уверяю вас, рьяное следование моде не всегда во благо. Цена моего подарка не должна была превышать двадцати шиллингов: в таком выражении сумма казалась внушительней, чем если б я назвала её одним совереном.

Миссис Гордон ответила мне, что всегда рада услужить старым друзьям. Перед тем как покинуть пределы французской столицы, она целый день посвятила покупкам и кроме прочего приобрела изящную клетку, изготовленную по новейшему образцу. Для нашей общей приятельницы следовало, по её мнению, заказать такую же, ведь нигде в мире не делают клеток так хорошо, как в Париже.

Идея, пришедшая на ум миссис Гордон, повергла меня в некоторое недоумение: клетка, пусть даже самая красивая, была бы подарком не столько для самой мисс Пул, сколько для её попугая. Гораздо охотнее я преподнесла бы ей изысканный головной убор, нечто среднее между тюрбаном и чепцом. Надеясь, что именно такая вещь и будет прислана из Парижа, я с величайшим трудом отговорила свою добрую знакомую от приобретения шляпки в модной лавке Джонсона. Теперь же, противореча собственным словам, я принялась убеждать её купить шляпку как можно скорее, пока этого не сделал кто-то другой. Мисс Пул была слишком наблюдательна, чтобы не счесть моё непостоянство странным.

– Но Мэри! – воскликнула она. – Ещё вчера вы бранили тот чепец! Лиловый, по-вашему, меня старит, зелёный приличен лишь молодой даме, а сочетание их не идёт к моему лицу!

– О да, я и в самом деле так говорила… Однако, право же, я заблуждалась. Всю ночь я об этом думала и теперь полагаю, что… что в отдельности каждый из двух цветов был бы плох, но вместе… Они превосходно друг друга дополнят… то есть составят друг другу прекрасный комплемент.

Не желая раскрывать истинной причины, побудившей меня столь резко переменить мнение о чепце, я говорила то, чего не понимала и сама.

– Дитя! – строго произнесла мисс Пул, прерывая меня. – Что за бессмыслицу вы бормочете! Подобает ли в мои года принимать комплименты?! Я тоже не спала сегодня, размышляя о шляпке. Поскольку в год я приобретаю не более одного готового головного убора, покупку, конечно, надлежало как следует обдумать. И я пришла к выводу, что вы были правы.

– Ах, вовсе нет, дорогая моя мисс Пул! Я ошибалась! Если б вы только знали… Я всегда находила тот чепец премилым, только…

– Что ж вы замолчали! Начали, так говорите до конца! Изъясняетесь вы не многим лучше мисс Мэтти, хотя во всём остальном и в подмётки ей не годитесь. О, я вас очень люблю, Мэри, однако вы должны признать: у вас семь пятниц на неделе, а речи ваши так путаны, что и не разберёшь. Это правда, и надеюсь, вы на меня за неё не в обиде.

При тогдашних обстоятельствах слова мисс Пул в самом деле могли показаться правдивыми, и, желая отвести от себя обвинение, я в отчаянии решила во всём признаться:

– Но я не имела в виду того, что говорила! Лиловый вовсе вас не старит, зелёный вполне приличен вашему возрасту, а их сочетание вам очень даже к лицу. Уверена, второй такой шляпки вы не найдёте – по крайней мере в Крэнфорде.

Надеясь ограничиться частичным признанием, я умолкла, однако надежды мои оказались напрасными.

– Тогда, Мэри Смит, соблаговолите сказать мне, что же вы имели в виду, когда говорили то, чего не думаете? Зачем убедили меня отказаться от покупки? Зачем лишили ночного сна?

– Я имела в виду… Ах, мисс Пул, я хотела удивить вас подарком из Парижа и надеялась, что это будет шляпка. Миссис Гордон должна была её выбрать, а мистер Людовик привезти. Полагаю, посылка уже в Англии, только это не шляпка. Я потому убеждала вас не покупать чепец у Джонсона, что сама рассчитывала преподнести вам подобный. – Мисс Пул, несомненно, нашла мои объяснения «путаными», однако ничего не сказала, издав лишь неясный возглас, выражавший замешательство. Я продолжила: – В моём письме к миссис Гордон я просила её подобрать для вас в подарок что-то модное и элегантное. Я, конечно, имела в виду модный и элегантный предмет туалета, но, вероятно, этого не сказала. Я думала о шляпке, ведь Париж славится шляпками…

– Вы добрая девочка, Мэри. – В ту пору мне уже минуло тридцать лет, однако я не возражала против того, чтоб называться девочкою. К тому же в Крэнфорде я, признаться, и вправду чувствовала себя юной, ведь все мои здешние знакомые были много меня старше. – Но если вы чего-то хотите, вам следует говорить об этом прямо. Прямота всегда лучше недомолвок. Стало быть, миссис Гордон приобрела нечто совершенно иного рода? Уж не ботинки ли? Парижские ботинки очень хвалят. Так или иначе, я вам признательна, Мэри, дорогая. Только не стоило вам входить из-за меня в расход.

– Расход невелик, и это не ботинки. Вы позволите мне сходить в лавку и купить тот чепец? Он до того хорош, что я боюсь, как бы кто-нибудь нас не опередил.

– Ни к чему покупать чепец, раз он ко мне не идёт.

– Но он очень идёт к вам! Я ещё не видала шляпки, в которой вы были бы так хороши!

– Мэри, Мэри! Помните ли вы, кто есть отец лжи?[25]

– Но он не мой отец! – воскликнула я и заспешила к дверям, увидав в окне миссис Фитц-Адам, которая направлялась, по всей видимости, в модную лавку. – Слова мои были неправдой, и я беру их назад. Только прошу вас, позвольте мне бежать к Джонсону и купить вам шляпку, ту чудесную шляпку!

– Что ж, дитя, пожалуй, бегите. Мне и самой она нравилась, покуда вы не отсоветовали мне её приобретать.

Выхватив чепец из-под носа у миссис Фитц-Адам, пока та задумчиво его изучала, я триумфально возвратилась с ним к мисс Пул. Чем долее мы разглядывали нашу покупку, вертя её и так и сяк, тем больше ей радовались. Когда в дверь постучали, шляпка была поспешно спрятана в спальне, однако, увидев, что пришли всего-навсего мисс Мэтти и её брат мистер Питер, мисс Пул не устояла против соблазна похвастаться своим трофеем.

– Могу ли я поговорить с вами наедине? – торжественно молвила она, обращаясь к приятельнице.

Слишком хорошо зная женскую деликатность, я тотчас поняла, что последует за столь угрожающей прелюдией. Бедняжка мисс Мэтти не на шутку испугалась, но тревоге её суждено было развеяться при виде извлечённого из коробки чепца. Я же тем временем занимала мистера Питера, хотя предпочла бы находиться в спальне мисс Пул и самолично слышать, какое мнение о покупке выскажет наша гостья.

Весь день шляпка оставалась главным предметом наших бесед. Мы решали, к каким платьям она лучше пойдёт и какие ленты к ней следует пришить, чтобы бант не вышел слишком фриволен для возраста мисс Пул. В свои шестьдесят пять лет моя приятельница не без некоторого усилия выговаривала, что «уже не молода», и краснела при этом так, будто слова её были кокетливой ложью.

Наконец мы убрали шляпку и нехотя обратили свои мысли к другим делам. Недолгое время мы молча работали при единственной свече, после чего мисс Пул произнесла:

– Это очень мило с вашей стороны, Мэри, что вы заказали мне подарок из Парижа.

– О, мне в радость было что-нибудь для вас купить! Надеюсь, вещица вам понравится, хоть она оказалась не тем, чего я ожидала.

– Ах, сюрприз – это всегда приятно, и я уверена, что он понравится мне.

– Да, однако выбор миссис Гордон, на мой взгляд, довольно-таки странен.

– До чего любопытно! Я ни о чём вас не спрашиваю, но я вся в предвкушении. «Предвкушение – душа наслаждения», – так, кажется, сказала однажды наша дорогая мисс Дженкинс. А если даже не знаешь, что предвкушать, это так томительно!

– Хотите, чтобы я раскрыла секрет?

– Как вам угодно, милочка. Если вам это будет приятно, я охотно послушаю.

– Пожалуй, мне лучше пока молчать. Вещь оказалась совсем не тем, чего я для вас хотела, и я не вполне уверена, что сама останусь ею довольна.

– Если желаете, Мэри, облегчите душу. Сочувствие – лучшее лекарство от огорчений.

– Что ж, я скажу: эта вещь не совсем для вас. Она для Полли. Это клетка. Миссис Гордон говорит, что в Париже делают очень изящные клетки.

Первым чувством, отражение коего возникло на лице мисс Пул, было разочарование, однако она нежно любила своего какаду, и мысль о том, что он получит новое красивое жилище, вскоре сделалась для неё привлекательной. Сверх того, моё желание купить ей подарок в самом деле её тронуло.

– Полли?! Да, его нынешняя клетка и впрямь уже обветшала, потому что он, не переставая, долбит прутья своим острым клювом. Вероятно, миссис Гордон это заметила в прошлом октябре, когда делала мне визит. Видя Полли в новой клеточке, я всякий раз буду вспоминать вас, Мэри. Полагаю, теперь мы сможем поместить его в гостиной: изделие французской работы послужит превосходным украшением комнаты.

Беседуя в таком духе, мы постепенно пришли в совершеннейший восторг от мысли о скором новоселье попугая. Ведь в парижской клетке его не стыдно было бы представить самой достопочтенной миссис Джеймисон.

Следующим утром мисс Пул пересказала мне свой сон: Полли пригрезился ей в её новом чепце, а сама она с восхищеньем на него глядела, сидя на жёрдочке. Затем, словно бы устыдившись своего признания в том, что видела во сне «сущий вздор», моя приятельница торопливо перешла к философии сновидений и даже передала мне несколько максим, вычитанных ею из книги, посвящённой сему предмету. Я, однако, поняла немного, так как либо сама книга была слишком глубока для моего ума, либо изложение мисс Пул было не вполне ясным.

Покончив с завтраком, мы вновь извлекли шляпку из коробки и в продолжение часа или около того обсуждали те её достоинства, коих не успели обсудить накануне, а после, пользуясь отличной погодой, вышли в сад проведать Полли, висевшего вместе со своею клеткою перед окном кухни. Увидав хозяйку, он приветствовал её пронзительными криками, она же заспешила в дом, чтоб отыскать для любимца миндальный орешек. Я между тем принялась изучать его квартиру, сплетённую из ивовых прутьев, успевших уже посереть, – неуклюжее творение крэнфордского корзинщика. Послание миссис Гордон, до недавних пор ревностно оберегаемое мною от глаз мисс Пул, писано было пятнадцатого числа. Мистер Людовик тем временем отправлялся в Англию. С тех пор минуло пять дней.

– Бедный Полли! – сказала я, наблюдая за тем, как моя приятельница, возвратившись из кухни, угощает его миндалём.

– Полли не знает, какую миленькую клеточку ему привезут, – произнесла она таким тоном, точно разговаривала с ребёнком, а затем, поворотившись ко мне, спросила, скоро ли, по моему мнению, доставят посылку.

Сосчитав дни, мы пришли к выводу, что подарок, возможно, прибудет к нам уже сегодня. Вызвав свою маленькую глуповатую служанку Фэнни, мисс Пул велела ей бежать в лавку и купить большой гвоздь с медною шляпкой – такой, какой выдержит Полли вместе с новым его жилищем (каждая из нас взвесила в руках старую клетку), – после чего ей надлежало явиться к нам с молотком.

Фэнни, всегда медлительная в исполнении поручений, долго не возвращалась. Когда же она наконец вернулась, мы торжественно вбили гвоздь в стену дома прямо над окном гостиной: мисс Пул пояснила мне, что в моё отсутствие ей не с кем бывает беседовать, однако теперь летними днями, сидя при открытых окнах, она сможет наслаждаться обществом любезного своего компаньона, одновременно позволяя ему греться на солнышке и дышать свежим воздухом.

– А в дождь и даже в знойные дни Полли будут заносить в дом. Я ни за что не допущу, милочка, чтобы ваш подарок портился от непогоды. Как мило с вашей стороны заказать клетку для моего попугайчика! Полагаю, я обрадуюсь ей даже больше, чем если б вы преподнесли мне предмет туалета. Узнаю нашу дорогую миссис Гордон: она заметила, что Полли Какаду необходима новая клеточка, и не позабыла о нём!

Полли Какаду было полное имя попугая. Мисс Пул крайне редко называла его столь церемонно, если не обращалась к слугам (при них она всегда упоминала о своём любимце с должной почтительностью, подобно матерям, которые, говоря с незнакомцами или людьми низшего круга, прибавляют «мисс» к именам своих дочерей). Теперь же, когда Полли предстояло переселиться в новую клетку, да ещё и доставленную из самого Парижа, его хозяйка, очевидно, сочла необходимым всякий раз выказывать ему уважение.

В тот день нам надлежало сделать кое-какие визиты, но, уходя, мы дали Фэнни строжайшие указания по части того, как ей следовало поступить, если клетку доставят в наше отсутствие, а такое, по нашим расчетам, было вполне возможно. Мисс Пул, в шали и шляпке, стояла на кухонном пороге, позади неё я, перед нею Фэнни, а позади Фэнни кухарка, которая, подобно мне, играла в происходящей беседе роль слушательницы.

– И вот что, Фэнни: если клетку привезут, будь ласкова с Полли Какаду, когда станешь уговаривать его туда войти. Он может быть привязан к своей прежней клетке, хоть она уже и обветшала. Запомни: у птиц такие же чувства, как и у нас! Не торопи его, пускай поразмыслит, прежде чем решится.

– Если позволите, мэм, я думаю, что миндальный орешек сделает его смелее, – сказала Фэнни, приседая (очевидно, в благотворительной школе ей внушили, будто девушке её положения следует приседать при каждом слове).

– Мысль весьма недурная. Я сейчас же дам тебе для него орех, если ключ от шкапчика при мне. Клетку мы поместим у окна с видом на улицу. Полагаю, Полли Какаду будет доволен: ему, насколько я могу судить, нравится видеть людей.

– Оно, конечно, куда веселей, чем куковать на кухне да глядеть в сад, где ни одной живой души – одни цветы бессловесные, – произнесла кухарка, очевидно, позавидовав хозяйскому питомцу.

– Тем, кому есть, чем заняться, вид на сад подойдёт как нельзя лучше! – сурово отрезала мисс Пул.

По-видимому, она опасалась потерпеть поражение в поединке со старой стряпухою и потому с достоинством удалилась, предпочтя сделать вид, будто не слыхала её весьма колкого ответа. Я также осталась к нему глуха, солидарная с своею почтенной приятельницей. По правде говоря, мы отступили весьма поспешно и замедлили шаг лишь после того, как за нами захлопнулась входная дверь.

Первым делом мы, разумеется, нанесли визит мисс Мэтти, затем побывали у миссис Хоггинс. Словно нарочно подгадав, мы посетили единственных двух представительниц крэнфордского общества, которые обременены были необходимостью проживать под одною кровлей с мужчинами, причём мужчины эти по несчастливой случайности оказались там, где им никак не следовало быть, а именно в гостиных собственных домов. Желание сделать удовольствие мне, искренная увлечённость мыслью о новой клетке для Полли, а также неизменная крэнфордская привычка в каждой малости искать сочувствия соседей – всё это побудило мисс Пул рассказать об ожидаемом подарке сперва мисс Мэтти и мистеру Питеру, затем миссис Хоггинс и доктору Хоггинсу. Последний, в сапогах и при шпорах, стоял в гостиной, поедая толстый ломоть хлеба с сыром в присутствии своей аристократической жены, в недавнем прошлом леди Гленмайр! Позднее мисс Пул заметила, что если утончённости не стало даже в Крэнфорде, средь жителей коего немало отпрысков благороднейших семейств графства, то она уж и не знает, где в наш век искать приличных манер. Подумать только! Хлеб и сыр в гостиной! Не хватало только луку!

Как ни вульгарен был мистер Хоггинс, мисс Пул не преминула и ему рассказать о том, какого подарка ожидала:

– Вообразите! Посылка из Парижа для Полли… Полли Какаду! Вы ведь его знаете, мистер Хоггинс, не так ли? Помните, как однажды он меня укусил, потому что хотел, чтоб я вернула его в клеточку? Ах, до чего милая птичка!

– Надеюсь, клетка для милой птички будет сколь красивой, столь и прочной, так как Полли, скажу я вам… – мистер Хоггинс осёкся, поймав, очевидно, взгляд своей супруги. – Что ж, мы с ним давние друзья. Как-то раз он и на мне поупражнял свой клюв. После обеда я буду проходить мимо и, вероятно, зайду к вам, чтоб повидать вашего любимца на новой квартире.

– О, сделайте такое одолжение! – с горячностью откликнулась мисс Пул. – А ежели будете спешить, то взгляните хотя бы на окно гостиной: когда клетку доставят, мы повесим её там вместе с самим Полли.

Возвращаясь от Хоггинсов, мы встретили омнибус, ехавший с железнодорожной станции, куда немногим ранее прибыл Лондонский поезд, и потому не удивились, увидав Фэнни, до половины высунувшуюся из окна, и кухарку, которая не то помогала ей, не то препятствовала. Через несколько мгновений их головы исчезли в недрах комнаты, однако вбитый нами гвоздь остался ничем не обременённым. Мы ускорили шаг. Обе служанки встретили нас у дверей.

– Позвольте, мэм, – сказала Фэнни, – у клетки нет дна, мэм, и Полли может улететь.

– Верха у неё нету тоже! – негодующе прибавила кухарка. – Он и оттуда выберется – поминай, как звали!

– Я должна взглянуть на неё сама, – гордо произнесла мисс Пул и отстранила своих прислужниц, уверенная, что её недюжинный ум позволит быстро привести клетку в надлежащий вид.

На полу нас ожидала связка обручей, тщательно обёрнутых хлопчатобумажною тканью и напоминающих птичью клетку не более, чем я сама. Взявшись за что-то большим и указательным пальцами, кухарка приподняла неприглядный парижский презент. Ах, как бы я хотела, чтоб он никогда не покидал своей родины! Увы, наши честолюбивые замыслы порой приводят нас к краху: нельзя было не признать, что мои двадцать шиллингов выброшены на ветер. Однако какой бы нелепой ни казалась присланная вещь, она наверно всё же имела некое предназначение.

– Позвольте, мэм, не думаете ли вы, что это мышеловка? – проговорила Фэнни, сопроводив свой вопрос неизменным книксеном.

Вместо ответа кухарка снова подняла загадочное изделие и показала, с какою лёгкостью мышь выбежит сквозь щель между его обручами. Фэнни сконфуженно отпрянула. Не скрывая своей антипатии к диковинному изобретению, стряпуха сердито пробормотала, что знает все эти французские штучки: французских поваров, французские сливы (сушёную пакость) и французские булочки (у которых внутри один воздух).

Будучи благовоспитанной дамой и не желая ещё пуще меня огорчить, мисс Пул поторопилась заглушить кухаркино ворчание.

– Что ж, – сказала она, – полагаю, из этого выйдет превосходная клетка для Полли Какаду. Как весело он станет скакать с одного обруча на другой, точно по лесенке! Нужно только заделать дно и красиво завязать верхушку.

В этот миг Фэнни осенила внезапная мысль:

– Если позволите, мэм, у моей невестки есть тётка, которая служит в горничных у дочери сэра Джона, мисс Арли. Так вот она, невесткина тётка, говорит, что барышня носит юбки, сделанные из одних обручей…

– Вздор, Фэнни! – вскричали мы все.

О таком диве, как каркасные кринолины, до сих пор не слыхивали даже в соседнем торговом городе Драмбле, не говоря уж о самом Крэнфорде. Среди здешних прачек я слыла довольно легкомысленной молодою особой уже потому, что принесла в стирку две нижние юбки, прошитые для пышности шнуром.

– Не лезь не в своё дело, – промолвила кухарка тоном чрезвычайного пренебрежения. – Поди и без тебя разберёмся с клеткой.

– Скоро обед, Фэнни, а стол ещё не накрыт, – сказала мисс Пул, надеясь при помощи этого напоминания спровадить обеих своих помощниц.

Но кухарка и не думала уходить. Она продолжала стоять на верхней ступени лестницы, держа в вытянутой руке загадочное порождение французского ума.

– Пожалуй, тут можно хранить мясо, – при этих словах повариха с видом знатока склонила голову набок. В том, что касалось до сбережения съестных припасов, она и вправду знала толк. – Сетка-то неплохая, а если всю её накроете тканью, то мухи не смогут залетать внутрь.

Мисс Пул спросила:

– Вы уверены, Мэри, что миссис Гордон назвала это клеткой? Будь это чем-то другим, она не ввела бы нас в заблуждение.

– Её письмо у меня в кармане. В нём сказано так: «Я долго думала над тем, что можно приобрести на указанную вами сумму… – Хм! Это не имеет значения… – Так как вы просите, чтобы подарок для дорогой мисс Пул был красив и отвечал последней моде, мой выбор пал на кринолин-клетку новейшего образца. – Взгляните, мисс Пул: слово «клетка» написано очень разборчиво. – У парижских мастеров они выходят более лёгкими и элегантными, нежели у наших. Полагаю, вам ещё не приходилось встречать ничего подобного. Даже здесь, в Париже, я впервые увидала такой фасон не далее как месяц назад».

– Пишет ли она что-либо о Полли Какаду? Если б она его упомянула, это бы тотчас всё прояснило.

– Нет, ничего.

Между тем Фэнни прошла мимо нас с подносом, нагруженным обеденными приборами. Отнеся их в столовую и став у открытой двери, она вновь поглядела на таинственный предмет:

– Если позволите, мэм, это очень похоже на нижнюю юбку, внутри которой ничего нет. Оно в самом деле так, пускай бы меня даже высекли за мои слова.

На голову маленькой горничной незамедлительно обрушился новый град кухаркиных упрёков. Я же, огорчённая и раздосадованная, воспользовалась тем, что внимание стряпухи было отвлечено, и, выхватив свой неудавшийся подарок из её руки, заспешила наверх, ведь время обеда уже настало.

Ни мне, ни мисс Пул не хотелось есть. За столом мы продолжали строить домыслы о назначении парижской «клетки», даже на секунду не допуская, что предположение Фэнни могло оказаться верным. Стоило бедняжке повторить: «Если позволите, мэм, это всё же очень похоже на нижнюю юбку! Честно вам говорю!» – мисс Пул отчитала её почти так же гневно, как отчитывала кухарка, хотя и в более изящных выражениях:

– Не говори глупостей, Фэнни! По-твоему, дамам нужны ходунки, точно они малые дети? Зачем, скажи на милость, им окружать себя такими сетями? Уж не думаешь ли ты, что обручи из китового уса и стали могут согревать? Впредь не смей говорить о том, в чём не смыслишь!

Получив такую отповедь, наша горничная до конца обеда утратила дар речи. После мы принесли попугая в гостиную вместе со старою клеткой, а новую подняли над полом и долго вертели в руках. Наконец, мисс Пул промолвила:

– Заприте-ка Полли Какаду получше и возьмите эту французскую штуку. – Увы, иначе, чем «штукой», мой подарок было не назвать. – Я подошью к ней дно. Готова побиться об заклад, что они просто позабыли это сделать, прежде чем отсылать её нам.

Итак, я держала «клетку», мисс Пул шила. Затем я шила, мисс Пул держала. Подменяя одна другую, мы затянули нижний обруч материей, после чего поместили Полли Какаду внутрь и поспешно завязали верх нарядной, хотя и неновой жёлтой лентою.

Лишь только мы закончили – после всех наших хлопот клетка стала казаться нам очень даже недурной, – в дверях гостиной нарисовался мистер Хоггинс. Как он вошёл в дом, мы не слыхали: Фэнни увидала его в окне и отворила ему без стука.

Страницы: «« « 12345 » »»