Великая война без ретуши. Записки корпусного врача Кравков Василий

ЯНВАРЬ 

2 января — 6 января. Прибыл в Петроград; остановился у Сергея[834].

Евдокимов за болезнью не принимал. Виделся лишь с управленскими индюками-недоносками, высиживающими свое недомыслие с протиранием штанов на канцелярских стульях, с серьезными минами погруженными в свое самодовлеющее крохоборчество; каждые чуть ли не полчаса прислуга обносит этих тружеников бутербродами и чаем! Очевидно, так им работать спорей! Поговорил с вновь испеченными шишками (Грязнов уже вознесся до помощника Главн[ого] инспектора!). Карьерный пафос, протекционистское засилье без разбора средств достижения идут во всю ширь российского бесстыдства. Хлыстовское радение! Аппарат этот по части себеурывательства волчьей хваткой за счет хоть потопа и гибели всего прочего — действует здесь с замечательным совершенством, как и на фронте. Великие князья, великие княгини (преподобные и просто княгини), наибольшие военные магнаты бесцеремонно расправляются ставленничеством на жирные и пухленькие местечки чуть ли не своих денщиков и камердинеров. Главный инспектор беспрекословно творит волю господ положения… Творятся подлости безо всякого оттенка благородства… Эх, поменьше надо только думать, сильнее желать и энергичнее (короче) на всякий позыв рефлектировать — и скоро можно подняться до самого министра! Не надо в самом себе ковыряться и смотреть на все проще, вернее — жить только одними позывами да ощущениями… Неразборчиво так возвышающимся, казалось бы, и руки из брезгливости не следовало бы подавать, а выходит наоборот: им еще ниже кланяются окружающие, и не за один лишь только страх, но и за совесть! На всем видны следы исконного холуйски-хамского самодержавного режима, дающего радостную жизнь всем плутам, шулерам, мироедам и разного рода штукмейстерам. И это называется «царской службой»!

Магазины и лавки в Петрограде, как и в Москве, полны всякой снедью, бакалеей и мануфактурой; всего можно купить — имей только больше денег. Дороговизна такая же ужасающая. По адресу «темных сил» и творящегося озорства в сферах все настроены возбужденно и озлобленно, можно сказать — революционно. Жаждут с нетерпением все дворцового переворота; довольно открыто все сообщают друг другу, что готовится повторение сербской истории с Александром и Драгой[835]; с удовольствием это все смакуют. Впечатление все-таки получается такое, что каждый негодующий ходит пока лишь с кукишем в кармане, без особенного желания проявить свою волю к действию, и надеется, что все, что нужно, сделает за него кто-то другой, а не сам он.

В заграничных карикатурах, говорят, изображается половой аппарат Распутина с подписью: «Руль, к[ото]рым управляется Россия». Выслан из Петрограда на днях великий князь Николай Михайлович[836].

Насчет войны — не видно, ч[то]б[ы] ожидали скорого ее окончания, как будто не особенно будут огорчены, если она и еще продолжится неопределенное время. Один небольшой управленский чиновничек, пересказавший мне все петроградские злобы дня, уверенно пророчествовал, что-де солдаты после демобилизации ружей своих не отдадут! Висят еще плакаты читанной на днях рептильно-шутовской лекции «священносинкела» Мардария «Загадка России» — вероятно, в духе, что-де и умом-то ее не объять, а только-де можно в нее верить! […]

8 января. Поехал в Рязань. Теснота в вагонах невероятная — сидят и стоят чуть не на головах друг у друга. Разговоры на тему «кто теперь копеечку наживает», а также по поводу смерти Распутина. […]

№№ в гостиницах заняты. Остановился у Кученевых: холодно, грязно, первобытно… Чудовищно-фантастические слухи среди обывателей о политических злобах дня. Вслед за Распутиным убиты будто бы уже Фредерикс[837], Штюрмер, Питирим[838]; у всех на устах — «подлая Сашка», «полковница»[839]. Бойкая дама М. Селиванова очень жаловалась на засилье евреев в Рязани… «Мы вам дали Бога — дадим вам и царя», — будто бы говорят они. Ой, ожидаю, как бы злоба народная не конвертировалась на виноватых во всем лишь «жида[х]» да «Сашке»; из-за деревьев не увидят леса в непонимании, что ведь гнилье растет лишь на гнилой почве…

[…] Едучи ночью на вокзал, слышал такое рассуждение извозца: «Мы как телята — дали все на войну, теперь будем терпеть, а потом посчитаемся… Открыли бы нам лишь двери!..» По адресу rex’а[840]'. «Разве подлую жену можно слушаться? Баба — что змея… Надо помнить и пословицу: Богу-то молись, а сам ближе к берегу гребись». Ругал он Протопопова и сожалел, что ушли Поливанов и Сазонов. Под конец спросил: «А что, правда, что ее уже заточили в монастырь?»

12 января. В Москве утром. На вокзале вместо отсутствующего] хлеба предложили торт и бутерброды…

22 января. Воскресенье. Колокольный благовест, но не тянет меня, как прежде, в церковь, несмотря на настоящее мое панихидное настроение. Замолкли в доме звуки рояля, граммофона. На всем легла печать silentium’а[841]. Кошмарное ожидание имеющего совершиться чего-то катастрофического. С чувством ужаса встречаю, просыпаясь, каждый грядущий день. Бездосужна, безуютна и безрадостна моя жизнь. И всего как бы много, а счастья нет. Неослабно точит меня забота о судьбе моих ребятишек, к[ото]рых так хотелось бы видеть устроенными, пока я жив… […]

ФЕВРАЛЬ

[…]

3 февраля. Уезжаю на фронт. Увожу с собой большую усталость, безбрежную неуемную тоску и дьявольскую злобу на весь мир людской… […]

4 февраля. На пути к Киеву, куда с запозданием должны прибыть завтра утром. Мои однокупешники — почти все артиллеристы, ведут разговоры, в к[ото]рых видна свежая, живая работа мысли, пока касаются вопросов своей специальности, но… но… открывается проклято зияющий какой-то провал, раз начинали вентилировать вопросы гражданского порядка. И это — люди с высшим образованием, до войны бывшие штатскими! Неужели так сильна специфическая протрава блевотиной?! Настроение у всех отъезжающих на фронт таково, что там каждый будет чувствовать себя покойнее, относительно же творящегося теперь в России и ближайшего ее будущего увозят весьма сумбурное впечатление… […]

Спутники мои почти полушепотом разговорились о чинимых проделках и фокусах наших летчиков, с весьма отрицательной, конечно, стороны, заключивши со вздохом свои рассуждения, что-де, к сожалению, нельзя выведать все «на свежую воду», так как воздухоплаватели состоят под ведением великого князя Александра Михайловича[842], ergo[843] надо, значит, или хвалить, или молчать!.. Барометрическая картина, достойная пера художника-бытописателя! Какой широкий простор всякой рептильной сволочи, стоящей возле высоких особ — официальных гроссмейстеров, прикрываться их именем как штемпелем во всех своих пакостных деяниях! И самодержавие-то наше спасительно и выгодно только для одних проходимцев; так под покровом самодержавия веками неправды и бесчестия воспитывались целые поколения «двуногих блох», для к[ото]рых все содержание жизни и весь их идеал — побольше лишь себе цапать да жрать…

5 февраля. Около 7 утра в Киеве. На вокзале не столь удручающая картина, как в декабре месяце, когда я ехал на Москву: и меньше толчеи людской, и в отношении продовольствия лучше — на столах лежит большими кучами белый хлеб, а также рафинированный сахар вместо сахарного песка. Носильщики и официанты сами идут навстречу публике с предложением «чего изволите?», и за ними не надо было пассажирам ухаживать, как тогда. Вкусные горячие пирожки с рисом-морковью по 10 коп[еек]; рассольник с потрохами — 40 к[опеек]; омлет с почками — 1 р[убль] 25 к[опеек]. Видны даже валяющиеся куски недоеденного белого хлеба! […]

6 февраля. Утром в Проскурове[844]. В вагонах толчея непротолченная, через коридоры нельзя пройти. Около 5 час[ов] вечера в Тарнополе. В б вечера на этапном поезде в Бучач, куда прибыл под утро.

7 февраля. Заехал в штаб армии; повидался с милейшим генерал-квартирмейст[ером] Незнамовым. Штабные аристократы встают по-господски чуть ли не в 11 часов утра. Досуга у них много; очень заняты собой персонально — с увлечением нек[ото]рые предаются массажу, вытиранием какими-то примочками красных пятнышек у себя на лысинах, приемом регулярно через известные интервалы разных медицинских снадобий «от малокровия», «от катара желудка» (читай — от обжорства!) и т.д. […]

После обеда выехал в автомобиле на Подгайцы, а из них — на лошадях прибыл к 6 часам вечера в Завалув, прозванный нашими штабными остряками «Незалуповым». Чудная погода, глубокий санный путь; дорога — в горах. Опять у себя «на позициях»; как будто бы и не ездил в отпуск. […]

12 февраля. […] Московским] окружн[ым] воен[но]-санит[арным] инспектором назначен Алеша Никитин потому, что устраивал лазарет при обители «пресвятой» велик[ой] княгини Елиз[аветы] Федоровны и лечил когда-то каких-то великих княжат; начальником санитарной части нашего фронта назначен неведомый мне врач Петров потому, что его какой-то родственник был воспитателем наследника; «протерший» себе всю задницу в Главн[ом] военно-санит[арном] управлении канцелярский скриба д-р Млодовский еще летом назначен Главным врачебным инспектором (общеимперским!!) только потому, что его не то брат, не то дядя состоит управляющим имениями принца Ольденбургского, и проч., и проч. Так даются ответственные высокие должности на Святой Руси, как даются места прислуге господами, с той лишь разницей, что господа в свои вотчины все-таки норовят брать кого-либо подоброкачественнее на обслуживающую их работу, а в ведомствах же наших самодержавными господами положения устраивается и всякая шваль лишь для прокорма, без соображения годности для государственных интересов[845]. […]

14 февраля. Тепло. Поехал в 13-ю дивизию. Побывал в звериных логовищах — «лисьих норах», в к[ото]рых живут наши серые страстотерпцы; повидать же их во всей удручающей обстановке — это надолго испортить свое душевное настроение[846]. […] Тоскует по миру почтеннейший «начдив» Коссовский[847] с двумя «Георгиями»; от него узнал, что в «сферах» вместо Григория Распутина появилась и задает тон какая-то «Анна Смердящая»[848].

Прибыл на место генерала Федорова новый инспектор артиллерийского] корпуса Ивашинцев[849], «из молодых — ранний», типа «нервостервика»… [..]

17 февраля. Ночью в штабе был переполох: немцы с целью, вероятно, «охоты за черепами» внезапно ворвались в окопы одной из рот 46-го полка. […]

18 февраля. В ночном нападении немцев на один из участков 46-го полка противнику достался порядочный трофей: сцапано в плен наших «православных» 177 чел[овек], убито 30, ранено около 128 чел[овек], из офицеров пропало без вести — 3; кроме того, забрано у нас еще 7 пулеметов!! В какой-то литературно-беллетристической форме отобразят сие происшествие наши официальные сообщения?! […]

22 февраля. Погожий денек. На позициях оживилась пальба, по ночам усиливающаяся. Полнолуние.

Продолжает формироваться 19-я Сиб[ирская] дивизия, выделяемая из полков 12-й и 13-й Сибирск[их], а также 23-й дивизии. Писанины и всяких распоряжений по этому случаю и вообще, носящих все обычный специфический характер какого-то саботажа и сплошных спинномозговых судорог, такая уйма, что для малодушного человека в моем положении есть с чего в отчаянии повеситься… Но я верным остаюсь своему лозунгу «терпение и время» и в периодических «срочных» донесениях по санитарной части о формирующейся дивизии лаконически уведомляю, что все у меня идет «нормальным» ходом! «Нормальным» — понимай, конечно, истинно русским ходом: в соответствии с существующими условиями транспорта, снабжения, снаряжения, и, в конце концов, общей политико-экономической конъюнктурой[850] — общим развалом!! […]

23 февраля. Метель и гололедица. Рано утром поехал в автомобиле на Литвинув[851], ч[то]б[ы] из него уже на лошадях объехать нек[ото]рые части и учреждения 23-й дивизии. За Подгайцами, в 4–5 верстах от Литвинува, автомобиль застрял в снегах, и я вынужден был кое-как добраться до места стремления в случайно обгонявших меня розвальнях. В Литвинуве, пока запрягали лошадей, зашел в халупу; в одной половине ютится, забившись в угол ее, потесненная поселившимися солдатиками галицийская беднота — дед, бабушка, отец, мать и несколько ребятишек — исхудалые, бледные, запуганные, глядящие какими-то тенями… В другой, «чистой» половине — заведующий хлебопекарней капитан (из гвардейцев, но «категорный» — врачебной милостью!!) с супругой, одетой по последней моде, чувствующей себя, очевидно, очень весело и разучивающей роль для готовящегося к постановке в дивизии спектакля «Аз и ферт». На столе у них и варенье, и печенье, и всякие деликатесы…

В помещении перевязочн[ого] отряда и обозных — следы вчерашней катастрофы от налетевшего немецкого аэроплана, к[ото]рый выбросил бомбу и жарил из пулемета. А что будет с началом военных действий у нас на фронте? Мне рисуется в ближайшем будущем препоганая для нас перспектива: немцы нас удушат облаками газов и искрошат нас своими адскими орудиями с напущенных на нас целых эскадрилий аэропланов.

Через «Попову гуру» перевалил в Сюлко[852], где расположился штаб дивизии и живет временно исполняющей] должность «комкора» генерал Кордюков[853] — пьянчуга, весьма скорбный головой, но настоящий Левиафан по части половых устремлений — валандается открыто с своей объявленной им «невестой»[854]. И черт бы с ними — пусть бы занимались своими павианскими утехами, если бы не страдало от того дело, но… «невеста» его уж слишком стала вмешиваться в недолженствующие ее касаться сферы деятельности, и главным образом это засилье больно переживается дивиз[ионным] врачом Скворченко — человеком на своем месте вполне. Какое-то проклятие тяготеет над русским человеком: чуть он сделается начальством, почувствует себя «царским слугой» так норовит как можно больше давать себя чувствовать своим подведомственным, и что всего ужаснее — такое явление наблюдается и в среде ученых людей, в среде педагогической и духовной! Садическое стремление к издевательству над подвластными! Сам же возвышается в своих собственных глазах до степени сверхчеловека, давая простор своим хамским инстинктам и самодурству, по чисто животным мотивам беря себе все плюсы своего официального положения и все-все, что только может своим безнаказанным иммунитетом себе сцапать ценой угнетения безответных людей, нищих духом… Созерцаю отвратительную картину суетящихся «крупных и мелких бесов», для к[ото]рых боевой лозунг — не «все для войны», а «все от войны»!! […]

Слухи, что приезжает на фронт «Сумбур-паша» принц Ольденбургский; думаю, что сей сатрап до нашей дыры не доедет; какой расчет ему ломаться по позициям, когда со всеми удобствами он может узреть «блестящий» вид армии в лучшей обстановке, но ближе к своему салон-вагону? […]

26 февраля. Прелестная погода, хорошо накатанный санный путь. Отправился в объезд района 12-й Сибир[ской] дивизии; побывав в Потрох, куда прибыла недавно Ксениинская летучка, в Шумлянах[855], где расположился штаб дивизии, в восточной окраине Ставентына у Ляса Кобыла на высоте 416, где 48-й стрелковый полк в резерве, наконец — у Краснолесья на высоте 437, где на позициях 46-й стр[елковый] полк, составляющий правый фланг дивизии и образующий стык с 23-й дивизией. «Начдив» Архипович[856], хотя и Генерального штаба, но человек весьма скромный, обстоятельный и добросовестный работник — почти ежедневно посещает окопы, где иногда и заночевывает; кавалер двух «Георгиев»; его спартанизм меня пленяет.

В 48-м полку, пережившем нынешней ночью с прочими полками дивизии тревогу по части взрывания всяческих «камуфлетов», «morituri»[857] устроили мне громкий обед с музыкой […]

28 февраля. День моего тезоименитства! Проснувшись ночью, около 2 часов, услышал ужасающую канонаду: палили неистово и из орудий, и из пулеметов, и ружей, и минометов; такой интенсивной массовой стрельбы я не припомню чуть ли не с октября 1916 года. Поздно взошедшая луна светила мне в окно хаты; не хотелось мне вставать и одеваться, ч[то]б[ы] сходить на разведку в штаб; почитавши в постели газету, в 3 я заснул, канонада же без умолку продолжалась. Оказывается, немцы повели сильное наступление преимущественно на полки 12-й Сиб[ирской] дивизии, а также и 23-й. По всему видно, что результаты для нас мало представляются утешительными. О количестве потерь узнаю завтра-послезавтра. […]

Зато получена сегодня в штабе радостная телеграмма о взятии англичанами Багдада! Ура! Успехам наших союзников я радуюсь от всей души, нашим же — нет. Пламенно желаю, ч[то]б[ы] прусский милитаризм был сокрушен, но так, ч[то]б[ы] победителями оказались наши союзники, а не мы; к лицу же полицейской казенной Руси шло бы быть покалеченной для вящего ее вразумления, к чему логически ведет содружество бухарского абсолютизма с темными, нечистыми силами!

А давно ли было, когда Победоносцев[858], говорят, убеждал Александра III[859] в том, что Россия пользуется особенным благоволением провидения, и что исторические законы, управляющие жизнью других народов и стран — неприложимы к России?.. Каким вздором отзывается для меня слюнявый дифирамб нашего поэта, что-де Россию и умом-то нельзя объять, и что у нее какая-то особенная стать (не лошадиная ли над верхом государственных озорников?!), и что в нее можно только верить!..

МАРТ

1 марта. Дождит, с гор потоки. Ночью опять ожесточенная канонада; немцы атаковали на этот раз соседний наш справа 41-й корпус. Пускают убийственные газы, взрывают какие-то там горны, камуфлеты… Более или менее точные сведения о наших потерях людьми надеюсь получить сегодня-завтра; должны быть большими. Позиции свои мы будто бы в конце концов удержали и восстановили свое прежнее положение, забравши в плен всего-навсего двух немцев, и то одного из них тяжело раненного!

Вообще в штабе бравурно-хвастливого настроения победителей не замечается, стараются скрытничать и замалчивать. Без сомнения, в донесениях в армию постараются по принятому обычаю елико возможно передернуть карты в выгодную для себя сторону. Начдивы почтеннейшие Оссовский и Архипович (первому ужасно надоела батальная канитель, а второй, кроме того, и сильно устал) с нетерпением жаждут уйти из этой «грязной истории»; «комкор» же Ступин просил продлить себе отпуск для лечения в Киеве до

15 марта. Мне так понятна психология и тактика этих трех весьма уважаемых мной военачальников, не желающих портить себе в дальнейшем репутации, хотя и по независящим от них обстоятельствам, подобно тому, как опытные и хорошие врачи, оберегая свое renom[860], всячески стараются улизнуть от безнадежного больного, ч[то]б[ы] только он не умер у них на руках! […]

Пришел секретный приказ с фронта с воззванием к солдатам, к их патриотическим чувствам по поводу того, что-де в Петрограде и др. городах внутренней Руси «проливается кровь» и т.д. Приводятся в нем сообщения о возникших забастовках и волнениях. Это обстоятельство и для высших-то чинов в передовом районе было некоторой неожиданностью, объявить же о нем солдатам значило бы подлить масла в огонь… Хотя немного, может быть, поздновато, но одумались и спохватились, что-де не ладно теперь открывать глаза воинам на совершившееся там, в тылу скверное дело, а потому решили пробить телеграфно отбой: приказу сему не давать дальше никакого движения и даже изничтожить.

Передают, что в Петрограде кровопролитие было большое — действовали славные казаки с жандармами, забастовали в нем все заводы. Так крепкая наша власть бесстрашно и мужественно идет вперед… по пути государственного разрушения! Не поздно ли уж будет, если бы теперь политика бесчестного самодержавства пошла на те уступки общественности, к[ото]рыми последняя раньше и была бы, может быть, удовлетворена. Наши благородные союзники, кажется, вправе были бы вызвать теперь к барьеру русское правительство за грубую измену их общему делу.

Мне кажется, что в настоящее время каждая даже самая маленькая вещь у нас намагничена политикой… […]

2 марта. Снеготаяние; погода слякотная. У штабных офицеров идут почти ежедневно поочередно банкеты с усиленным жратвом и возлиянием Бахусу. […] Беседовал с «наштакор» по поводу странной телеграммы с фронта с обращением к солдатам по поводу происшедших событий в Петрограде. По всему видно, что события имели грандиозный характер, что заставили так растеряться и штаб фронта, и штаб армии, ч[то]б[ы] сломать такого большого дурака посылкой столь опрометчиво-легкомысленной телеграммы. Quem Deus decipi vult — dementat![861] Телеграмму эту, могущую служить интересным историческим документом, приказано сжечь при особой комиссии!![862] С целью смягчить содержание этой знаменитой телеграммы ночью пришла новая, пояснительная, что-де убитых в Петрограде было всего лишь двое, а раненых десять человек! В связи с событиями в Петрограде стоит, очевидно, и назначение бывшего главнок[омандующ] его Юго-Западн[ым] фр[онтом] Николая Иудовича Иванова чем-то вроде диктатора, к[ото]рому должны подчиняться все министры. […]

3 марта. […] Вечером распространились между офицерством слухи, что в Петрограде образовалось Временное правительство, во главе его поставлен Родзянко[863], что rex[864] отказался от престола, Протопопов — ранен, что расстреливать мирных жителей в Петрограде войска отказались, а усердствовали в этом отношении лишь казачки наши да утирающая слезы жандармерия. 26 и 27 февраля почти все газеты, кроме рептильных, не выходили. Без крутого переворота не жду я никакого облегчения для страждущей Руси, а в ней еще так много инертных, невежественных, могущих только быть в роли слепого орудия у всякого случайного гипнотизера сгноенных вековым гнетом рабов!.. […]

4 марта. […] 11 час[ов] утра; хотел продолжать свою летопись, как, запыхавшись от радостного волнения, прибегает ко мне д-р Толченов с сообщением о происшедшем в Петрограде настоящем coup d’etat[865] — об образовании ответственного министерства, кроме того — о назначении вновь Верховным главнок[омандующ]им Николая Николаевича. Бросивши все, побежал справиться к наштакор, к[ото]рый подтвердил, что это так и есть, что ночью об этом пришла телеграмма с фронта, к[ото]рая теперь перепечатывается в тысячах экземплярах для рассылки в войска. Очевидно, что произошли в Петрограде слишком грандиозные события, позволившие схватить, наконец, за жабры rex’а[866], ч[то]б[ы] он решился на радикальный шаг. Он действительно отказался было от престола, но вследствие осложнения вопроса из-за престолонаследства ему предложили пока не рыпаться и оставаться на своем троне. Только министерский кабинет образован весь из народных избранников! Ура! Ура! Я от неожиданной радости не могу писать: дрожат руки, не нахожу себе места, ничем не могу заниматься… Весна, политическая весна для России! Теперь, думается мне, не нужны будут пулеметы в России, к[ото]рые расставлены были там по каждому участку; теперь их можно будет везти сюда на фронт, а с ними и всю неустрашимую нашу полицию! Князья Львовы[867], Милюков, Керенский[868], Мануйлов[869], Терещенко[870], Шингарев, Годнее[871], Гучков, Коновалов[872], Некрасов[873] — вот истинные наши народные министры!.. Ура!.. Ура!..

Готов кувыркаться! Все мы ходим теперь именинниками. Теперь можно сказать, что «слава Богу, у нас имеется даже парламент». Полицейски-приказной режим, постыдно сгнивши, рушился. Пролилось много крови, ч[то]б[ы] раздавить эту гнусную гадину; теперь всякий из нас будет проливать кровь уже с определенным сознанием — за матушку-родину! Rex’a[874] же — Господь с ним, пусть продолжает его охранять единственный из оставленных прежних министров — Фредерикс, мы против этого ничего не имеем. Молодежь наша за обедом смело заявляла, что-де пусть он остается, пока его не повесят! Не будет теперь правительства из разбойной банды!

Немцы сегодня утром вывесили пред нашими окопами большие плакаты, гласившие: «Всех ваших министров посадили в тюрьму и повесили!» С течением времени последовательно было бы приняться за обновление нашей военной бюрократии, представляющей собой точный слепок с только что рухнувшей гражданской власти со всеми ее замашками, навыками и язвами. Вечная память и царствие небесное недавно убиенным в Петрограде, ценой своей жизни двигавшим ответственное министерство, и да благословит Бог труды нашей новой власти, принявшей на рамена свои, скрепя сердце, тяжелое бремя — из хаоса создать в короткое время порядок. Спасибо японцам, даровавшим нам Государственную] думу, немцам же спасибо — за дарование парламентаризма!

Русь-матушка демократизируется. Интересны теперь будут газеты. Интересен вообще исторический момент. Керенский — «трудовик», к[ото]рого недавно только Протопопов[875] решил привлечь к ответственности за произнесенную им речь в Государственной] думе по 102-й ст[атье] Уголовного] уложения… Керенский теперь министр!! Какой-то сон… Темные реакционные смрадные тучи должны теперь рассеяться; черви, развившиеся в загнившем государственном организме, должны подохнуть… «яко тает воск от лица огня»…

Мой милый собеседник официант Егор высказался, что-де теперь «христианам-то будет получше, а господам, пожалуй, похужей». Ночью ожидается получение из штаба армии большущего манифеста, подлежащего распубликованию; кто знает, может быть, что скомпрометированный наш теперешний «самодержец» совершит благоразумный акт, если откажется от престола. «По несоответствию» должен быть «отчислен в резерв чинов», только какого округа? Самое бы лучшее — на французский фронт! Завтра узнаем. А какой чудный момент для «самодержца» представлялся 6 декабря, если бы он добровольно «даровал» то, что принужден был даровать теперь! История бы увенчала его ореолом славы!

Отмечаю, что Николай Николаевич пользуется среди нижних чинов и офицерских (не высшего ранга!) большой популярностью. Я лично признаю в нем лишь силу воли и решительность, но никак не силу разума и стратегических талантов, как бы он ни «осенял себя крестным знамением»!

5 марта. От нервной взбудораженности вследствие свершившихся грандиозных событий плохо спал ночью; все мерещилась радостная картина: «На Святой Руси петухи поют — скоро будет день на Святой Руси!..» Хожу с припрыгиванием от радости.

До самого почти вечера ожидали получения приказа с высочайшим манифестом. «Самодержец» действительно отказался от престола… Предстоит всенародное голосование, и в Учредительном собрании установят образ правления и новые основные законы. О, Боже мой, прямо кружится голова от тех великих событий, пред лицом коих приходится теперь стоять. Боюсь смуты в том отношении, что во всеобщем, прямом, равном и тайном голосовании не может в настоящее время принимать участие та масса людей, к[ото]рая теперь на театре военных действий; создается таким образом почва для мощных агитаций с крайнего левого или правого фланга. Как красиво звучит выражение в манифесте: «…Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа!» Значит, легко может случиться, что в скором времени может быть у нас объявлена и республика?! Страшно подумать. Довольно было бы пока и одного парламентаризма!

[…] Передают, что Штюрмер, Горемыкин, Протопопов, Щегловитов[876] и многие из деятелей мрачной эпохи — кто арестован, а кто убит[877]. Офицерство во всех падежах ликующе склоняет слова «свобода» и «гражданин»… Цены будто бы на многие продукты в России уже значительно пали! Каждый теперь должен ближе чувствовать интересы своей родины [и иметь] больше готовности жертвовать собой ради только [н]ее, а не каких-то идолищ поганых. То, чего добилась теперь, наконец, исстрадавшаяся, измученная наша Русь, даже если бы и проиграна была кампания, — все же останется выше всяких побед на поле брани: лучше не владеть Константинополем, да иметь приличный образ правления, чем с Константинополем, да остаться при бухарском «самодержавии»! Земли у нас и без того много, неисчерпаемы источники природных богатств — дайте теперь только свободу жить каждому!

Немцы сегодня утром выставили новый плакат: «Царь отставлен…» Третий день не получаем ни московских, ни петроград[ских] газет; «Киевская» же «мысль» второй день (1-го и 2-го числа) выходит на полулисте тощего содержания.

Мне жаль Николашу[878] как частное лицо, но как лицу, облеченному дискреционным, ответственным «noblesse…»[879], ему теперь бы подобало занять место рядом с Сухомлиновым и проч. государственными изменниками — с его супругой! Сколько за его царствование погублено было жизней лучших людей земли русской!! Будет актом большой справедливости, если бы их постигла судьба Людовика и Марии-Антуанетты[880]! Им слишком много было дано, ч[то]б[ы] многое с них и взыскать.

6 марта. Плохо спал… Чувствую себя живущим в какой-то фантасмагории всего совершающегося теперь в России. Вышло так неожиданно гладко, операция отсечения гангренозного нароста — разыграна, по-видимому, к[а]к по клавишам на рояле… Хвала и честь нашим народным избранникам! Мы теперь как будто вылезли из говенной ямы, повымылись и надели чистенькое белье. Созданная обстановка позволяет каждому сладко чувствовать себя — граж-да-ни-ном! К сожалению, еще очень и очень многие не понимают в полном объеме драгоценного значения этого золотого слова: слишком уж еще глубоко въелась в их организм эта смрадная, смердящая протрава свергнутого режима. Россия теперь сделалась для меня вдвойне дорогим отечеством, не хочу я теперь экспатриироваться; теперь я искренне и от всей души желаю ей всяких побед и одолений над германцами, и буду в этом видеть торжество демократизма над абсолютизмом. С нами Бог! Самый могучий и страшный внутренний враг России сражен, остается — лишь внешний; борьба значительно облегчилась. Ура! Каким-то кошмаром представляется картина проклятого прошлого, это — история многодесятилетней войны русского народа и общества с «императорским» правительством и всей царской бандой, чувствовавшими себя экстерриториальными, самовластными чего-их-нога-хочет расправителями-мародерами над несчастной страной. Говорят, что в числе властной сволочи арестован и смиренный каверзник Питирим… Арестованы будто бы вся жандармерия и полиция… «Охранные» дела сожжены… Теперь против германцев можно сорганизовать могучую ударную группу человек эдак в 200–300 тысяч из оставшихся для внутренней России в ненадобности всяких урядников, стражников, полициантов, охранников, жандармерии. Не будет теперь в России «крамольников»; разве только поползет придавленная теперь гидра черносотенников, да и она, пожалуй, увидевши, что ей некому теперь служить, — сгинет, Бог даст, естественной смертью. Ура! Ура! Ура!

Весьма разно и своеобразно воспринимают смысл манифестов наши солдатики… Много еще темноты в серой массе. Передают, что кто-то из мужичков так выразился с сокрушением сердца, что-де был среди нас настоящий человек, к[ото]рый достиг до престола (разумеется — Распутин!), да и того-де убили!!! Среди «землячков» курсируют слухи, будто какая-то гимназистка уже убила Вильгельма! Из окопов немцы кричат: «Нет у вас царя!» Им на это с руганью отвечают наши: «Ничего, зато есть у нас Николай Николаевич! А если его не будет, то выберем своего, еще лучшего!» […]

7 марта. Какая красота, какое благородство, что великий князь Михаил Александрович] отсрочил свое согласие на престол до решения Учредительного собрания на основании общего голосования! Я все сомневаюсь, созрела ли масса к восприятию республиканского режима; боюсь, как бы не случилось того, что бывает с человеком, к[ото]рого из глубокого кессона, из-под давления нескольких атмосфер сразу вытащить на вольный воздух: как бы не лопнули у него кровеносные сосуды!.. […] Есть еще мастодонты у нас в штабе — из земских начальников, полиции, да и сам «наштакор», к[ото]рые недовольны (скрыто, конечно) всем случившимся. «Наштакор» даже злопыхательно набросился на солдатика, читавшего последние известия в «Киевской мысли», стараясь вразумить его, что-де за «эту свободу» он еще может «всех этих подлецов» перевешать! Должен отметить, что сей муж, как и все жестокие дикари, первогильдейный трусишка!

[…] К обеденному времени получены были киевские газеты от 4 марта. Сплошное очарование! Керенский рассылает циркуляры и подписывается: «Член Государственной] думы, министр юстиции гражданин Щеренский]». Только странно, что в газете имеются еще лысины; или не хотят нас, граждан, сразу сильно накаливать, а лишь постепенно, как производят заковку стали?! Как бы то ни было, но на гнусном самодержавии вбит осиновый кол, и на веки вечные! Только насчет республики все же таки следовало пообождать: уж больно мы еще в массе готтентоты!

Офицерство из кадровых держиморд и военной аристократии с плохо скрываемой злобой взирает на предстоящую необходимость обращения с солдатами как с людьми. Настроение солдат — превосходное; многие из лежащих в лечебных заведениях просятся на выписку, говоря, что они теперь знают, ради чего им придется жертвовать собой. […]

С умилением читаю, как распоряжением «министра юстиции гражданина Керенского» выпускаются теперь борцы за свободу из всех узилищ и «из глубины сибирских руд». Попы в смущении, как им теперь вести богослужение, чуть ли не на ³/₄ состоящее в молениях о самодержавнейших и благочестивейших!! Говорят, митрополит Макарий ответил попам: молитесь-де как знаете…

8 марта. Все мы поглощены захватывающим интересом совершающихся на Руси событий; толпимся спозаранку у канцелярии штаба и с нетерпением ожидаем приходящей почты. Только что получена телеграмма от «военного министра Гучкова», реформирующая форму официальных обращений офицерства к солдатам и солдат к офицерству; приказывается отныне называть солдата на «вы» и проч.; для меня лично переход к отношениям мне подчиненных лиц на основании «прав человека и гражданина» совершается не только безболезненно, но даже и незаметно: каков был я всегда раньше к ним, таковым я остаюсь и теперь согласно новому правопорядку; не та реакция к этим новшествам — преимущественно к обязанности «выкаться», а не «тыкаться» с солдатом — у гг. офицеров кадрового состава, чувствующих себя в самом затруднительном положении перед вопросом, как это они теперь не только не могут позволить себе какого-либо Фильку обложить по матушке[881], но даже и назвать его на «ты». По моему убеждению, с распоряжением (да еще телеграммой!) о «выканье» с солдатами слишком поспешили; уж не настолько этот вопрос существенный и первоочередный; но видно здесь давление оттуда, из Питера, со стороны сознательных партий рабочих. Я советовал офицерам, не могущим солдату говорить «ты», самое лучшее — выпить с ним на брудершафт!!

Мои генералы Степанов и Ивашинцев уж очень недовольны переменой режима; не думаю, ч[то]б[ы] таким же оказался и «комкор», к[ото]рый должен скоро прибыть из Киева[882].

Незаметно, ч[то]б[ы] солдатики тосковали по отсутствию царя; видно, «совсем наоборот». Никак не ожидал я, ч[то]б[ы] идея царизма так слабо держалась в народе. Несомненное здесь влияние 1905 г., особенно же — распутинской эпопеи и прочих императорских непотребств. История скажет больше спасибо «Григорию Ефимовичу», что он так ускорил падение ненавистного России режима! Нет теперь проклятого «припадания к стопам» и «повержения к стопам»!..

Очень хорошо, что Учредительное собрание отложено до окончания войны, когда можно будет установить новый плебисцит. Относительно вводимого обращения к солдатам на «вы» многие из них мне говорили, что это нисколько не должно отразиться на подрыве дисциплины; найдутся-де, пожалуй, «вислоухие», но им-де разъяснят более развитые товарищи. Дай Бог! К окончанию войны, мне думается, что народная мысль достаточно будет подготовлена и к вотированию республиканского режима. Сразу-то он и мне показался страшным! Солдатики говорят, что-де теперь, если мы и вперед не пойдем на германцев, то, во всяком случае, удержимся в своих позициях. Пошли, Господи! Уж очень, между прочим, понравилось солдатикам сообщение в газетах, как Курлов, с целью скрыться, переоделся в прачку!

В свое время, вероятно, приступят к ликвидации кабинетских и удельных земель. Взяли под надзор и [великую] княгиню Елизавету Федоровну, эту «смиренную» инокиню, распределявшую ответственные служебн[ые] должности своим прихвостням-холопам. […]

9 марта. […] Сегодня «наштакор» в присутствии солдатиков, услуживающих в нашей столовой, с кислой улыбкой так цинично и бестактно выразился: «…Ну что же, будем теперь называть нижних чинов на “вы”, но с непременным прилагательным “с…а ваша мать”». Я от конфуза перед солдатиками готов был провалиться, к тому же его одобрительно поддержал и бывший с ним адъютант из земских начальников] Байдак, добавивши, что-де так даже и во Франции делают, да еще с придачей в морду!! О, Боже, как грубы и неразвиты у нас еще и офицеры генерального штаба! Чем они не погромщики и не провокаторы? В беседе со мной потом Егор очень здраво мне заметил по поводу гнусной выходки «наштакора»: «Вот видите, вашество, вы все высказывали опасение, как бы обращение сразу на “вы” с солдатами не вызвало среди нек[ото]рых из них неправильного понимания своих отношений к офицерству; это, конечно, может случиться лишь у небольшого количества среди нас — лишь у “вислоухих”; теперь вашество сами изволили видеть, что “вислоухих” достаточно и среди офицерства!» (sic!) […]

10 марта. […] Солдатики наши («кобылка», как их называет офицерство) в своем понимании нового режима связывают его неразрывно с нарезкой им землицы, да с замирением. Входящее в обиход обращение с солдатами на «вы», вижу, будет иметь для них хорошее воспитательное значение: не только их, но и офицеров заставит несколько призадуматься и подвинет их к лучшему самопознанию; известное дело, что сначала хотя бы механическое, внешнее выражение внутренних эмоций и всяких благородных чувств и понятий, не имеющихся пока в наличии, с течением времени ведет к рождению этих чувств и понятий. Какой-то большой человек правильно сказал, что заставьте неверующего молиться Богу — и он, в конце концов, сделается верующим. […]

11 марта. Подморозило. Получена телеграмма от военного министра Гучкова совсем панического содержания о том, что-де немец, узнав о происходящих в России событиях, спешно стягивает свои силы на Северн[ый] фронт, решив нанести удар Петрограду и т.д. Не следовало бы так уж явно обнаруживать своего нервничанья! […]

Принимали сегодня при торжественной обстановке присягу на верность «богоспасаемой Российской державе и благоверному Временному правительству». Поп несколько раз сбивался в молитвословии и упоминал пресловутых «царя и веру…» Нек[ото]рые из солдатиков вздумали было повесить на шапки красные тряпочки, но «наштакор» приказал их снять.

Воинство наше на позициях, особенно из высших чинов, критикует опрометчивые-де действия Временного правительства и преимущественно Керенского, слишком уж будто бы взявшего сторону рабочих партий: отмену, напр[имер], полевых судов, введение в обращение с солдатами «вы» вместо «ты» и проч. Много в этой критике есть и справедливого, на мой взгляд, подлежащего осуществлению не сразу вдруг, под громом орудий, а немного бы погодя. Смута в умах большая. Офицерство в большом опасении насчет возможности поддержания надлежащей дисциплины в войсках. Все несчастье, конечно, в том, что солдатская масса в общем довольно темна и слишком узко понимает интересы и самую идею родины: с точки зрения лишь интересов своей лично хаты и интересов своих персонально. Какие-нибудь вятичи, мордовцы и им подобные смотрят совсем зверями, говоря какое-де им дело до последующих поколений, и что-де до их хат так далеко, что немец до них никак не дойдет. Так мало еще среди серой массы настоящих граждан, проклятый изжитый режим придавил и вытравил у нее здравое человеческое сознание. Офицерство не рассчитывает на боеспособность вверенных ему людей, к[ото]рые-де храбры, пока они имеют возможность теперь манифестировать в тылу! Становится жутко и боязно за живой боевой инструмент, к[ото]рый до сего времени как-никак, но все же был слажен и собран в своих составных элементах, а теперь как бы он совсем не расшатался и окончательно не разладился. Слишком уж малым нравственным авторитетом обеспечил себя наш командный состав перед солдатами, держа до сего времени всегда себя очень далеко от них и привыкши к спайке с ними лишь благодаря одной только палочной дисциплине, заставлявшей нижних чинов служить только за страх[883]. Не лучше ли было бы для данного момента в деле управления боевыми массами здесь на фронте, если бы Михаил Александрович[884] не отказывался от престола до времени создания Учредительного собрания?!

Загадочным представляется поведение главноком[андующ]его Западным фронтом генер[ала] Эверта; как бы он не явился единомышленником подлеца Воейкова[885], советовавшего Николаю II для спасения трона открыть для немцев минский фронт! […]

12 марта. […] Переживаю медовые дни нового миросозидания — российского возрождения! Теперь мы, россияне, на к[ото]рых наши культурные союзники вправе были смотреть брезгливо, делаемся равными среди них. Уж не будет теперь наш ex-бухарский режим находиться в кричащем противоречии с возвышенными освободительными началами, из к[ото]рых сложилась для союзников наших идеология текущей войны! Союзники наши уже не будут теперь в компании с «дурным обществом»… «Самодержавие» проклятое, как ни на какую из живых сил не опиравшееся, довело себя до логического конца: навеки сгинуло в атмосфере смрадных газов. Немецкие социал-демократы уж говорят, что-де теперь «надо учиться русскому языку» и вспоминают слова Бисмарка: «…Русский человек медленно запрягает, да быстро едет!»

[…] Из газет вижу, что еще 5 марта в г. Витебске, где пребывает начальник Виленского военного округа генерал Зуев (мой бывший корпусной командир) — жандарм до мозга костей! — так до означенного числа еще не были распубликованы телеграммы от Временного правительства! Неужели он, сукин сын, опаснейший для нового режима получеловек — не будет арестован?! Не имею пока средств как-нибудь предупредить о нем наше благородное правительство. Воспользуюсь на днях оказией, ч[то]б[ы] выслать из Киева письмо Керенскому. […]

Стараюсь всячески внушить гг. офицерам быть психологичными и соблюдать большой такт в обращении с солдатами. Привожу им наглядный пример того, как должен был бы родитель вести себя по отношению хотя к своему сыну или своей дочери, вздумавшим бракосочетаться вопреки совету его с личностью, не отвечающей вкусу родителя; из любви к детям и ч[то]б[ы] сохранить с ними дружбу, необходимо родителю post factum[886] оказывать детям сочувствие и хотя бы со скреблением кошек на душе, а надо все же стараться радоваться их (детей) радостями. Так и в поведении офицеров к солдатам! […]

13 марта. Снег еще держится. Под ногами слякотно. Около полудня прояснилось небо и заликовала земля.

Солдатики прилегающих к Завалуву районов после принятия присяги новому правительству устроили неописуемую по проявленному душевному восторгу манифестацию: все явились с красными розетками и ленточками, с красными флагами и аншлагами, на к[ото]рых красовались золотые слова: «братство», «свобода», «равенство»; выдавался большой черный аншлаг с белыми буквами на нем: «Вечная память павшим в борьбе за свободу». Стали произноситься зажигательные речи, в к[ото]рых проклинался старый режим и благословлялся новый; выступали ораторы из офицерства, из солдат, прекрасную речь сказал мой фельдшер Устюгов: при Владимире Свят[ом][887], говорил он, славяне стали креститься, предварительно сваливши идола Перуна, теперь мы свалили-де проклятую царскую власть и пр. в этом роде. Штабной офицер из артиллеристов георгиевский кавалер Геймовский[888], ставши под красное знамя свободы, воодушевленно произнес проклятие монархизму всякому — и ограниченному, и неограниченному — и провозгласил: «Да здравствует российская республика!» Качали солдат, качали офицеров, целовали друг друга как на Пасхе[889]. Затем манифестанты[890] большой массой под непрекращавшиеся звуки «Марсельезы», чередовавшиеся с пением «Вы жертвою пали…», двинулись далее. Ликование народное продолжалось до поздней ночи. […]

14 марта. День серенький (метеорологически, конечно!). Ко вчерашним манифестациям: прошли они в собравшихся командах при штабе очень гладко, офицерство наше — выросло и преобразилось, стало другими людьми! Из категории даже держиморд ведут себя преблагородно. Но трусишка генер[ал] Степанов, «наштакор», был в большом волнении и не знал, какой тон взять, рано до сбора команд постарался уехать, но потом как будто сообразил, что выйдет неловко, и возвратился в разгар всеобщего душевного подъема, когда процессия уже тронулась; он растерянно скомандовал встречной массе возвратиться на прежнее место и стал ей держать свою речь, весьма сумбурную, в духе «нельзя, с одной стороны, не сознаться, а с другой — не признаться».

Преступники: штаб 19-й Сиб[ирской] дивизии, стоящий возле — в Яблонувке[891], только лишь вчера заблагорассудил объявить акты и распоряжения Временного правительства! До последнего момента там приказывали еще петь «Спаси, Господи…» Были случаи мордобития! Возникло глухое волнение среди солдат… Процессию нашу встретили холодно. Преглупо держит себя командир саперного полка Газенко, никак еще не могущий умственно переварить всего совершившегося и, наряду со всей военной заскорузлой бюрократией, страдательно воспринимающий веления народной воли вместо свалившейся и захлебнувшейся в своих собственных экскрементах воли «самодержавной». Эта разновидность людская до такой степени поросла коростой прежнего режима, что не способна чувствовать сплошного теперь гимна воскрешения России! Когда для всех стало ясней ясного, что «король был голый»; так испакостить идею монархизма в столь наглядной для слепых и умственно тупых форме, кажется, и предумышленно нельзя было, как вышло это по железному закону логики вещей само собой. Как хорошо, что нет водки; без нее вышло ликование истинным нутром, и без безобразий. 

Организуются среди офицеров и солдат разные комитеты; вчера они мнением положили послать приветственные телеграммы Рузскому, Брусилову, Алексееву.

В шествии я не принимал участия — и некогда было, да и было очень грязно. А солдатики, говорят, меня, оглядываясь, искали, спрашивая, где наш «дедушка» (канальи!!), чтобы качать. На лицах у всех выражена сила достоинства и счастливой удовлетворенности.

Арестованный мандарин старого режима генерал «от кувакерии» Воейков уверяет, что приписываемые ему корреспондентом слова перед отречением Николая — «надо открыть минский фронт, чтобы немцы проучили русскую сволочь» — принадлежат-де не ему, а его венценосному собутыльнику, находившемуся в обычном состоянии сильного опьянения. Как характерно третирование вообще всего русского народа «русской сволочью» со стороны не одних этих двух выродков, а и всей правившей издевательски до недавнего времени Россией разбойничьей камарильи, не только стоявшей непосредственно у «двора» (хуже, чем скотного!), а и прочей, как гражданской, так и военной бюрократии! Вечное вам, сукины сыны, проклятие! […]

В канцелярии, к[ото] рой заведует ex-полицмейстер штабс-капитан Иванов, красуется поставленное красное знамя с надписью: «Свободы — выше жизни!» А много еще темных душонок, к[ото]рым так трудно переродиться для наступающего Царствия Божия на Руси!

После обеда полил дождь, смывший почти весь снег с земли. Пришло известие, что Николай Николаевич, «принявши присягу Временному правительству», сложил с себя верховное командование армиями. Дорожка скатертью! Пусть остальные гг. Романовы последуют хорошему поведению этого сумасбродного алкоголика! Да сгинут все эти паразиты царствовавшего дома, и дорогу вперед всем народным талантам!

15 марта. День теплый и ведренный. Московские и петроградские газеты приходят неаккуратно. «Русский инвалид» — неузнаваем: совсем стал республиканской газетой!